Нина Габель этюд Первая любовь
Как же медленно идёт урок. Софья Сергевна чертит на доске треугольники с острыми и тупыми углами. За окном большими хлопьями падает снег, медленно, словно в фильме про любовь. На стадионе второклашки пытаются кататься на лыжах, но всё время падают.
В прошлом году мы так же мучались, пока не научились. Не люблю лыжи, особенно на физкультуре. Для удовольствия, я бы ещё покаталась, а бегать как пони по кругу, неинтересно.
- Филипова к доске!
Окрик сбивает мысли. Все, почему то, смотрят на меня. А я - на руки, они синие и липкие.
- Софья Сергевна, у меня ручка потекла, можно выйти?
Показываю грязные ладони.
- Иди уже. Настя - тридцать три несчастья.
В коридоре тихо и слышно как гудит воздух.
От ледяной воды сводит пальцы. Зачем делают два крана, если вода только холодная.
- Чё, не отмывается?
В дверях стоит Борька Зуев.
- Это женский туалет, тебе сюда нельзя.
- Не парься, я, может, помочь хочу. Чернила надо бензином или ацетоном драить.
- А у тебя что, бензин есть?
- Полюбэ. У отца, в машине, полный бак.
- И как это мне сейчас поможет?
- Непруха. Может, у тя ацетон есть? У меня сеструха ацетоном когти смывает.
- Есть. Только дома.
- Да, засада.
- Так, что это за собрания в туалете?
К нам спешит уборщица, баба Тоня.
- А ну марш отсюда, обормоты.
Мы послушно идём в класс.
- Лафа тусить, пока все зубрят?
- Ага.
- Завтра повторим?
- Только если теперь ты будешь в чернилах пачкаться.
- Замётано. Давай иди ты, а я потом. А то спалимся.
Захожу в класс. Васильев увлечённо роется в сумке, Свиридова остервенело листает учебник. Не вовремя я вернулась. Софья Сергевна выбирает жертву в журнале.
- К доске пойдёт…
Она поднимает голову.
В передаче рассказывали, что нельзя смотреть голодному хищнику в глаза, но теперь уже поздно.
- А, Филипова. Ну что отмыла?
- Не совсем.
- Ну ладно, дома домоешь. А пока иди к доске и реши нам эту задачу.
Теперь ещё и мелом перепачкаюсь, да, день удался. Пытаюсь разобраться в закорючках на доске. Но тут звенит звонок. Спасена! В класс просовывается голова Зуева.
- Ребя, айда в столовку!
Софья Сергеевна уходит и класс тут же становится похож на бурлящий суп. Ребята носятся, как ошпаренные, толкаются, налетают на парты, выплёскиваются в коридор.
Я прислонилась к стене, что бы не снесли. Сумасшедший дом. Не люблю перемены.
Девочки поправляют причёски и, сползшие колготки. Наша воображала, Людка Репина, достала помаду и красит свои тонкие губы. Было бы что красить.
В классе остались одни девочки, и она опять начинает выпендриваться, словно королева красоты.
- Видели, как Борька на меня пялился весь урок. Просто все глаза проглядел.
- Точно влюбился.
- Влюбился, точно!
Она лыбится, щурит маленькие глазки и задирает нос. Это бесит.
- Насть, ты в столовку идёшь?
- Нет. Я деньги дома забыла.
- Ладно, тогда мы ушли.
За окном, всё ещё идёт снег.
Борька в классе самый крутой. Летом ему старший брат дал мопед. Он гонял, как ненормальный. Въёхал в мусорный бак и потом в больнице с сотрясением лежал. Теперь он звезда школы. Он и вправду ничего, сильный. Парни его бояться, но девчонок он никогда не обижает. В такого можно влюбиться.
- Чё одна сидишь?
И чего он тут забыл. Вспомнишь черта – вот и он.
- Нравится и сижу.
- Странная ты.
Он кладёт передо мной конфету и вылетает из класса. Нужны мне его конфеты. Я их вообще не люблю. Из коридора притащилась Людка в окружении свиты.
- Ой, мои любимые конфетки, угостишь?
Я разворачиваю фантик и запихиваю конфету в рот.
- Последняя.
Она хмыкает и отходит. До урока пара минут и в класс заваливают мальчишки. Васильев перемазанный в шоколаде довольный развалился на стуле.
- Геночка, - сюсюкает Людка, - откуда у тебя шоколад?
- Так это. Зуев всем раздаёт. У него, это, типа, днюха сегодня.
В класс заходит Борька. Ребята обступили его, как папарацци знаменитость. Репина пищит своим тоненьким, голоском.
- Боречка, поздравляю тебя с днём рождения!
- СэПэСэ.
Зуев проходит мимо Любки, и садиться на своё место. Наша звезда поджала губы, так что они совсем исчезли. В класс входит Софья Сергевна. Теперь Репке остаётся только пыхтеть от злости. Так ей и надо. А день не такой уж ужасный.
Значит у Борьки день рождения, а я не поздравила, да ещё и нагрубила. Последним сегодня урок труда, надо будет сделать ему открытку. Только смогу ли набраться смелости подарить.
День тянется бесконечно. Наконец, начался последний урок.
Какую открытку сделать? С цветочками – по девчячи, с машинками – как то по-детски, с сердечками, ну это Людкина тема, она их везде лепит.
Может выбрать голубой картон, по диагонали полоски радуги а внизу слова – Пусть мечты сбываются.
Получилось простенько, но мило. На обороте написала – Поздравляю с днём рождения. И внизу – Настя.
Вот и звонок. Пока я складывала портфель, все ушли, и Зуев тоже ушёл. Вот и хорошо, не придётся совершать подвиг.
Этот растяпа, забыл пенал. Может оставить открытку на парте? А если кто-нибудь увидит, ещё подумают, что влюбилась, потом вечно доставать будут. Нет, лучше не оставлять. И что тогда, выбросить? Жалко.
В класс забежал запыхавшийся Зуев.
- Запара, пенал забыл, а ты чё домой не валишь?
Ладно, рискну.
- Вот. Поздравляю тебя с днём рождения!
Я протянула открытку. Он удивлённо уставился, потом улыбнулся так, что серые глаза засветились огоньками, подошёл и чмокнул в щёку.
- Спасибо.
Я никак не могла придумать, что ему ответить. Он схватил пенал и выбежал из класса.
Щёки горели огнём, особенно та, к которой он на секунду прикоснулся губами.
- Это ты, странный.
Нина Габель Этюд Вор
«Мама и папа простите меня. Я выхожу из игры.
Да, системник отдайте Мите. Всё, пока.
Ваш Димка»
Обычная трёхкомнатная хрущёвка, соты-комнаты и малюсенькая кухня. Мы с Димкой соседи, но я был здесь всего два раза, Димыч помогал мне разобраться с компом. И теперь, в третий раз, я здесь на его поминках.
В крохотной зале накрыт стол, тесно рассажены гости, четыре девушки, неужели все его бывшие. Одну я знаю, лично не знаком, но встречал на районе, симпатичная. Два парня, вроде одноклассники, видел их на классной фотографии брата. Напротив меня сидит Димкина бабушка, она медленно ковыряется в своей тарелке, откладывая в сторону изюм из рисовой каши. Парни налегают на водку, почти не закусывая. Девушки изподтишка оглядывают друг друга, кривят красивые губки.
Эх, Димка, счастливчик, проноситься в голове, и тут же отдёргиваю, какой счастливчик, если лежит в деревянном футляре накрытый горкой земли. Лицо заливает краской, осторожно вытискиваюсь из-за стола и иду в туалет. Дверь в кухню приоткрыта, оттуда доносятся голоса Димкиных родителей.
