Мой Ковров

Публикации

, г. Королев

Мой Ковров

И НАЧАЛАСЬ ВОЙНА

Жила-была девочка. У нее были обыкновенные родители и два брата, которые появились после нее, каждый, примерно через семь лет друг от друга. Были еще жестокая война и голод. И даже вши и чесотка (но первых удалось быстро ликвидировать с помощью керосина, а второе – специальной мазью). С голодом было хуже, он ликвидировался сам собой по окончании войны, правда, не сразу, но это уже детали.

Девочку, как только она появилась на свет, папа хотел называть Эллой, но она так смешно разевала рот, когда плакала, что папа рассмеялся и сказал: «Просто галчонок. Галка». Так и прижилось это имя. Потом, когда она повзрослела, то по имени, которым называли ее родители, она догадывалась, хорошо ли себя ведет. Если называли Галочка, Галчонок, значит она хорошая девочка, а если Галина – надо подумать, в чем провинилась, чтобы не огорчать папу. Почему-то она всегда больше думала о папе, и даже если глупые взрослые спрашивали, кого она больше любит, то отвечала тоже очень глупо:

- Папу, только не говорите маме.

Но они смеялись и все пересказывали маме…

Может от птичьего имени у нее страсть к птицам. Ей даже кажется, что она в прошлой жизни была птицей и даже в следующей не прочь стать ею.

Семья родителей девочки и сами родители живут в старинном городе Коврове, что на реке Клязьме. Помнит ли она все сама или это картинки, возникшие из рассказов?

В двухэтажном доме № 81, на Большой Базарной, вечерами собираются гости для игры в преферанс. В столовой, на стульях с высокими плетеными спинками, увенчанными резными шишками, сидят игроки: дедушка, бабушка – еще совсем не старые, мама девочки, тетки или дядья – это мамины сестры или братья. И непременно батюшка – любитель преферанса. Почему сидят в столовой, а не в гостиной или зале? Наверное, обеденный стол удобнее ломберного. Да и девочку, чтобы не мешала маме играть, можно уложить прямо в пеленках посредине стола - она рассматривает зеленую стеклянную люстру с медными завитками в бисерных подвесках и забывает, что следует орать.

Девочка помнит спальню дедушки и бабушки: две железные кровати по противоположным стенам комнаты, между спинками которых вписывается шкаф. Потом, в войну, бабушка будет доставать из этого шкафа конфетки - слипшиеся «подушечки», полученные по карточкам, - и выдавать по штучке внукам. В ногах бабушкиной кровати стоит мраморный умывальник, тот самый – «умывальников начальник», так что ей не надо объяснять про Умывальник, когда читают Чуковского. И еще комод в простенке окон, уставленный удивительными предметами, сохранность которых девочка проверяет каждый очередной приезд: колокольчик с мальчиком на куполе (потом колокольчик исчез, а мальчик остался); скорлупка яйца из розового перламутрового стекла, оправленная бронзовой листвой; серебряная «рука», зажимающая деловые бумаги. На подоконниках весной стоят ящики с дедушкиной рассадой.

Когда Галя немного подросла, бабушка рассказала ей много семейных историй, одну из которых по прошествии многих-многих лет она изложила в рассказе «Средь шумного бала». После счастливого завершения того маскарада, Екатерина Петровна Матвеева и Александр Георгиевич Треумов обвенчались. Купили домик о двух комнатах на Большой Базарной, берущей начало у Храма на высоком берегу Клязьмы, а заканчивающейся возле леса, за которым расположено городское кладбище. Улица от храма до кладбища.

Маленький дом разобрали, а на его месте построили большой, в четыре комнаты с кухней, баней, кладовыми, просторной передней, черной и парадной лестницами, а также лестницей, ведущей на второй этаж, коим и стал тот домик, к каждой комнатке которого, пристроили по веранде. Это были детские. Вскоре и жильцы появились.

В 1898 году родился Владимир, 1900 – Августа, 1901 – Антонина, 1903 – Николай, 1907 – Тамара (мама девочки Гали), 1912 – Юрий.

Так равномерно дети заполнили комнаты второго этажа. В одной - трое мальчиков, в другой - три девочки. Последний, Всеволод родился в 1921 году. Он-то и был любимым дядей Галины.

Дети подрастали и покидали родной дом. Родители Гали обосновались в подмосковных Подлипках (ныне Королев). С той поры внучка лишь изредка гостила у бабушки с дедушкой.

- Какая из комнат была девичьей? – спросила Галя свою маму Тамару.

- Я уже и не помню, - призналась мама. Когда надоедала своя комната, то раздавался чей-нибудь клич: «Меняемся!» и перетаскивали вещи, ведь число кроватей было одинаково.

Первой озорницей среди детей считалась Августа, по-домашнему - Гутя. В нее, как говорили в семье, черт всыпал щепоть перцу.

Именно ей, старшей девочке, родители поручали смотреть за детьми, когда вечерами уходили в гости. Однажды, обещая сюрприз, Гутя закрыла ребят в одной комнате, а сама спряталась в другой. Потом позвала детей…

В совершенной темноте на кочерге, подвешенной на крюк для колыбели, дико завывая, раскачивалось лохматое белое привидение, в пасти которого мерцал огонь лучины! Испуганные дети с воплями скатились по крутой лестнице, рискуя сломать ноги.

Главное место в кухне занимает русская печь. Приятно в мороз поваляться на ее горячих полатях, забравшись по деревянной лесенке. В подпечье – нише над основанием печи, которая называется опечьем1, - свалены кочерга, ухваты, косарь, да лучина для растопки печи и самовара, коромысло, даже пара. Рядом, на полу - пятиведерный медный самовар, - в нем грели воду для хозяйства. Возле двух окон, глядящих во двор, добротный, из толстых досок двухъярусный стол, на который дедушка выкладывал овощи для обеда, выращенные в огороде. Слева от входной двери – ларь с навесной крышкой откосом: в нем три сусека для муки и крупы. Спиной к печке висел медный рукомойник с подъемным гвоздем над грубой железной раковиной, с лоханью под ней, заполненной мыльной водой.

В передней, следующей за кухней, в которую можно попасть и через парадный вход, у двери в столовую царил полумрак, но именно там расположен люк в подполье, где хранились запасы овощей на зиму, а также свежие молочные продукты от собственной коровы. Спускаясь в подпол, непременно выставляли пост или ставили зажженную свечу, чтобы какой рассеянный невзначай не угодил в открытый люк. Однако, несмотря на подобную предосторожность, случалось, что кто-нибудь за ужином сообщал с ехидной ухмылочкой:

- А Всеволод опять сверзился в погреб!