- В квартире так много чужих людей, зачем они тут, никто из них не вернет нам нашего мальчика.
- Перестань уже, какой он ребёнок, ему было двадцать пять, взрослый кабан.
- Не говори так, ему было всего двадцать пять, и он убил себя, я теперь не смогу спокойно спать.
- Всё, кончай истерику, этим ты его не вернёшь, выпей корвалолу или ещё чего-нибудь и успокойся.
Я быстро выскальзываю из коридора обратно в зал, втискиваюсь на своё место, стараясь не на кого не смотреть. Время течёт медленно, не терпится уйти домой, аппетита совсем нет, алкоголь я не пью, и мне остаётся только рассматривать обои в цветочек и паутину в углу над шкафом.
Когда я рассказал старшему брату что пойду на похороны, он хмыкнул, что он к этому хмырю ни за что не пойдёт. Странно, помню, когда я учился в младшей школе, они были не разлей вода, брат тогда встречался с Катей, и они втроём вместе готовились поступать в Бауманку. Но, потом Димка перестал к нам ходить, и Катю я больше не видел. Она мне нравилась, всегда приносила киндеры. Я как то спросил брата про неё, но он только буркнул про не моё дело и хлопнул дверью.
Бутылки опустели, и парни засобирались по домам. Может и мне уйти, но, как-то неудобно так сразу. На комоде стоит Димкина фотка с траурной чёрной лентой. На фотке он улыбается, и, кажется, что его забавляет весь этот спектакль, отыгрываемый в его честь. В комнату вернулись родители, мать заплакана, отец хмурый. Они садятся во главе стола и оба, не глядя друг на друга, хлопают по рюмке водки.
- Митя, ты, когда будешь уходить, зайди в Димину комнату, он просил, что бы ты забрал его компьютер.
Я снова заливаюсь краской, мне, отчего-то, хочется провалиться сквозь землю, но я только киваю, а Димкина мать наливает себе рюмку водки, выпивает и начинает рыдать в голос. Димкин отец подхватывает её и почти выталкивает из комнаты.
Голова идёт кругом. Я больше не могу здесь находиться, не важно, как это выглядит со стороны, я не прощаясь, покидаю злополучную квартиру. Затхлый воздух подъезда становиться живительной прохладой после атмосферы отчаяния и сумасшествия. Я ещё никогда не курил, брат сказал, что башку оторвёт, если узнает, но сейчас, наверно, выкурил бы целую пачку.
Наши квартиры напротив и я иду домой. Хорошо, что сегодня будни и все на работе. Не хочется никого видеть, ни с кем говорить. Она мысль крутиться в голове. Из-за чего он сделал это? Последний раз я видел его неделю назад. Тогда я поздно возвращался из школы, после дополнительных занятий по химии. Мои родаки лелеют надежду, что я поступлю в Бауманку, как и брат. Но, боюсь, их надеждам не суждено сбыться. Настроение у меня в тот день было ни к чёрту. Димка стоял на площадке и курил, у ног приютилась наполовину пустая двухлитровая баклажка с пивом. Я ни разу не видел его пьяным, они с братом всегда соревновались, кто больше отожмётся или подтянется, и оба никогда не употребляли спиртного, даже на новый год, но, в тот раз, он еле стоял на ногах.
Я спросил как жизнь, ожидая услышать стандартный ответ, типа «нормально, чувак», а он вдруг указал мне на дежурный стул, что стоял тут для курильщиков, и попросил посидеть с ним. Стул был пыльный и я не решился сесть.
- У тебя есть девушка? – начал он.
Я отрицательно мотнул головой. Признать вслух, что у меня нет девушки, не хотелось, словно это сделает меня ещё более жалким, чем я есть. Мне уже семнадцать, но у меня ещё не было девушки. Я даже ни с кем не целовался. Если бы об этом узнали одноклассники, они бы гнобили меня до конца школы. А он даже не улыбнулся, а как то сочувственно спросил.
- А почему?
И меня прорвало.
- Я задрот, весь день сижу в компе, режусь в игрушки, у меня нет бабла и тачки, и никогда не будет, потому что я дурак и вряд ли поступлю в универ, а даже если и поступлю, стараниями родителей, без блата нормальную работу не найти, к тому же, сам я не Брэд Питт, да и вообще всё это геморно, а я не хочу заморачиваться. Мне и так хорошо.
Тут он рассмеялся, я захотел уйти, но он остановил.
- Извини. Всё, что ты говорил, не имеет никакого значения. Посмотри на меня. Я бросил школу в выпускном классе. Полгода недоучился. В универ не поступал даже. Всё, что я могу, это копаться с компами. Работа у меня бывает от случая к случаю. Мне четвертак, и у меня нет никаких перспектив в этой жизни. И внешне я тоже не Джонни Дэпп. Во мне ничего нет, ну разве что ямочки на щеках. Знаешь, сколько у меня было девушек? Представь число и умножь на два. Нет, лучше на три. И все красотки, заметь, и умные. Я не люблю глупых и страшных баб. Хочешь знать, как мне всё это удаётся?
Он приложился к горлышку и долго втягивал в себя влагу большими глотками, выжидая драматическую паузу. Я мог бы уйти, но возможность узнать секрет, остановила меня. Я часто видел, как он шёл к себе домой с новой девушкой. Иногда это была девушка с нашего района, иногда незнакомая, но все они были очень красивы, и меня всегда мучил вопрос, как он умудрялся их заинтересовать. Я переминался с ноги на ногу, и ждал, пока он закончит пить.
Он оторвался от бутылки, только когда она опустела. Он медленно сел на ступеньки и вяло рассмеялся.
- Сейчас ты узнаешь секрет гуру. Садись и слушай юный падаван.
Я послушно сел на стул.
- На самом деле, всё элементарно. Не важно, что ты думаешь о себе. Как себя оцениваешь. Всегда выбирай товар самый высокой категории. Спрашивай, чем ты можешь помочь. Делай что-нибудь для неё. Что-нибудь что ей нужно. Я понимаю в компах. Я помогаю и ничего не беру взамен. Но, на подсознании, они чувствуют, что должны. Сначала я для них только друг, который может выручить. И пусть у неё будет парень, это даже лучше. В любых отношениях случаются трудные времена. А я готов всегда их выслушать. Помни, это главное, всегда, когда она о чём-то тебе рассказывает – будь на её стороне. Всегда будь за неё! В этом весь секрет. Ты выжидаешь, как паук. Проверяешь время от времени паутину и ждёшь. Надо много выдержки, чтобы не спугнуть добычу. Надо уметь ждать. Они сами придут к тебе. Девять из десяти.
Он привалился спиной к стене и закрыл глаза. Я сидел на стуле и ждал продолжения. Мне показалось, что он заснул, я протянул руку, но он, тут же открыл глаза.
- Надо уметь ждать, тренируй терпение!
Я послушно закивал и он продолжил.
- Когда они начинают верить тебе. Они рассказывают тебе всё. Они делятся с тобой своими проблемами. Страхами. Говорят о своих парнях. Что те их не понимают. А ты всегда на их стороне. Ты поддакиваешь, когда она говорит, что её парень не прав. Что он должен измениться, извиниться, попросить прощения. Ты даешь ей осознание того, что её парень не заслуживает её. Когда она начинает сомневаться в своих отношениях, она дозрела. Можно делать следующий шаг. Будь ей другом. Пригласи развеяться в кино. Погулять в парк. Сходить в музей. Да всё равно что, только будь холоден. Если ты хоть раз попробуешь перейти дружескую черту, твои чары рухнут. Запомни, первый шаг должна сделать она! И тогда ты не виноват, она в ответе за всё. Ты только откликаешься на её потребности. Если ей одиноко и хочется, что бы кто-то был рядом, будь этим кем-то. Они сами придут к тебе. Девять из десяти.