В праздничный день на Большой Базарной открывался базар. Еще накануне, на Сенную площадь перед домом, начинали съезжаться торговцы из ближайших деревень. Мычание, блеяние, кудахтанье, визг свиней и другие волнующие звуки создавали приподнятое настроение. Приезжие любили перекусить, присаживаясь на каменные ступеньки парадного подъезда нашего дома.

Рано утром дедушка и Галя отправлялись на базар покупать сено для коровы. Дедушка подходил к возу. Смотрел, разминал сено, нюхал. Потом запускал руку в копну, доставал пучок из самой глубины, снова нюхал, мял и рассматривал. Сторговавшись, ехали в весовую. Лошадь проходила через ворота, а телега с сеном оставалась на весах. Затем мы въезжали во двор нашего дома, сено разгружали и ехали взвешивать пустую телегу, после чего происходил расчет с продавцом. В этот день детям разрешалось покувыркаться в сене, пока его не закидали на сеновал.

В один из июньских воскресных дней Галя с тетей Тошей пошла на полдни2 в пойму реки Клязьмы доить корову, которая паслась в стаде.

Возвращаясь, еще издалека увидели, что на Сенной площади собрался народ – что-то произошло… Многие взрослые плакали.

Это началась война. Гале сразу вспомнился фильм, который назывался «Если завтра война». Она недавно смотрела его в клубе. Вспомнился лязг танков, вой снарядов и голос диктора, уверенно обещавший победу.

И она заплакала вслед за тетей Тошей.

ХАРАКТЕР

Почти сразу же почувствовали, если не голод, то недокорм. За хлебом в ларек Галя бежала рано – надо было занять очередь и ждать привоза, иначе на всех не хватало. Вскоре ввели продуктовые талоны. А Гале не дали карточку, ведь она гостья, нахлебница. Спасали огород и корова. Уехать в Москву тоже не могла – ввели пропускной режим, а девочке без сопровождающего нечего и думать получить разрешение.

Начались воздушные тревоги. Вначале было даже интересно, словно игра, когда по звуку сирены все судорожно собирались, хватая первое, что подвертывалось под руку, надевали носки от разных пар, наизнанку одежду, путаясь в застежках, бежали к пруду и почему-то ложились на землю. Тетя Тоша неизменно облачалась в новое зимнее пальто, которое только что справила. После отбоя несуразица сборов становилась поводом повеселиться, подтрунить друг над другом. Постепенно привыкли к тревогам и уже не так истово выполняли предписание покидать дом по первому вою сирены.

Галю отдали в школу. И сразу же школьников призвали на «трудовой фронт» - ехать в совхоз для сбора черной смородины. Мама-Катя не захотела даже обсуждать поездку. Но Галя так канючила, так надоела бабушке, что та, лишь бы отвязаться, сказала, что, так и быть, отпустит, только пусть Галина сама попробует проснуться к раннему отъезду, уверенная, что внучка, которая слыла известной соней, все равно проспит. Галя победила - только как проснуться? Она собрала свои нехитрые пожитки, разложила одежду, чтобы ничего не искать и…

Выпила перед сном всю воду из графина!

От поездки остались воспоминания, как все лопали смородину, не жалея бедных, недокормленных желудков, как спали на сеновале, как быстро надоел сбор этой смородины, и сама смородина, и - очень захотелось домой, к маме.

Услышав рассказ одной знакомой женщины, как та ходила к коменданту Коврова за пропуском на выезд в Москву, Галя, ни с кем не советуясь, отправилась в приемную коменданта. Там подивились двенадцатилетней просительнице, а комендант, выслушав, что она хочет вернуться к родителям, спросил, кто из взрослых поедет с ней. Тут Галя сказала, что ее тетя уже получила пропуск, назвав имя той знакомой. Уверена, что комендант не очень поверил, однако выписал пропуск. К бабушке Галя летела как на крыльях. Мама-Катя радостно ахнула и всплеснула руками, а тетя Тоша сказала, с неодобрением в голосе: «Ну и характер!»

Тут Галя вспомнила другую историю, когда тетя весьма неодобрительно оценила очередную инициативу племянницы…

Тетя Тоша поручила Гале вымыть в кухне полы. А там их немало! Ведь кто-то должен убираться в доме, хоть и война. Но, чтобы не обижать гостью работой, велела и своему сыночку Алику (на два года младше) присоединиться. Вымыть полы можно, но просто мыть - совсем не интересно! Галя с Аликом раздобыли из сундука в кладовке какие то невообразимые платья и туфли на каблуках, нарядились и, путаясь в подолах, теряя с ног обувь, умирали от хохота, ползая по мокрому полу, воображая, что моют его. Вошла тетя Тоша. Наверное, она вернулась с работы уставшая, неся тяжелые сумки. Ожидая увидеть вымытый пол, застала двух мокрых, чумазых ребят, веселящихся, неизвестно почему. Она не сомневалась, кто зачинщик подобного безобразия, поэтому ругнула только племянницу, то есть, меня, я, вероятно, огрызнулась в ответ.

- Фурия! Вот фурия! - сказала в сердцах тетя Тоша.

Меня явно хотели обидеть, но слово, услышанное впервые, взволновало своей красотой. В его звуках было что-то развевающееся, подобно подолу длинного платья, которое я нацепила, словно именно для этого случая. Я – Фурия! Память сберегла красивое слово и ситуацию, при которой познакомилась с ним.

В конце сентября дедушка с бабушкой проводили внучку в Москву, попросив попутчиков приглядеть за девочкой. В руках, кроме вещей, у меня был большой подсолнух. И девочка и подсолнух благополучно добрались до станции Болшево, к собственному дому, построенному родителями перед самой войной. Мамы дома не оказалось. Вообще никого. Калитка нараспашку. Дом не заперт. Вот какие нравы были тогда. Завыла сирена тревоги и началась стрельба. С неба посыпались металлические штуки, такие красивые, с рваными краями, что Гале захотелось их потрогать, но выходить под летящие железки было боязно. Тогда девочка надела на голову ведро и смело вышла с сад, полностью уверенная в безопасности собственной жизни. Собирая горячие железяки, прозевала мамин приход.

Вот это сюрприз! Мало того, что нежданно-негаданно появилась дочь, словно с неба свалилась, так еще с ведром на голове и ведром в руках, в котором звякали осколки зенитных снарядов!

В начале октября 1941 года началась срочная эвакуация   завода №8  им. Калинина,  расположенного в Подлипках, на котором работал папа.   
В эти дни закончилось мое детство.

Семеро из дома №81 по Большой Базарной

Краткие истории семерых детей Александра Георгиевича (02.1942) и

Екатерины Петровны (12.Треумовых.

Владимир Александрович Треумов (1898 – 1941или 1942)

В середине двадцатых годов судьба занесла Владимира в Вологду. Родители получают от него письмо, в котором он сообщает о перенесенной им тяжелой болезни и о девушке Марусе, которая выходила его, буквально, вернула с того света. Родители Владимира шлют Марусе искреннюю признательность и поклон.

В следующем письме Владимир сообщает, что он любит Марусю, Марию Сергеевну, и собирается на ней жениться. «Если бы вы видели, какая она, вы бы меня поняли».

Как не понять! Конечно, не мешало бы сначала познакомиться с будущей невесткой, но, коли судьба так распорядилась, родители шлют свое благословение.

Воображение Екатерины Петровны рисует стройную, с красивыми волосами барышню, вроде нее самой, когда она познакомилась с Александром Георгиевичем… Вспомнилось, как совсем недавно была с сыном в театре и там, опустившись перед ней на колено, Владимир помогал ей переобуваться, а незнакомые смотрели на них с интересом и недоумением - странная пара: для такого сына дама слишком молода. Возникла в памяти и другая картина счастья, как с сыном ездили на велосипедах, вызывая привычное любопытство у прохожих. Им обоим такая игра доставляла удовольствие. Словом, мать не сомневалась в хорошем вкусе своего первенца.

Наконец молодые приехали. Возможно, чрезмерное ожидание породило чрезмерное разочарование, испытанное моей бабушкой при виде Маруси. (Бабушка рассказала эту историю, когда мы вместе с ней пропалывали грядку.) Перед ней стояла бесцветная девушка, с жидкими волосами и тяжелыми ногами. Но Володя с такой нежностью и любовью смотрел на жену, ожидая и от матери подобного восхищения, что она постаралась скрыть свои чувства, и ненароком не выдать огорчения.

Первое впечатление постепенно уступило место симпатии, и все полюбили добрую, спокойную Марусю, хотя бабушка однажды не смогла совладать с эмоциями и отвернулась, увидав, как сын вытирал распаренные ноги своей жены, после того как сам их и вымыл. А уж чаепитие – чашка за чашкой, до капельки пота на кончике носа, да и блюдечко на растопыренных пальчиках Маруси вызывали нередкое огорчение у бабушки.

Владимиру с Марусей отвели зал. Так началось дробление дома. Навсегда заделали арку, соединяющую зал с гостиной. Теперь у молодой семьи самая большая комната в доме.

К началу войны в семье Владимира трое детей: - Люся (родилась 6 августа 1925 года), Ляля (1930 ?). Ромуальд. Люся однажды гостила у нас в Подлипках, правда, это было еще до войны, ее совершенно пленил наш водопровод на коммунальной кухне, и она сказала, что готова целый день мыть посуду в таких замечательных условиях…. Маруся, сколько я помню, работала в библиотеке клуба им. Ногина, много читала сама и меня приобщала к чтению, когда я бывала в Коврове. Я ходила к ней на работу и от души рылась на полках, выбирая себе книгу, но она строго следила, чтобы книги возвращались на место. Владимир работал на режимном заводе и не подлежал мобилизации по возрасту. В первый год войны у них родился четвертый ребенок, который вскоре умер.

А дальше произошло что-то роковое, цепь неясных для меня событий: то ли невозвращенная, то ли полученная продуктовая карточка после смерти новорожденного, но возмездие власти последовало незамедлительно.

И без того голодающая семья (как, впрочем, и все остальные в доме), осталась без кормильца: Владимира забрали в штрафной батальон, он вышел из дома с жидким рюкзачком за спиной… И больше его не видели.

Владимир Александрович Треумов погиб, как предполагают, в первой же бомбежке, не доехав до другого места своей неизбежной гибели. Ни малейшей весточки, ни от него, ни о нем, с того дня, как семья проводила мужа и отца. А бабушка с дедушкой потеряли первенца, сына в самом расцвете мужской зрелости.

Маруся поднимала детей одна. Девочки росли благополучно, правда, младшая, Ляля, страдала врожденным пороком сердца, а с Ромуальдом были какие-то проблемы

У меня эта семья почему-то ассоциируется с запахом валерьянки, исходящей из аптечного шкафчика, висящего возле их двери. И еще с тревогой: что же им есть в следующий раз, когда и в этот все до последней крошки съели.

Августа Александровна Челышева-Треумова(1900 – 1986)

Про Августу в семье говорили, что она «с гонором». Мне, по малолетству той поры, это слово было не совсем понятно, но отношения мои с тетей Гутей никогда не были простыми, как например, с тетей Тошей.

Теперь, по прошествии долгих лет жизни, я поняла, что Августа была человеком прямолинейным и честным, чуждым сантиментов, вероятно, справедливым, но отнюдь не злым, как иногда казалось из-за ее внешней холодности.

Бывая в Коврове, я обязательно один раз навещала старшую сестру мамы, которая жила на ИНЗе, в районе инструментального завода (впоследствии им. Дегтярева). При этом у меня всегда возникало двойственное чувство – радость встречи с двоюродными братом Левой и сестрой Ниной. Будем вместе играть. Я снова увижу их квартиру в отдельном коттедже, которая меня волнует необычной роскошью, особенно после нашей комнаты в коммуналке: несколько комнат, да еще каждая выкрашена в особый, неповторимый цвет. Мечтала снова увидеть стадо больших слонов, пасущихся в гроте старинного буфета. Но вершина ожидания – грифельная, настоящая доска с большим куском настоящего мела. Рисуй, пиши, сколько хочешь! С другой стороны – мне не хотелось видеть строгое лицо тети Гути, которая словно и не рада мне. Мне чудилось, что мой приход нарушает такой же строгий, как ее лицо, порядок в доме, ведь со мной лишние хлопоты. И мне становилось неуютно, поэтому больше одного раза в приезд я не ходила к ним.

Надо сказать, что такие отношения у Августы были не только со мной. Остальные члены семьи тоже не особенно любили бывать у нее, да и она не слишком баловала родителей своим вниманием.