Он встал и пошёл к двери, опираясь рукой о стену.
- Подожди, это всё?
- Девять из десяти.
Он улыбнулся, я увидел ямочки на щеках.
- Правда, всё просто? Но это всегда работает. Они сами решают, когда и что произойдёт. Ты только принимаешь дары. Принимаешь с благодарностью и покорностью. А когда они решают уйти. Ты отпускаешь их. Иногда, они снова возвращаются. А потом снова уходят. Но их так много, что ты не будешь долго скучать. Помни сеть и паук.
И он ушёл. Не знаю, говорил ли он тогда правду, и это действительно был его секрет. Может это обычная пьяная бравада. Но, было бы классно, если бы всё было так просто. Я смог бы, наконец, завести девушку, наверно, я завёл бы себе целый гарем.
Вечером зашёл Димин отец и принёс комп. Не понимаю, почему он оставил его мне. Я подключил системник и стал ждать пока тот запуститься. Я ожидал, что на компе будет пароль, когда я был у Димыча в прошлый раз, он рассказывал, что его пароль невозможно подобрать, потому, что он очень сложный. Но, когда операционка загрузилась, доступ был открыт.
На рабочем столе было много папок, игры, музыка, софт, в углу экрана была папка с названием «разное», я щёлкнул по иконке. В папке оказалось ещё несколько папок с женскими именами, когда имена повторялись, то стояло Оля2, Света3, Ира4.
Я открыл одну из папок, в ней было много фотографий красивой девушки, огненые волосы, изумрудные глаза, она стояла под клёном и держала в руке букет ярко-желтых листьев, и улыбалась. Она была красива, у меня внутри что-то сжалось. Я, как одержимый, начал листать фотографии, вот она на мосту, а позади памятник Колумбу-Петру, вот она возле какого-то старого здания с табличкой здесь родился и жил Герцен, вот она задумчиво сидит на стуле.
Чем дальше я листал, тем откровеннее становились фотографии, от последних фотографий я долго не мог оторваться, мне захотелось узнать, кто эта девушка, чем она занимается, где живёт. В конце списка был документ, я открыл его и увидел переписку, там были ответы на все вопросы и даже больше. Я узнал, как она познакомилась с Димой, когда ей понадобилось установить на компьютер торренты, как они начали общаться. Она рассказывала ему о своей учёбе в художественной школ, о том, как ей нравятся занятия, о проблемах с матерью, которая её не понимает, и говорит, что рисунками на жизнь не заработаешь, и хватит заниматься ерундой. Я узнал, что она любит клубнику и лето. Узнал, что она боится темноты. Узнал, что осень, для неё, худшее время, и её одолевает депрессия, когда не хочется шевелиться, и только лежать в кровати под тёплым ватным одеялом. Дима позвал её гулять и фотографироваться в парк, что бы показать, что осень может быть в радость. Наверно с той прогулки сохранились фотографии с листьями. После этой прогулки сообщения её стали мягче, нежнее. Не знаю, чем всё закончилась, переписка оборвалась на самом интересном месте. И стояла только приписка Дмитрия - Не годится, слишком серьёзно.
Следующий файл назывался Валентина. И снова пошли фотографии. Блондинка, ярко подведены глаза, почти на всех фотографиях она в спортивном костюме с заячьими ушками. Почти те же места, те же позы. Всё, что он тогда сказал мне на площадке, было правдой. Я узнал, как звали молодого человека девушки, узнал какие у неё проблемы, увидел, как шаг за шагом она попадалась в паутину, сплетённую специально для неё. Я был свидетелем, её боли, был соучастником её расставания с парнем, был призрачной надеждой на новые отношения, был разочарованием от не оправдавшихся надежд на любовь и счастье. Я говорил резкие слова, о том, что ничего не обещал, о том, что вообще не способен любить, кого бы то ни было. Я резал острые слова о том, что она ничего не может мне дать, так же как я ничего не могу дать ей, что не ощущаю достаточного количества счастья от наших отношений. Был равнодушным свидетелем её отчаяния и горя. В этот раз не было спасительного молчания, всё было больно, резко и слишком реально.
Я закрыл файл, и открыл следующий, я не стал смотреть фотографии, а сразу перешёл к переписке. История повторилась вновь. Сочувствие, дружба, сопереживание, влюблённость и отчаяние. Я открывал файл за файлом и снова и снова переживал чужие жизни.
Глаза болели и чесались от долгого напряжения. В одном файле, после всех разговоров стояла приписка, сделанная Димкой – «похороны Нади» и дата. Тот день, неделю назад, когда я встретил его пьяным.
Я отсоединил системник, сделал из верёвки петлю, чтоб удобнее было нести, оделся и вышел на улицу. Было около пяти утра, но ещё темно. Я всю жизнь прожил в этом районе и мог бы ориентироваться здесь даже с завязанными глазами, света луны вполне хватало.
Я шёл минут десять, пока не дошёл до пустыря за гаражами. Я поставил системник на землю и огляделся. Рядом начиналась просека, а за ней МКАД. От ближайшего дерева я отломал нижнюю иссохшую ветку. Получилась отличная дубинка. Я подошел к системнику и со всей силы ударил, корпус скрипнул и слегка погнулся. Я бил снова и снова, пинал ногами, представляя, что пинаю Диму. Как он мог быть такой тварью. Как я мог хотеть быть похожим на него. Если бы он не покончил с собой, сейчас у меня хватило бы ярости, что бы убить его. Когда я выдохся, от системника осталась только груда покорёженного железа. Я бросил дубину и пошёл домой.
Габель Нина этюд Слепые душой
Тёмный туннель, змеи провода, иногда мелькающий свет. Лица - хмурые и задумчивые, но чаще равнодушные, холодные, будто вовсе не живые.
В вагон входит девочка лет восьми-девяти: розовые спортивные брюки, с двумя белыми кантами, дешёвые кроссовки, серая футболка, волосы русые с выцветшими на солнце прядями, длинные, собранные в высокий хвост.
Она останавливается у дверей. Следом входит отец: поношенные, но чистые джинсы, пегая рубашка, редкие тонкие волосы, приглаженные рукой, на худых щеках двухдневная щетина, обычное русское лицо, увидишь и, через минуту, уже не вспомнить.
Двери закрываются, и мужчина начинает говорить. Речь прерывистая, словно каркающая, не разобрать чего он хочет; достаёт рентгеновские снимки черепа, держит перед собой, продолжая говорить на какой-то тарабарщине, возможно после инсульта, слышно лишь часто повторяющееся - «пожалуйста».
В руках у девочки появляется маленький бумажный пакет, в таких, принято дарить подарки. Она держит его перед собой, прячет в пол мечущийся взгляд, иногда он натыкается на скучающих пассажиров, но, тут же отскакивает. Щёки ребёнка вспыхивают красными пятнами, губы, то беззвучно шепчут что-то, то смыкаютс в тонкую линию.
Отец продолжает говорить, стараясь перекричать перестук колёс, чей-то грубый голос обрывает его: - «Давай, иди уже!»