Августа вышла замуж за Алексея Федоровича Челышева, который, мягкостью лица и обхождением, словно в противовес жене, уравновешивал ее неприступность. Помню, у мамы стоял на виду портрет Леши. Хорошо образованный, крупный специалист, занимал высокий пост на ковровском заводе. В 1937 году предприятие посетил Тухачевский. Устроили банкет, на котором присутствовал и Челышев. Когда арестовали Тухачевского, то загребли всех, кто был на том пресловутом банкете, в том числе и Алексея Федоровича. Квартиру – тоже.

Августа с детьми Ниной и Левушкой поселилась в мансардной комнате у своих родителей, где и жили вплоть до начала войны

Через полгода Алексей вернулся. Но это был уже совсем другой человек. Седой, замкнутый, щека дергалась. Никогда ничего не рассказывал. Для нас, детей, дядя Леша начал лепить из хлебного мякиша игрушки и что-то вырезать из дерева, видимо, научился в лагере. Запомнилась гнущаяся в суставах змея. Лешу снова приняли на работу, но с понижением в должности, - главным технологом завода. Позднее, ему даже вернули одну комнату с кухней в том же коттедже, где они жили раньше.

Изо всех детей, которые меня окружали в доме бабушки, мне больше всего нравился Лева, милый, необидчивый мальчик, старше меня лет на 5-6, и мы, с его сестрой Ниной, которая была старше меня на пару лет, как две заводные обезьяны, чуть не до слез доводили Левушку дурацкими дразнилками. Безобразно кривляясь, вопили:

Ать, ать, ать!

Ложись скорей в кровать!

Ать, ать, ать!

Прошу не забывать!

Как тяжело и стыдно вспоминать об этом. А ведь я любила этого чудесного мальчика. Что же такое бывает с детьми? Считается признаком влюбленности, если мальчик дергает предмет воздыхания за косы. Может, мое избыточное, навязчивое внимание и было выходом любви к другу?

Лева уже тогда болел, а мы этого не понимали. Он умер зимой, кажется, во вторую зиму войны. Дедушка, Александр Георгиевич, тоже болел в это время. Сильное недоедание, даже голод, усугубляли болезнь. От него скрывали тяжелое состояние безмерно любимого им внука, пытались скрыть и его смерть. Но дедушка, словно почувствовал, вышел на кухню и увидел крышку гроба…

После этого больше уже не поднимался. Шестьдесят шесть лет, а на фото – старенький.

Августа, гордая, сдержанная в проявлении родственных чувств, до самой смерти не слишком дорожила семейными отношениями. Жила с дочерью, о ней мы с мамой знали мало.

В 1990 году, когда я была с братом Вадимом и его сыном Петей в Коврове, Антонина рассказала мне, как незадолго до смерти Августы она решила навестить старшую сестру, купила что-то, пришла, но Августа отказалась принять подарок, сказав, что у нее есть все. Антонина ушла, глотая слезы, и отдала подарок первой встречной старушке.

Антонина Александровна Булгакова-Треумова (1901 – 1992)

Нет сил писать дальше. Да что же это происходит? Происходило? Страна губит своих лучших сыновей, да хоть бы на войне, а то просто так, даже ни за понюшку табаку. Безо всякой мысли, без пользы, оставляя сиротами детей, вдовами - жен. И откуда тогда будет здоровое, жизнеспособное, полезное для страны поколение, когда исхудавшие, голодные дети предоставлены самим себе, а их изнуренные матери в отчаянной борьбе за выживание отдают свои силы, кровь… Я не преувеличиваю. Вот вам следующая история счастливой любви.

Красивая, спокойная, работящая, самая полезная в доме помощница, средняя из дочерей Треумовых, Антонина засиделась в девках. Может, слишком серьезная? Да ей просто некогда заниматься собой, она целый день в делах. Утром поставить самовар, подоить корову (хотя это была прерогатива дедушки, посягать на которую можно было лишь в редких случаях), а уж напоить буренку и отправить в стадо; днем сходить на полдни: это - Тоша. А еще и работа.

Несходство со старшей сестрой Августой во всем. Та широко жила, Антонина экономно. Если у Августы не доели блюдо, она с легкостью вывалит остатки в ведро (возможно, подобная расточительность от достатка, который был в ее семье до ареста мужа). Антонина приправит и приготовит вкуснее, чем прежде. У нее все идет в дело, ни одна тряпочка не пропадет. Сейчас, когда я пишу эти строки, у меня гостит Тамара Треумова, моя тетя (вдова Всеволода, младшего из детей Треумовых). Она припомнила, как Тоша рачительно обходилась с постельным бельем, Например, накрывала наволочку подушки лоскутом, чтобы реже стирать. Как регулярно вытряхивала всю постель. А перед приходом Августы, придирчиво оглядывала свое хозяйство, спешила снять лоскут с наволочки, предвидя, что строгий взгляд сестрицы найдет повод придраться, ибо та непременно заглянет во все уголки, даже приподнимет край одеяла, проверяя свежесть белья.

Замуж Антонина вышла в 1930 году, когда ей было 28, а ее мужу, Булгакову Николаю Савельевичу - 46. (Родился в 1884 г.) Серьезный, состоявшийся человек, преуспевающий врач. Работал в Орле, подмосковных Подлипках, Коврове. Родом из Орла. Есть подозрение, что Николай Савельевич и Михаил Афанасьевич Булгаков имеют общие родовые корни. Оба из семей орловских купцов, оба окончили медицинский факультет Киевского университета, имея пристрастие к медицине под влиянием родственников-врачей.

Наш семейный доктор Николай Савельевич славился искусством врачевания. Ему прочили большое будущее. У нас сохранился рецепт-легенда доктора Булгакова - как потолстеть худышкам. Странно: сейчас все заняты проблемой «похудеть», а тогда – как поправиться. Рецепт опробовали на мне, как одной из нежизнеспособных, вечно болеющих, падающих в обморок, даже от подъема по лестнице и болеющих так часто, что когда у Тамары Александровны спрашивали о здоровье Галочки, мама лишь молчала, а глаза наполнялись слезами. Не ручаюсь за точность рецепта, ведь это всего лишь память ребенка. Надо было пить сладкий чай (сколько раз в день – не помню). Первый день кусок сахара на стакан, прибавляя по куску в день, пока не дойдет, кажется до 12 кусков, потом все в обратном порядке.

У Булгаковых в 1931 году родился сын Александр. А в 1935 – догадайтесь, что произошло?

«Не хОди к гОдалке», - так говаривал Коля, наш сосед по Комаровке, и сам Владимирский, нажимая на букву О, как и положено, ибо этот нажим на «О» неистребим у настояшего, старого ковровца. Сейчас уже не услышишь.

- Так что же произошло?