Отец трогает дочь за плечо, и они идут в конец вагона, молча, сквозь гул туннеля, мерное покачивание вагона и дремлющих пассажиров. У последней двери отец замирает, и девочка крепко обхватывает его, прячет полыхающие щёки в тощий отцовский живот. Отец обнимает её крепкими руками.
Нина Габель этюд «Берёза»
Я люблю весну, хотя для дерева – это банально.
Мои воспоминания начинаются с машины. На одном из поворотов, борт накренился, колесо налетело на кочку, и машину сильно тряхнуло. Два саженца, чьи ветви переплетались с моими, свалились за борт и потянули меня за собой, но на меня уже падали остальные деревья, и я оказалась погребенной, под ворохом чужих ветвей. Ветка, сплетённая с выпавшими, переломилась, на изломе выступила капелька смолы.
Деревья не могут позвать на помощь. Машина ехала дальше.
Нас побросали в кучу рядом со стройкой. Большие красивые дома, а рядом торчащая арматура, и земля вперемешку с бензином, краской и опилками. Здесь нам предстояло жить. Был вечер, и нас оставили валяться на земле.
Утром пришли дети. Одинаковые белые рубашки и красные платки на шее. Они выкапывали неглубокие ямы, и, присыпав землёй, оставляли обживаться нас на новом месте.
Между двумя подъездами оказывалось два десятка саженцев. Через неделю, в живых осталась половина. До осени, на нашем пятачке, дожили: две берёзы, рябина, тополь и куст боярышника. Тополь в следующем году сломали мальчишки. Смерть ходила рядом.
Первые пару лет я только и делала, что боялась. Вдруг я погибну - засохну, если будет мало дождей, или замёрзну в холода, или мой тоненький стан сломают, просто «на спор». От каждого слабого ветра я тряслась, и не видела ничего вокруг.
Но бояться, это так утомительно. Однажды, я заметила девочку. Каждый день она выходила гулять с маленькой собакой. Наблюдать было интересно, это немного развлекало меня. Зимой, вокруг девочки бегали и трясись пятна чёрные на белом. Ранней весной и поздней осенью, белая шерсть превращалась в серую, постепенно впитывая черноту луж, а потом, собака и вовсе сливалась с землёй, тогда девочка шла домой. Когда на улице больше никого не было, девочка пела. Мне нравилось слушать её голос. Казалось, что она поёт для меня. Я подпевала ей, шелестя ветками.
Время шло, сменялись серые, чёрные и белые пятна, я думала, так будет всегда, но собака умерла. Ночью её закопали в сквере за дорогой. Теперь девушка уходила гулять с парнем, он держал её за руку и улыбался, и она улыбалась в ответ. Она возвращалась всё позже, пока совсем не пропала.
Хорошо, когда можешь уйти, когда тебе есть куда идти, есть, зачем идти.
Весной у меня появился новый друг. На первом этаже поселилась старая женщина. В цветастом платке, толстом коричневом пальто и войлочных тапочках целыми днями сидела она на скамейки у подъезда и ждала, вглядывалась в лица прохожих. Когда улица пустела, она опускала голову, глаза слезились от долгого напряжения, она вытирала их, и вздыхала.
Моя верхушка уже дотянулась до второго этажа. Там жил молодой художник. Я с любопытством заглядывала в окно. По центру комнаты стоял мольберт, напротив низенький диван. Часто к нему приходили девушки, и он творил волшебство, перенося на бумагу струящиеся волосы, пухлые губы, вылепленные природой формы.
Это было притягательно. Я замедлила рост вверх и пустила все соки на боковые ветви. Я вторглась в пространство людей, тонкие ветки легли на перилла балкона.
Одна из тех, что приходили к нему, больше не уходила. Утром она готовила кофе, и пока было много солнца, он писал её, а ночью, в отсветах уличных фонарей, их тела переплетались, сливаясь в единое целое. Иногда, он выходил на балкон и обламывал несколько веток, а потом, ласкал ими нежную спину девушки, увлекаясь сильнее, пока ветви не ломались, оставляя тонкие красные полосы на упругой коже. Я была соучастницей их любви. Я больше не одинока.
Всё изменилось весной. В квартире появился ребёнок, мольберт убрали, вместо него теперь стояла детская кроватка. Девушка больше не готовила кофе, дети не пьют его. В комнате появлялось всё больше вещей, ребёнок словно стремился занять всё пространство - пеленальный стол, комод, шкаф, стульчик для кормления, горшок и груды игрушек, везде - на кровати, на столе, на полках, на полу.
Я ревновала, мне не хватало прежней загадочности и волшебства, мои гибкие ветви больше не были нужны им. Парень засветло уходил и возвращался когда стемнеет, он перестал рисовать, когда он был дома, в его руке, вместо привычной кисти, лежала бутылка пива.
То была долгая зима, казалось, солнце исчезло навсегда. Грязные тучи, с каждым днём, набухали всё больше, ещё немного и они раздавят этот мир.
Снега не было, чёрная земля отражалась в чёрноте ночи, когда парень вышел на балкон. Он долго курил, и руки его дрожали, бутылка выскользнула и разбилась. Парень достал ножовку и, перегнувшись через перилла, отпилил мою ветку, что так бесцеремонно пробралась в его дом. На другой день он повесил тяжёлые шторы.
Обрубок ветки напротив его окон, остался напоминанием о человеческой природе.
Я ждала весну, ждала встречи со старушкой с первого этажа, о которой редко вспоминала в последние годы, поглощённая собственным счастьем. Её окно прежде чистое до блеска, было мутным от пыли и было невозможно что-нибудь рассмотреть. Напрасно я ждала всё лето и осень. Следующей зимой я впала в оцепенение.
Какой смысл жить дальше, если эта жизнь несёт лишь боль и разочарование.
Постепенно, против своей воли, я достигла третьего этажа. Балкон оказался пуст, аккуратные белые занавески всегда оставались задёрнутыми. Я так и не узнала, кто скрывался за ними, да и не хотела знать.
Ещё через несколько лет, я поравнялась с четвёртым этажом. У окна сидела девушка. Я бы не заметила её, но в тот день светило солнце, и отражённый от волос свет полыхнул медным пламенем, обволакивая всю её фигуру золотым ореолом.
Не знаю почему, но это отозвалось во мне, наполняя радостью. Впервые за несколько лет я почувствовала, что настала весна. Сок под корою побежал быстрее, появилась пьянящая бодрость.
Девушка сидела не шевелясь, смотря сквозь реальность. Иногда, взгляд её становился осмысленным. Она долго что-то писала в толстой тетради, а затем, снова, погружалась в себя. Этот ритуал повторялся снова и снова.
Я осмотрела комнату. В ней было много света - жёлтые с рыжим обои, канареечные плафоны на люстре, апельсиновые подушки на кровати, ручки, линейки, рамки для фотографий - всё, казалось, впитало в себя солнечный свет, и теперь, излучало тепло.
А ещё здесь было множество разных фигурок - гномы, эльфы, феи - из железа, глины, бумаги и даже вязанные. Они стояли на столе, прогуливались по полкам, пристроились на подоконнике и, даже, свешивались с люстры.
Я полюбила наблюдать за девушкой. Она была забавная, могла внезапно вскочить и начать танцевать. Или напротив, часами просиживала над книгой, не шевелясь, и только, время от времени, меняла руку подпирающую подбородок, и откидывала волосы, упавшие на лицо.
Однажды я испугалась, что могу потерять это счастье, век людей мал, мгновение остановить невозможно. А потом вспомнила машину, и тот миг, когда была на волосок от гибели. Почему я не окончила свою судьбу ещё тогда, не для того ли, что бы ещё много раз испытать страх, и радость, грусть и счастье, отчаяние и надежду. Наверно, они будут чередоваться и впредь, так устроена жизнь, и я ничего не могу с этим поделать.
Нина Габель этюд Солнечные лучи
Я возвращаюсь домой с учебы. Осень ни то ни се, хмурые дни без дождей, горечь и обида. Лето ушло, ушла полуденная жара, плавящийся асфальт, ушли теплые звездные ночи и гитарный перебор под окнами, скука и досада, вот все, что осталось.
Думаю о том, как ненавижу общественный транспорт с его давкой, склочностью, а главное с выварачивающим наизнанку букетом запахов пота, перегара и духов.
Что бы отвлечься смотрю в окно, там медленно, у самых окон, проплывает парк. Выточенные листочки берез, тяжелые багряные гроздья черноплодной рябины, еще зеленые, раскрытые для рукопожатия кисти каштанов, переливающиеся всеми цветами ладошки кленов. На душе теплеет, я глубоко вдыхаю воздух в надежде почувствовать вкус леса, но оконное стекло надежно сохраняет изоляцию.
Разочарованно смотрю вслед удаляющемуся оазису. Еще несколько яблоневых деревьев на границе дозволенной зоны природы и город вступает в свои права.
Остановка. Стоящие в проходе, волной откатываются к передней части автобуса. В двери, гремя огромной телегой, как у грузчиков в магазине, пытается влезть пожилая женщина в грязной, не по размеру одежде, и съехавшей на бок вязанной шапке, из-под которой топорщатся в разные стороны клочья волос соломенного цвета. Ей помогает девчушка одетая, словно в скафандр, в толстый лыжный комбинезон.
В голове проносятся ассоциации - бомжи, алкаши, сумасшедшие?
Парочка забирается в автобус. Телегу ставят около двери. Запыхавшись, садятся на оказавшиеся вдруг свободными места.
Из любопытства наблюдаю за ними. Мне интересно, как люди приходят к такой жизни. Некоторые спиваются из-за жажды легкой жизни, как моя двоюродная тётка Татьяна. В юности ослепительно красивая, прогуляла свою жизнь по ресторанам, кабакам, и кончила, замёрзнув под забором. Другие сходят с ума из-за прогоревшего бизнеса, или несчастной любви, и тех и других немало на улицах, но сегодняшние гостьи заинтересовали меня. Я не сразу смогла понять, что же в них цепляло взгляд.
Сначала я услышала пение, то пела девушка. Я пыталась определить, сколько ей лет, но из-за безразмерной одежды и одетого на глаза капюшона, так и не смогла. Ей могло быть и четырнадцать, и восемнадцать, скафандр надежно укрывал ее от посторонних глаз, видно было только кончик носа с рыжими веснушками.
Слов песни я не смогла разобрать, девушка в такт музыке крутила в руках большой меховой хвост, черный с белой кисточкой на конце, на подобии тех, которые рокеры цепляют на плечи косух, у неё он был пристегнут к карману куртки огромной английской булавкой.
Женщина, возможно, её мать, сидела лицом ко мне, поэтому её я смогла разглядеть лучше. Большие мужские ботинки с тупыми носами, длинная в пол юбка, под распахнутой курткой, которая раньше принадлежала крупному мужчине, был его же пиджак.
Женщина откинулась на спинку и улыбнулась. Странно, но её испачканное лицо, словно светилось изнутри. Я не встречала еще таких одухотворенных лиц и в первый момент растерялась. Она порылась в карманах и достала часы на металлическом ремешке.
В окно ворвались солнечные лучи, женщина начала ловить циферблатом часов солнце, при этом глаза её лучились небесно голубым светом. Её так увлекло это занятие, что она не обращала внимание на то, что девушка пытается ей что-то сказать.
Мать продолжала ловить солнечные зайчики и смеялась, а дочь гладила меховым хвостом ее руку. Потом, словно опомнившись, мать повернулась и они, взявшись за руки, начали что-то обсуждать. Я смотрела на их руки, морщинистую с грязью под ногтями руку матери, и нежную с прозрачным лаком на тоненьких ноготках руку девушки.
Я сидела через ряд и не слышала, о чем они говорят, до меня долетали лишь обрывки слов, что-то про сухой и теплый подвал, и еще про то, что яблоки надо отвезти на рынок. Теперь я обратила внимание, что на тележке стояла коробка с яблоками, видимо они набрали их в яблоневом саду на окраине парка.
Снова остановка. В открытые двери заходили люди, но, как только замечали мать и дочь, моментально откатывали в другую половину автобуса и прирастали к монолиту стоящей толпы, слившейся в стену колючих взглядов и презрительных усмешек.
Меня обидели эти взгляды, но женщины не замечали их, они были в своем мире.
Мне стало жаль, что я не могу видеть мир их глазами. Мне хотелось пойти с ними, попросить их научить меня радоваться и любить, несмотря ни на что, научить быть сильной, и не позволять толпе диктовать свои правила, но я не смогла, нарушить его равновесие своими рамками и принципами, красивое оправдание, по правде я просто струсила, просто не хватило духа.
Я осталась сидеть на месте, когда автобус тронулся. В окно я увидела, как девушка подошла к урне, но не найдя там ничего интересного, вернулась к матери, та улыбалась и что-то ей говорила.
Автобус набирал скорость, монолит рассыпался людьми, подростки смеялись, женщины убирали с лиц брезгливые гримасы, мужчины выпячивали грудь и хлопали себя по карманам, проверяя на месте ли бумажник, все были довольны, полны гордости и осознания собственного достоинства.
Благопристойная жизнь продолжала течь своим чередом, вот только не было больше солнечных лучей.
Нина Габель этюд «Размышления о смерти»
Тебе шестнадцать. Ты любишь её, по-настоящему, а она только играет твоими чувствами. Ей интересно, как далеко может она зайти.
Она страстно целует тебя в губы, а на другой день поводит плечами и смеётся в лицо. Она капризничает, требует обожания и подарков. Она ветрена, взбалмошна, но у нее прелестный вздернутый носик и чёртики в глазах.
Сегодня она была особенно красива и зла с тобой. Всё хватит, сколько можно терпеть! Ты садишься на мотоцикл, выкручиваешь газ и с пробуксовкой уносишься по дороге. Прочь от неё!
Неожиданно из-за поворота вылетает проржавевшая «шестёра», в последний момент ты пытаешься уйти от столкновения, но руль выбивает из рук.
Твоё тело рвётся на части, перемешивая все ткани и жидкости в единую массу, но ты не чувствуешь боли, не чувствуешь страха. Перед глазами ты видишь её лицо. Ты прощаешь ей все капризы и унижения за те минуты счастья, что ты испытал рядом с ней.
Ты прощаешься с этим миром и уходишь в покое.
Тебе тридцать пять. У тебя престижная работа, дорогая машина, красивая подруга, жизнь твоя устроена лучшим образом.
Утро. Ты сидишь на кухне, оборудованной по последнему слову техники, на дорогом стуле из красного дерева, пьешь хороший натуральный кофе, и придаешься мечтам о предстоящем отпуске. Мир твой идеален.
Но тут ты чувствуешь, словно сердце твоё сдавила чудовищная сила, боль такая, что у тебя темнеет в глазах, ты пытаешься расстегнуть рубашку, но пальцы не слушаются.
Отлетевшие пуговицы еще подскакивают на дорогом итальянском кафеле, когда ты падаешь лицом в недоеденную яичницу.