- Правильно. 28 января 1935 года Николая Савельевича Булгакова «взяли».

Версий его ареста несколько. Самая банальная – Николай был несдержан на язык и мог рассказать анекдот, не заботясь об аудитории.

Попытки Антонины найти следы мужа, не увенчались успехом. Она больше никогда не выходила замуж, ждала Николая, надеялась. Про нее говорили, что она однолюбка. Жила с сыном Александром в родительском доме на Большой Базарной, посвятив себя уходу за матерью, воспитанию сына, позднее еще и внука. Лишь в глубокой старости перебралась в семью сына.

Теперь о крови. Антонину не брали на работу, как жену врага народа. Чтобы прожить, она регулярно сдавала кровь, получая гроши и дополнительную карточку на булочку, которую продавала, чтобы купить хлеб себе и Алику. Выращивала и продавала цветы. Потом поступила на работу в сбербанк, где она получала 57 рублей, да и то приняли лишь после того, как Антонина пошла сама в НКВД, и те позвонили в банк. Там и проработала до пенсии. Ради сына, чтобы он не остался на всю жизнь «сыном врага народа», ей пришлось развестись.

В 1990 году сын, , получил официальную справку о реабилитации отца, где сообщалось, что Николай Савельевич Булгаков расстрелян в 1938 году, в г. Мариинске, Кемеровской области. Место захоронения неизвестно.

В начале девяностых мы с братом Вадимом посетили Ковров. Я застала тетю Тошу совсем слабенькой и слепой. Она лежала в спальне родителей, на кровати мамы-Кати, своей матери. На стене, как и прежде, висел портрет моей бабушки, а дедушкин портрет исчез. Не было и знаменитого стола на толстых ножках. Он, бедняга, не влезал в поделенные наследниками комнаты, и его распилили, укоротили. Словом, укротили… Судьба пятиведерного самовара тоже печальна. Он стоит в подполье, и тетя Тоша готова мне его отдать, да я заметила в глазах ее внука, будущего наследника, что самовар ему дорог… Пусть себе стоит, хоть и в изгнании, да дома.

Я оказалась хорошей слушательницей, и, как когда-то с мамой-Катей, мы предались с тетей Тошей воспоминаниям.

Выплыла последняя, мистическая, версия ареста Николая.

Незадолго до ареста, Николая вызвали на Лубянку и предложили стать осведомителем. Он отказался. Боясь возмездия, один уехал в Орел.

У Николая в Орле старенькая мать и сестра Милица, с которой у них взаимная антипатия. Однажды, когда Николай был нетрезв, пришла Милица и сказала, что мать плоха, и он должен сейчас же к ней пойти. Боясь огорчить мать своим видом, он повременил, а когда пришел, то мать взглянула на сына и умерла, а Милица в сердцах выкрикнула: - Чтоб ты сдох, как собака.

Проклятие, наложенное родным человеком, сбылось. Еще есть подозрение о доносе на Николая мужем Милицы. Но в любом случае вариант доноса самый реальный, от кого бы он не исходил.

Больше в Орле Николай не мог находиться, и вернулся в Ковров, к семье, где его и взяли. Сначала Николая держали в Коврове, потом перевели в Иванов. Дальше его след потерялся. Обычная история. Но необычно в ней то, что кто-то якобы видел Николая спустя несколько лет после ареста. С одной стороны у тети Тоши возникла надежда, что может все-таки жив. С другой – отчаяние: как же так, пусть у Николая другая семья, но на сына мог бы взглянуть. В этой горечи и сомнениях Антонина прожила всю жизнь, когда за два года до ее кончины пришла официальная бумага о его расстреле….

Вернувшись из последней поездки в Ковров, мне захотелось что-нибудь сделать для тети Тоши. Сшила фланелевый халат, собрала белья, домашние туфли, сладости. Она смогла только потрогать эти вещи, но поносить не успела.

Родился в 1884 г., г. Орел.; Врач. Проживал: г. Ковров..
Арестован 28 января 1935 г.
Приговор: 5 лет лишения свободы.

Расстрелян в 1938 году, в г. Мариинске, Кемеровской области.

Место захоронения неизвестно. (Книга памяти Владимирской обл.)

Николай Александрович Треумов (1или 1988)

Далее, придерживаясь хронологии, следует рассказать о четвертом ребенке в семье Треумовых, Николае, но о нем у меня самые скудные воспоминания. Гордое, волевое лицо, вьющаяся роскошная шевелюра.

Кстати, богатство волос получили многие наследники наших Треумовых. Я подозреваю, что оно прибыло по линии бабушки. Неясным образом всплывают разговоры, что у Екатерины Петровны, в девичестве Матвеевой, дедушка был из кантонистов-евреев. (Роман Матвеев, отставной унтер-офицер, 1826 – 17.03.1875)

Возможно, самой бабушке этот подарок достался именно от этой ветви древа. В старости мама-Катя стеснялась ходить с непокрытой головой, приговаривая: «Неловко, как-то, не молодая уже, а такая кудрявая».- Моя мама с легкостью справлялась с выбором подарка для собственной матери - крепдешиновая косынка, которую мама-Катя повязывала, подхватывая пучок свободным узлом. Мне тоже повезло: думаю, что главным козырем моей внешности оказались именно волосы. И я, подобно бабушке, люблю косынки, используя их подобным же способом.

Николай изо всех братьев, да и сестер, пожалуй, один не вышел хорошим ростом. Вот то малое, что могу сказать. У Тамары (напомню, она моя мама и младшая сестра Николая) с братом существовала взаимная приязнь. В случае материальных затруднений, они легко обращались за помощью друг к другу. Дядя Коля, например, выручил маму, когда строился наш дом в Болшеве. Это было за несколько лет до начала войны. В эти годы Николай частенько приезжал к нам в Подлипки и я удивилась, когда его уложили спать на столе, раздвинув, по этому случаю. Потом не удивлялась. В комнате был диван с откидными валиками и пружинной спинкой, в полку которой вставлены открытки – в одной из них был кот, и, если покачать открытку, вращались его чечевичные глаза. Почему пишу всякую ерунду? Да потому что так устроена память: словно за ниточку, потянула наскоро связанное полотно – вот и следующая петля спустилась. Этот диван принадлежал мне, а у мамы с папой была кровать с никелированными шариками в изголовье, которые я, а позднее и младший брат Вадим, любили отвинчивать для игры. Кровать стояла за деревянной ширмой, на раме которой, натянута шелковая ткань. Такое полотно…

К собственной радости, не могу вспомнить ничего жестокого из судьбы Николая. Однолюб, жена Нина Ивановна Болотова, уроженка Коврова, у них двое детей – Татьяна (Татка, как называли ее близкие) и Володя. Татка была моей соперницей в любви у дедушки, Александра Георгиевича. Она была младше меня и жила постоянно в Коврове, не то, что я, приезжая. Помню, значит, ревновала.