В глазах твоих недоумение, и на губах замер, не успев сорваться вопрос «Почему?».
Оркестр играет тушь, падает занавес, ты кланяешься невидимым наблюдателям и уходишь.
Тебе девяносто. Ты прожил долгую счастливую жизнь, в ней была любовь, была слава, имя твоё носят внуки, тебе не о чем сожалеть.
Последнее время ты не встаешь, но твоя семья с добротой и уважением ухаживает за тобой. Тебя навещают друзья и знакомые. Все стараются угодить, не из-за наследства, а потому, что любят.
Вот они стоят у пастели, поправляют подушки, приносят чай, до того, как ты успел попросить.
Ты улыбаешься им, потому, что не хочешь обидеть их неблагодарностью, но они тягостны тебе. Единственное, что тебе нужно это немного одиночества, что бы подготовится к важнейшему событию в твоей жизни.
Но они не уходят, заглядывают в глаза, пытаясь прочесть твои невысказанные желания. Напрягая последние силы, ты еле слышно шелестишь сухими губами: «Пошли вон!»
Закрываешь глаза, последний вздох. Всё.
Все мы умираем в одиночестве. Не важно, сколько у тебя родственников, друзей, детей, «бывших», не имеет значения, сколько людей столпилось у твоего одра в скорбный час. Самую важную черту мы перешагиваем соло.
Нина Габель Этюд Моя переписанная биография
Иногда очень хочется начать жизнь с чистого листа, никакой тебе биографии, никаких ошибок, неправильных поступков, никаких глупостей. Тебя словно еще не создали, ты не существуешь, и можно писать набело, красивым ровным, с наклоном влево, почерком. Или вправо. Ну вот, снова лист испорчен, как можно жить на свете, когда не помнишь в какую сторону должен быть этот самый наклон.
Ладно, попробую еще раз с начала, и в этот раз собранно и аккуратно. Жизнь надо прожить так, что бы не было мучительно больно…
А если не будет больно, если правы философы и нет ничего хорошего и плохого, есть только разные углы зрения, а значит: цель жизни не бояться совершить что-то не то, не трястись в нерешительности перед кабинетом директора, а распахнуть дверь к этой обнаглевшей сволочи, которая вычитает часть зарплаты за одно опоздание, забывая при этом оплатить все переработки, и сказать правду-матку, что бы до самых печенок пробрало. Не надо больше здороваться с любопытной соседкой и, улыбаясь, уходить от разговора о личной жизни, можно резко, на полуслове оборвать её словесный поток - «Не вашего ума дело!», и хлопнуть дверью перед самым носом, да так, что бы штукатурка посыпалась. Можно не тянуть лямку семейного быта, послать ко всем чертям осточертевшего за пятнадцать лет совместной жизни, и ставшего уже чужим тебе, человека. Оборвать все старое, отмершее, отшелушить и шагнуть в новую жизнь.
Вот только еще через пятнадцать лет, мы снова обнаруживаем себя в нерешительности перед кабинетом очередного директора, улыбаемся очередной соседке и, засыпая, отворачиваемся от очередного надоевшего мужа. Что это, закон сохранения энергии, или проклятье. Почему все вращается по спирали. И если все так, есть ли смысл в революциях и войнах за свободу, меняется пастух, но строй стада остается неизменным.
Что я могу поменять, родителей? Ну, допустим, не бросит мама отца за его пристрастие к водке, значит лет через десять, он ее бросит ради другой женщины, или его могут посадить за кражу арматуры с завода, или на улице пырнет пьяная шпана, за пачку сигарет, все вернется к тому же результату, пусть и другим способом.
Страну? Допустим, я родилась в благополучной Германии, у меня было счастливое детство со шпикачками, счастливая юность с «Баварией», счастливая зрелость со «Шнапсом», и не менее счастливая старость с «Алкозельцером». Жизнь моя была проста и размеренна, и душа моя так и не проснулась, от картин старушек собирающих пустые бутылки, от беспризорников моющих на светофорах машины, от ветеранов, покупающих в магазине на мелочь от пенсии пол батона хлеба. Смерть моя была легка и безмятежна, и что? Умереть, оставшись так и не вылупившейся личинкой, только лишь идеей человека.
Нет! Пусть мне будет больно, я призываю эту боль, эти разбитые в детстве коленки, несбывшиеся мечты о не купленных игрушках, злость от несправедливости взрослых учителей, разочарование о невозможности идеальной любви, отчаяние от осознания, что не в моих силах что-либо изменить, стыд за свою нищую, жестокую, к своим детям, страну, ярость на весь этот несовершенный мир. Может тогда, если боль моя будет велика, если отчаяние мое будет полным и горе беспросветным, может тогда мне хватит силы порвать в клочья эту реальность и обрести что-то большее, за нарисованными на куске холста руинами этого мира.
Нина Габель Этюд Осень.
Глянцевая сталь неба, прочной скорлупой накрывает мир.
Унылые березы, продрогшие, вымоченные холодными дождями. На поникших листьях фальшивые бриллианты капель.
Черный ствол рябины, проступает сквозь дымку листвы, костями на рентгеновском снимке.
Над крышей дома кружат вороны, учат подросших птенцов летать: зависают на месте, ловя крыльями промерзшую упругость воздушного моря, ныряют к земле, и за секунду до смерти взмывают ввысь, кувыркаются, словно акробаты и удовлетворенные опускаются на тонкие жилы проводов.
Дом, остров уюта и жизни, крепостью возвышается среди обветшалой природы. Ветер бросает вызов равнодушным стенам, но камень недвижим. В ярости ветер рвет белье с веревок, цепляет на деревья, вдавливает в грязь, в землю, в отместку за тепло и свет.
Снова заплакал дождь, ему хочется любви, хочется к людям, но тщетно, и остается только сползать тонкими штрихами по равнодушному стеклу.
Земля, словно в похмелье, жадно пьет стылую воду.
Природа молчит. Тишину нарушают лишь изредка проезжающие машины. Они благословляют прохожих брызгами ниспосланной с неба влаги. Люди в ответ огрызаются проклятьями, спешат укрыться: за дверьми, за стенами, окнами, портьерами; отгородиться, чтобы не видеть агонии умирающей жизни, переждать до похорон, до белой торжественной чистоты погребального савана.
Тогда они выползут из своих клеток, отпразднуют поминки и забудут об умершем, ради их существования, годом жизни целого мира. Король умер, да здравствует король!
Нина Габель «Кукла, которая умела танцевать»
Жил на свете старый мастер. Он многое успел сделать в этой жизни, но и к нему тихо подкралась старость. В былые времена глаз его был зорок, движения пальцев филигранны, сейчас же, шестерёнки и винтики выпрыгивали из рук и со звоном уносились прочь. Глаза от напряжения – слезились, спина – ныла, и свою последнюю игрушку, он уже полгода не мог закончить.
«Это будет Кукла, которая сможет танцевать так, как не танцевала ни одна кукла до неё». С любовью и нежностью он прилаживал детали. Все суставы работали идеально. Но силы мастера уходили. «Успеть бы закончить работу, до срока, отмеренного временем».
Когда механизм был готов, мастер понял, что не сможет дать Кукле красоту, равную её талантам. Все свои сбережения он потратил на внутреннее устройство, и ничего не осталось на красивые локоны, большие глаза с длинными ресницами, на прекрасное платье и чудесные туфельки, а без этого Кукла не будет завершена.