Юрий Александрович Треумов (1или 1982)

Нарушая хронологию, расскажу о Юрии, пропуская Тамару. О ней – особо, ведь она моя мама.

Почему-то Юрий почти не остался в моей детской памяти.

Есть фотография, где мы – мама, Юрий и я - стоим возле черного хода в их родительский дом. На мне нараспашку зимнее пальто с меховым воротником, значит - это не лето, и значит - не последний предвоенный визит в Ковров, а раньше. Простой расчет подсказывает, что ему здесь меньше тридцати лет. Он уже женат, живет отдельно, а его короткие визиты в родной дом не оставили во мне ярких впечатлений.

Юрий возник в нашем доме, сразу по окончании войны, летом 1945 года. Появился нежданно-негаданно, удивив моих родителей. Ведь дома в Коврове его ждала жена, сын, не говоря о матери (отец в начале войны умер).

Все произошло как в плохом кино. Юрий, отвоевав, вернулся домой, где его встретил маленький сын, который, на вопрос, где мама, сказал, что у мамы другой дядя. Юрий собрал свой нехитрый скарб и приехал в Болшево к сестре Тамаре залечивать душевную рану, ибо войну он прошел он начала и до конца вполне успешно, и если были раны физические, то не такие опасные, как эта. Наш дом, с трудом поднятый к началу войны, представлял печальное зрелище. Не обжитой, едва обставленный, без необходимого постельного белья. Не было лишней посуды, самого необходимого в быту.

Юрий не вписывался в нашу скромную обстановку, являя собой божественного победителя, увенчанного наградами, человека с иной манерой общения, с лексикой, где наравне с привычными словами он щеголял такими, как «пауперизм». Я это слово больше ни от кого не слышала. Вот уж кого родители наградили красотой, так это Юрия! И рост, и осанка, - а нос! А посадка головы! Человек из другого мира.

Своей племяннице Галине, то есть мне, Юрий подарил отрез синего шерстяного крепа на юбку и отрез белого шелка на блузку. Мне сшили из этого невообразимого богатства юбку полу-солнце и блузку, которую я сама расшила крестиком сине-голубыми нитками. Я считала, что этот цвет оттеняет мои глаза, поэтому летом вкалывала в волосы васильки. Можно представить, как Галина вертелась перед зеркалом, изучая свое отображение, ведь за долгую войну не было подобной обновки. Увидав племянницу в новом наряде, Юрий надел ей трофейный кулон с красным камешком и сказал, что сегодня же мы пойдем в ресторан. Я никогда в ресторанах не была, даже думала, что школьнице не очень прилично идти в такое заведение, но соблазн был велик, и я решилась. Мы приехали в ресторан Центральный (кажется) возле Сандуновских бань. Юрий держался со мной уверенно, словно мой кавалер, да еще и влюбленный. Так, я думаю, он залечивал свои раны, Его барышня чувствовала себя гораздо хуже: ей казалось, что на них обращают слишком много внимания. Да так оно и было. Он старше меня более чем в два раза, в самом расцвете мужской красоты, а я почти девочка, высокая, худющая, недокормленная, что сразу видно по цвету лица.

Юрий выдвинул для меня стул, галантно преподнес шоколадку, взятую у подошедшей к нам девушки с подносом, наполненным невиданными яствами, протянул карту, предлагая самой выбрать блюдо. Боясь проявить неосведомленность, едва увидела «пельмени», обрадовалась, как старым знакомим, их и заказала. Закуски и напитки Юрий выбирал сам. Быть может, впервые за многие годы я поела вкусно и сытно. Одно огорчало – в соуснике осталась сметана. Пельмени уже съела, а чем доесть эти остатки не знала. Я оказалась в положении журавля в гостях у лисы – кроме вилки с ножом, не было ничего. Мои страдания прекратил официант, забрав соусник вместе с моей дорогой сметаной. Но тут заиграла музыка, и мы пошли танцевать. Танцевал Юрий блестяще, я тоже неплохо, На нас, действительно, смотрели. Я почувствовала себя Золушкой на балу у короля.

Вернулись поздно. Я, как обычно летом, спала на террасе. Свой новый туалет повесила на спинку стула, даже кулон сверху кинула. Заснула крепким сном. Утром обнаружила, что окно выставлено, и мой нарядный костюм исчез. А заодно и светлые брюки Юрия, которые, по несчастью, висели тут же. Совсем как у Золушки – бал кончился, все исчезло, лишь кулон, зацепившись за ветку, вернулся ко мне, словно бальная туфелька.

Дальнейшая жизнь Юрия являла собой типичный сценарий гибели победителя.

Привычка командовать, новый мир, увиденный за нашими границами, успех у женщин, - все это породило надежды и амбиции, которым не суждено было сбыться. На фронт он ушел, не успев закончить образование, не имея твердой специальности. Навсегда разорвал связь с домом и с прежней семьей. В новой жизни нашлась бойкая бабенка, которая пригрела его и устроила работать заведующим складом. Это была первая ошибка. Доверчивый, наивный, он сразу же попал в капкан аферистов, на него навесили чью-то предыдущую «недостачу», судили, пришлось долго расплачиваться за чужие грехи. Женился на скромной тихой женщине. Родился сын. Жилищные условия были ужасные, жили с женой в какой-то сторожке. Юрий потерял стержень жизни, начал пить, семья распалась. Опять появился у нас, пожил какое-то время и снова исчез. И так несколько раз. После его посещений мама обнаруживала исчезновение чего-нибудь пустякового, но, видимо, необходимого Юрию для поддержания «тонуса». Мама начала бояться оставлять его у нас надолго, да у нее самой жизнь в эти годы складывалась не лучшим образом. Потом потеряли Юрия из вида.

Мы с мамой навестили его, когда сумели отыскать адрес. Совершенно опустившийся, словно нищий, жил в комнате коммунальной квартиры где-то в Щелкове. Мы привезли свежую одежду, убрались в его логове, вынесли на помойку несколько мешков мусора и бутылок. Это был последний раз, когда мы видели маминого брата. Хоронил Юрия его сын.

Всеволод Александрович Треумов (15.04.1)

Всеволод родился, когда моей бабушке было 42 года. Позднего ребенка, шутя, называли «поскребыш». Это был всеми любимый сын, брат, а для меня (по возрасту), скорее друг, чем дядя. Знания о семье, о жизни дома и города я пополнила из рассказов и писем в последнее десятилетие жизни Всеволода, да из заметок об истории Коврова, который навестила несколько раз уже в новом, XXI веке.

Из воспоминаний Всеволода: «Папины родители жили в Симбирской губернии. Умерли, когда отец был не у дел (маленький). Всех детей, т. е. братьев и сестер забрали по себе родственники. Так мой отец (Александр Георгиевич Треумов) и попал в Ковров к дяде Ивану Андреевичу Треумову. Окончил реальное училище и стал работать у него на фабрике механиком, а после революции занимал должность начальника ремонтного цеха на пулеметном заводе, откуда, своевременно, и ушел на пенсию».

Иван Андреевич Треумов, тот, что усыновил племянника, а в дальнейшем, сосватал своего приемного сына с Екатериной Петровной Матвеевой, вскоре, в 1899 году, умер. Его родной сын, Александр Иванович Треумов старше на два года своего сводного брата, наследовал не только фабрику и капиталы, но и благотворительные дела отца. Через восемь лет и его не стало. (20.10.1.) Так случилось, что мужская линия наследников Треумова пресеклась, ибо его сын Андрей умер в двадцатилетнем возрасте. Наследницей Треумовской фабрики стала вдова Александра Ивановича.

 Однако фамилия не пресеклась: в Коврове  по сей день  живут  внуки и правнуки  Александра Георгиевича Треумова. Всеволод Александрович Треумов - один из последних внуков известного миллионера.

Раннее детство Всеволода пришлось на благополучную пору. Дети подрастали, кто-то уже работал, кто-то еще учился. Небольшая зарисовка жизни дома, почерпнутая из воспоминаний дяди, дополненная моими воспоминаниями.

Режим дня был такой.

Утром завтрак, обязательно самовар, чай, хлеб, масло – свое. Молоко по желанию. Обед в 4 часа по приходе папы. Первое, второе, третье. Первое всегда с мясом. Кости глодать по очереди. Мясо мелко резали, раскладывали по количеству семьи на 8-11 порций, и по кругу, каждый выбирал себе побольше, начиная со старшего и кончая родителями. Второе разное: каша, картошка или горох, но без котлет или других мясных деликатесов. На третье, как правило, кисели. Молочный или клюквенный.

Ужин такой же, как и завтрак. Поскольку молоко свое, значит, было и масло и сметана и творог. Каждое воскресенье пироги.

За столом часто возникали поддразнивания старшими детьми младших. Особенно доставалось тем, кто плохо выговаривал буквы, картавил.

Юрию трудно давалась буква «р». Мальчика нарочно заставляли сказать слово, где была эта буква, да не одна, а потом дружно начинали кричать дразнилку:

На горе Арарат

Два барана дерутся.

Трах-тарарах!

Кто-то не произносил «л», тогда кричали, коверкая «л» на «в»:

Взяв я вожку,

Взяв весво,

Оттовкнувся,

Понесво.

Очень обидно оказаться предметом насмешек. Я, говорившая

по-московски на «а», дразнила двоюродного брата Алика, круто выворачивающего слова по-ковровски на «о», (правда это было много позднее, но традиция сохранилась)

- Скажи - в Коврове огурцы по копейке!

А еще запомнила, как дедушка ел кашу. Разгладив ровно, укладывал небольшой кусок масла на середку, ложкой размазывал по поверхности, и, начиная с одного края, вертикальными срезами вычищал тарелку дочиста. С той поры, когда в моей тарелке оказывается каша, я обхожусь с ней, как дедушка.

В конце тридцатых годов Всеволод поступил в Ленинградский институт холодильной промышленности. Он один изо всех детей Треумовых учился в институте, и семья им очень гордилась. Закончил три курса, но, началась война, и Всеволод ушел добровольцем на фронт. Ну, какой из него боец, еще почти мальчик. Вся рота студентов-однокурсников сразу попала в окружение на Ленинградском направлении. Бродили по лесам, умирая от голода. Ели то, что находили на земле. Попали в лагерь, откуда, за кусок свинины литовский крестьянин из Каунаса выменял нашего пленного, забрал к себе и более года Всеволод работал на него. Хозяева, приглядевшись к доброму работнику, задумали женить его на своей дочке, но пленный отказался и был возвращен в лагерь.

По освобождении, проверка и служба в артиллерийских войсках. В Ковров вернулся лишь летом 1946 года. Как никто его не провожал на фронт, так никто и не встречал. Маму он нашел на огороде. Можно представить их встречу. Поплакали, вспоминая отца.

О продолжении учебы речи уже не было. Всеволод женился на Александре Машковой, женщине властной, с жестким характером, что видно по ее фотографии тех лет. В 1948 родились дочь Лариса и в 1952 - сын Александр, но семья, по неведомой мне причине, распалась вскоре, после рождения сына. Потеря детей, которых мать оберегала от общения с отцом, и малолетними увезла из Коврова, навсегда лишив их родного отца, приняла для Всеволода трагические формы. Детей с тех пор он больше не видел

Официально репрессиям Всеволод не подвергался, но клеймо военнопленного висело на нем чуть ли не всю жизнь. Это, да плюс природная деликатность мешали его продвижению по службе. Не это ли лишило Всеволода не только образования, но и детей от первого брака? Лишь в какие-то далекие послевоенные годы Всеволод получил статус участника войны и мелкие привилегии, связанные с ним.

В середине пятидесятых он женился на симпатичной рыжей девочке с толстой косой, Тамаре Филипповой, тоже уроженке Коврова, моложе своего мужа на 14 лет. Мать благословила брак и выделила последнюю неподеленную долю - второй этаж с моей любимой лестницей и частью коридора, из которого молодожены слепили кухню. В 1957 году у них родился сын Андрей.

Приведу выдержки из писем Всеволода, говорящие об их житье-бытье.

В декабре 1987 года он пишет:

Дом сдал, износ 68%, не знаю, сколько у меня износа, но здоровье не то.

Зимой на рыбалку уже не хожу, но летом, на турбазе каждый день на речке. Огородом занимаюсь, на него сил хватает. Любовь к огороду у меня, наверное, от отца. Летом отметили тридцатилетие Андрея.

28.04.88. Я немного оклемался. В теплые дни занимался перекопкой огорода.