Старик плакал, когда, для своей любимицы, пришлось сделать волосы из старой собачьей шубы и простое платье из льняной скатерти. Глаза достались Кукле от одной неудавшейся предшественницы, которая, больше тридцати лет, провалялась в пыли на дальней полке. Ресницы были жёсткими и редкими, краски выцвели и глаза получились блёклые и невыразительные.
Посмотрев на своё творение, старик глубоко вздохнул, и голова его склонилась на грудь.
Когда описывали имущество, Куклу забрал для своей дочери судебный пристав, рассудив, что кредиторы люди взрослые и вряд ли их обрадует невзрачная игрушка, за которую не выручишь денег. Куклу, скорее всего, выбросят на свалку, а потому нет большой беды, в том, чтобы пристроить какое-никакое добро в приличном доме. К тому же, скоро рождество, зарплату, и без того небольшую, скорее всего, снова задержат. А детские подарки стоят больших денег.
В доме пристава игрушка попала на стол в детской комнате. Кукла ещё не видела своё отражение, а потому думала, что безумно красива. Ведь мастер так восхищался ею. Днём, когда люди разошлись по своим делам и в доме никого не осталось, игрушки собрались вокруг новенькой.
Свысока смотрела Кукла на собравшихся. «Смотрите. Восхищайтесь. Благоговейте». Она чувствовала себя королевой на балу, а всех вокруг видела челядью – пришедших приветствовать свою госпожу.
Тут, взгляд её наткнулся на странную особу. Короткие, торчащие в стороны волосы, грязно-жёлтого цвета, белёсые, почти бесцветные глаза и простенькое, как у прислуги, платье. Определённо это существо не заслуживает чести греться в лучах славы такой благородной и утончённой дамы.
Кукла сделала шаг в сторону - дурнушка повторила движение. Кукла недовольно поморщилась, незнакомка повторила жест. «Она, видимо, насмехается надо мной».
Кукла подошла вплотную к дерзкой девчонке и тогда чудовищная мысль поразила её. Это было её отражение. Не может быть. В целой комнате нет игрушки страшнее её. И, скорее всего, все вокруг собрались, что бы потешаться над ней.
Холодок пробежал у неё по спине, а может это был ветер, случайно забредший в приоткрытую форточку. Этой секунды оказалось достаточно, что бы «взять себя в руки». Пусть они пришли потешаться, но они ещё не видели, что она умеет. Она покажет этим обывателям, что значит быть Куклой Великого мастера.
Кукла медленно начала свой танец. Она будто бы заструились по воздуху, превращаясь в дивный мираж. Ноги её - словно вовсе не касались земли. Всё тело ожило. Оно гнулось, тростником, который потревожил ветер. Руки взлетали стаями невесомых бабочек. Игрушки замерли и во все глаза, смотрели на невиданное зрелище.
Когда Кукла остановилась, секунду стояла тишина, а потом горным водопадом хлынули овации. «Теперь они не посмеют дразнить меня, но как жить такой уродиной. Остаётся одно – танцевать, что бы они не забывали, что я значительнее и бесконечно ценнее их всех».
Время шло, день за днём, Кукла танцевала свой танец. Танцуя она, хоть на короткий миг, ощущала себя счастливой, как в то безмятежное время, когда нежные руки мастера бережно дотрагивались до шестерёнок её сердца, она словно слышала его голос, который повторял ей, что она единственная в мире.
Иногда кто-нибудь из игрушек, пробовал танцевать, тогда она зло высмеивала их. Она боялась, что вдохновлённые её грацией, они попытаются повторить её движение или жест, и если у них получится, она станет - лишь уродиной в старом платье и больше не будет уникальной.
Девочка, которой когда то подарили куклу – выросла и уехала в другой город. Родители оставили её комнату нетронутой, в надежде, что когда-нибудь их дочь обязательно вернётся.
Кукла уже пару месяцев не танцевала, последнее время танец давался ей с трудом, суставы, которые давно не смазывали – начали ржаветь, и движения больше не получались такими плавными.
После очередного выступления левое колено перестало гнуться. Она больше никогда не сможет танцевать, вот тогда-то все и накинуться на неё, и сметут с пьедестала, где она царствовала много лет.
«Я не дам им возможности насмехаться надо мной. Никто из них, не может танцевать так, как танцевала я.»
Утром куклы не оказалось на столе. Другие игрушки искали её, но так и не нашли.
Если бы они искали лучше, если бы в комнате устроили уборку. Но, никто не догадался заглянуть под кровать, в самый дальний и тёмный угол, за стопки старых журналов.
Игрушки решили, что девушка вернулась, и забрала свою любимую куклу в новый дом. И теперь, они больше никогда не увидят чудесного танца. Погоревав, каждый занялся своим привычным делом.
Пятидневка
Вечер. Почти всех родители забрали домой, осталось несколько «невезучиков», которых оставляют на пятидневку. Мария Сергеевна занята, заболталась с другой воспитательницей и можно ещё погулять.
Опавшие листья приятно хрустят под ногами, а ещё можно собрать целую кучу, упасть в неё, смотреть в небо и представлять, что лежишь на облаке.
Но, взрослые, почему-то от этого ругаются. Они вообще часто кричат, им не нравиться всё, что весело. Нельзя бегать под дождём, нельзя лизать сосульки, нельзя валяться в сугробах или лиственных кучах.
Взрослые какие-то скучные и грустные. Когда я вырасту, я разрешу своим детям не спать в тихий час, есть на обед мороженное и прыгать на кровати.
Забрали Сашу. Я в него влюблена. Прутья забора холодят щёки, пока я смотрю, как он идёт за руку с папой, становиться всё меньше и меньше, пока не превращается в точку. Я уже не помню, почему влюбилась в него. Руки замёрзли.
Я люблю маму и папу, бабушку Надю и бабушку Галю, а ещё дедушку Сашу. Я вспомнила, я влюбилась в Сашу, потому, что его зовут так же, как дедушку. Дедушка добрый. Летом мы ездили с ним и бабушкой в лес, там были маленькие лягушата, я собрала их в карман, а когда ехали назад, они как то выбрались из кармана и начали прыгать по машине, а бабушка испугалась и стала кричать дедушке, что бы он остановил машину. Было очень весело.
Пришла ночная нянечка и нас повели в группу. Нас осталось всего четверо, я, близняшки Аня и Яна и мальчик Гена. Я не люблю его потому, что он никогда не делится игрушками. Аня и Яна лежат рядом и болтают, им за это всё время попадает. Я отворачиваюсь к стенке, что бы никто не видел, как я плачу. Наверно родители меня не любят, раз они оставляют меня здесь.
Ночью мне снится дом. Я люблю выходные. На выходные меня всегда забирают домой. Дома весело, там много народу, бабушка Надя, мама и папа, тётя Оля и дядя Василий, а ещё двоюродная сестра Светка.
Светка меня старше на год. Она придумывает разные игры. В прошлый раз она придумала чистить зубы мылом. Рот щипало всю ночь, и я не могла заснуть, но притворялась что сплю, что бы не попало от мамы.
Спать совсем не хочется, я не буду спать всю ночь, я давно хотела проверить, правду ли пишут в книжках, что игрушки оживают ночью. Мама говорит, что это сказки, но я верю.
Кавалер
Подружки смеются, и мне становилось неуютно. «Иди, а то тебя кавалер заждался» - говорят они, когда мы прощаемся у школьного крыльца. «Да ладно, девчонки, мы просто живём в одном доме» - отнекиваюсь я, знаю, что это неправд, щеки вспыхивают. Где-то глубоко, там, куда я бы их никогда не пустила, мне тепло и хорошо, когда я думаю, что он будет идти следом, даже если я задержусь после дежурства или дополнительных занятий. И не важно, что до дому пять минут идти, всё равно он будет ждать, и час, и два.
Я захожу за угол, и, как всегда в этом году, он стоит, прислонившись к стене, и смотрит в небо. Я иду вперёд, зная, что если я оглянусь, то метрах в тридцати, увижу его ничем не примечательную фигуру мальчишки идущего домой из школы. Иногда я оборачивалась. Он останавливался, и делал вид, что совсем на меня не смотрит.
Мы учимся в одном классе уже второй год. В прошлом году даже сидели за одной партой, но тогда мы вечно ссорились, он скидывал с парты мои учебники, обзывался и больно дёргал за хвостики. Я думала подойти к учительнице и попросить пересадить его за другую парту, но так и не подошла, не хотелось быть ябедой.
Для бабушки я любимая внучка, она подарила мне свою копилку – деревянный бочонок, с юбилейными рублями. Я вытащила несколько и купила модных жвачек со вкладышами, целый блок. Жвачки мы сжевали с братом в тот же день, а вкладыши я принесла в школу. Все мальчишки восхищались моими сокровищами и просили подарить хотя бы один. Мне не жалко, я отдала несколько вкладышей и мальчишки умчались играть в коридор, остался только он, несмело попросил посмотреть вкладыши, я протянула разноцветные бумажки.
Я видела, с каким интересом он их рассматривал, и внутри торжествовала, мой план удался. «Можешь оставить их себе, мне они всё равно не нужны» - сказала я, - «Если хочешь, могу потом ещё принести».
Больше он меня не обижал. Год закончился, все разъехались на каникулы, а когда вернулись, оказалось, что рядом с моим домом построили новую школу и теперь я буду учиться там. Я немного расстроилась, из нашего класса в новой школе оказались только я и он, остальные жили ближе к старой школе и остались учиться там.
В этом году мы уже не сидели за одной партой, и с начала года, не перемолвились ни словечком. Я словно забыла о нём. А потом, кто-то из девчонок заметил, что мы всегда идём домой вместе. Я не думала, что так будет, но каждый раз, когда иду домой, моё сердце стучит совсем по-другому, от того, что он идёт следом.
Перед сном
- Мам, а почему лягушки не летают?
- Время девять, пора в кровать.
- Нет, ну скажи. Почему они не летают?
- Крыльев нет, потому и не летают.
- А почему нет крыльев?
- Они им не нужны, они же земноводные, а не птицы.
- Нет! Нужны! Ещё как нужны. Лягушки раньше всегда летали. А потом им крылья обрезали браконьеры. Что бы они из болот не улетели.
- А зачем же они им крылья отрезали?
- Как ты не понимаешь. Что это за болото без лягушек, там же скукота одна останется. Вот они их переловили и крылья отрезали. Но некоторые лягушки были хитрые и спрятались, и у них крылья остались. Ночью, когда их никто не видит, они вылезают и летают над болотом. Только увидеть их никто не может, потому что они жутко осторожные.
- Хорошо, фантазёр. А теперь чистить зубы и спать.
- Я не хочу спать.
- Спать надо обязательно. Когда ты спишь – твой организм отдыхает и восстанавливается.
- А вот и нет, спать придумали взрослые, что бы отвязаться от детей и заняться своими делами. Мам, а почему луна ночью светиться, а днём нет?
- Луна сама вообще не светиться, она только отражает свет солнца. Днём светло – и рассеянного света не видно, а когда темнеет, то мы видим слабый отражённый свет, который подсвечивает Луну.
- А вот и не угадала, это лунные работники. Они ходят по луне и подсвечивают её фонариками. Но работа у них сложная, поэтому много выходных, тогда мы видим не полную Луну. Мам, а откуда появился наш мир?
- Это долго рассказывать, давай как-нибудь в другой раз.
- Ну, пожаааалуууууйстаааа!
- Если расскажу, обещаешь сразу лечь спать?
- Обещаю! Обещаю!
- Хорошо, но смотри – мы договорились, а если ты с кем-то договорился, то обещание своё надо выполнить. Есть много версий. Некоторые люди - верят, что наш мир создал Бог. Он сотворил небо и землю, растений и животных, Солнце, Луну и всё остальное. Другие люди - считают, что Вселенная, появилась после Большого взрыва, который разбросал вещество во все стороны, и из этого вещества за много миллиардов лет, появились туманности, звёзды, планеты, астероиды и весь остальной космос. Наверно, у каждого есть своя версия того, как появился наш мир. А что думаешь ты?
- Очень просто. По огромному болоту прыгала огромная лягушка, она очень проголодалась и искала пребольшого комара, что бы подкрепиться. Но комаров ей не попадалось, тогда она увидела какого-то жука и проглотила его. Но это оказался несъедобный клоп, лягушке пришлось выплюнуть его, и когда она его выплёвывала, она случайно выплюнула и наш мир.
- Интересная версия. А откуда взялась лягушка?
- Я же сказал, из болота, она спала под корягой. Но проголодалась, ей пришлось всплыть и отправиться на поиски пропитания.
- Уже пол десятого, если почистил зубы – марш в кровать, через пять минут выключаю свет.
- Мам, а откуда берут электричество?
- Есть природное электричество, например – молнии, а для людей электричество вырабатывают электростанции.
- А откуда оно берётся на электростанциях.
- По-разному, где то электричество вырабатывает вода, где-то ветер, в других расщепление атомов. А первое электричество люди получили давно, они тёрли янтарь, о шерсть животных и вырабатывалось статическое электричество.
- А вот и нет, люди стащили электричество у кошек. Ночью кошки тёрлись друг о друга, глаза у них начинали светиться, и было легче охотиться за мышами. А люди подсмотрели и сами стали натираться кошками, что бы ночью лучше видеть. Кошкам это сильно не нравится. Они и теперь не доверяют людям, бояться, что только отвернуться, - какой-нибудь человек схватит их за шкирку и начнёт натираться.
- Пора спать, дорогой, время десять, смотри уже звёзды на небе зажглись.
- Мам, а звёзды на небе откуда?
- Звёзды – это целые миры. Наше Солнце – тоже звезда. Звёзды – это огромные огненные шары. Как и вокруг нашего Солнца, вокруг каждой звезды могут вращаться планеты, вокруг планет – спутники, как наша Луна. И таких звёзд миров – миллиарды, но они так далеко от нас, что кажутся очень маленькими.
- Потому, что они и вправду маленькие. На самом деле, звёзды - это лампочки, которые небесные работники вкручивают в небо. Вообще у небесных работников очень трудная работа. Ночью им надо Луну подсвечивать, днём - перегоревшие звёзды менять, а сколько сил надо поливать небо из огромной лейки, что бы у нас прошёл дождик. Зато снег разбрасывать им нравиться. Мешок со снегом очень лёгкий. И иногда, можно поиграть в снежки. Когда начальство не смотрит.
- Так что у них есть начальство?
- Конечно, у всех работников есть начальство. Начальство платит им за работу и смотрит, что бы они не шалили. Но они всё равно шалят, летом - снег припасённый разбросают. Зимой - остатки из лейки льют людям на головы. Правда, их за это наказывают и премии лишают. А кому хочется лишаться пломбира.
- Пломбира?
- Конечно, зарплату им платят леденцами, а на премию – дают пломбир. Поэтому они стараются работать, как можно лучше.
- Хорошо, если прям сейчас заснёшь, завтра пойдём и купим тебе пломбир.
- Спокойной ночи, мама.
- Спокойной ночи, дорогой.