На днях вручили медаль 70 лет воор. сил. До этого получил орден «Победы». Сегодня от завода пришло поздравление с праздником Победы и приглашение на торжественное собрание. Вот так мы и живем.

Тоша почти не видит, совсем не та, что была прошлый год. Живет у сына.

Упомянул «орден Победы», вероятно - Юбилейная медаль «Сорок лет победы в Великой Отечественной войне 1941—1945 гг.», которую получили все участники войны.

14.11.88

Тамаре осталось работать полтора года, с 1 апреля 90 года может пойти на пенсию. Работает ведущим инженером. Оклад 220 руб. План завод не выполняет, премий нет. Как участнику войны мне ежемесячно дают 2кг сырой колбасы, половину отдаем, так как сразу ее не съешь, а дольше она не хранится. К празднику дали 1 кг полукопченой. Вот и все привилегии мои. Да подписали на Симонова, как участника войны - «Живые и мертвые».

Я за домохозяйку. Огород, куры, обеды на мне. Овощи свои без химии. Яйцо и мясо кур свои. У нас иначе невозможно. В магазинах, как у бабки в амбаре, после того, как она испекла колобок. Я сейчас набаловался чай пить раз 5-6 в день, благо запас чая был, но это до того, как чай пропал в магазинах. Как сахар стали давать по 1.5 кг, я больше половины ягодных кустарников вырубил.

Летом 1990 года мы с братом Вадимом и его сыном Петей на машине поехали в Ковров. Трудно описать, что я испытала, когда увидела покосившиеся, но прежние ворота, ту же калитку под навесом на воротных столбах. Парадного подъезда нет, теперь вместо него глухая, небрежно забитая досками, стена. Каменные ступени тоже исчезли.

Но дом, прежний большой дом на высоком фундаменте, дом с мезонином, с резными наличниками и карнизом, плохо сохранившийся, но, как и встарь - Дом - выделяется изо всей улицы своим аристократизмом. Вышел Всеволод. Он – под стать дому. Тоже постарел, но виден, я бы сказала, духовный аристократизм. Сухощав, приветливое доброе лицо, вылитый дедушка. Всеволод открыл ворота, мы въехали во двор. Вот и каменные ступени, и парадная дверь нашлись. Теперь это вход, только не поняла – то ли в квартиру семьи Николая то ли к Всеволоду. Разберусь потом.

Не заходя в дом, побежала смотреть хозяйственные постройки, прежде привлекавшие меня своими сюрпризами. Они оказались в еще худшем состоянии, чем дом. Сарай, когда-то занимавший заднюю треть двора и служивший оградой между двором и огородом, почти развалился. В пору моего детства это было длинное, двухэтажное строение, сложенное из добротных бревен и теса, разделенное на ряд помещений, имеющих свое предназначение. На первом этаже – коровник, свинарник, птичник, ледник, набитый речным льдом. Во льду держали кринки с молоком, мясо, битую птицу. Над ледником - сушилка, куда вела не слишком надежная, уже тогда, внутренняя лестница. Это помещение, слегка забранное наклонными досками, в котором ветер свободно продувал выстиранное белье или сезонную одежду, вывешенную для проветривания, освежал фрукты до первых заморозков, да мало ли чего! Туда отправляли в ссылку вышедшую из моды или отслужившую свой век мебель, старые самовары, безделушки, остовы керосиновых ламп. Нам, внукам, всегда можно было поживиться ценной вещью для игры или для обмена у старьевщика на свистульку «уйди-уйди», мячик на резинке, китайский веер. Остальное пространство второго этажа занимал сеновал, куда залезали по приставной лестнице.

Зато дедушкин огород, поделенный между наследниками, процветал по-прежнему. Каждый клочок земли, деревья, кустарники – ухоженные, хорошо обработанные, радовали глаз.

Бывший черный ход тоже изменился. Пристроена веранда. Это вход в квартиру Булгаковых. Антонина живет с семьей внука. Им принадлежат столовая, спальня, а также кухня и пространство кладовок, примыкающих к черной лестнице, из которых выкроена веранда. После кончины Антонины, ее внук, Сергей Александрович Булгаков, унаследовал долю бабушки.

Я, со своей неизменной любовью к дому, посокрушалась о его плачевном состоянии, а Всеволод резонно заметил, что привести строение в достойный вид мешает не столько отсутствие средств, сколько несходство намерений новых владельцев первого этажа. Кто-то хочет продать свою долю, кто-то собирается дробить ее. Жить зимой становится все труднее, так как зачастую у нерадивых родственников замерзают трубы, бывает – выбьют стекла на первом этаже, либо крыша потечет.

Вышло так, что Всеволод, чуть не единственный из первого права наследования, родившийся в этом доме, проживший в нем всю жизнь, состарившийся и, теперь больной, занимал самую неудобную его часть, без удобств, где невозможно пристроить, хотя бы душ, так как его квартира в центре дома. Поднимаясь по лестнице на второй этаж дома, да не единожды в день, поняла, как трудно дается такой подъем моему дяде с его больным сердцем.

Те несколько дней, что мы с братом гостили у любимого дяди, наполнены впечатлениями, подкармливающими наши детские воспоминания. Мы навестили все уголки, связанные с ними. Дом прадеда Петра Романовича Матвеева (бабушкиного отца) на Большой Базарной 52, гимназию, где бабушка училась, старую водонапорную башню, уже разрушенную. И напоследок, идем со Всеволодом, в Христорождественский собор, самое старое здание Коврова. Там меня крестили. Всеволод чуть впереди, а я смотрю на его легкую, моложавую поступь, стройную спину и думаю, что годы пощадили, как его тело, так и его душу. Он прожил жизнь, не отягощая ее поиском виновных, не отталкивая локтями ближних, ранимый и трогательный в провинциальной, старомодной чистоте.

Всеволод незаметно оглядывает меня и спрашивает, есть ли у меня с собой платок, простоволосой входить неловко. Успокаиваю, что платок лежит в сумке. В церкви он деликатно останавливается у входа, не решаясь, подобно мне, рассматривать убранство и иконы. Мне кажется, что ему за меня даже неловко. Несколько успокаивается, заметив, что я опустила в кружку для пожертвования деньги.

Выйдя из собора, мы останавливаемся полюбоваться рекой. За мостом, вдали, видна фабрика. Всеволод говорит, что эта та самая «треумовская». К нам подходит подвыпивший человек и обращается ко мне:

- Вижу, вы нездешняя и интересуетесь фабрикой. Хотите, я расскажу вам о ней? Я не стала лишать себя и добровольного гида удовольствия поговорить о городе. Он указал на каменные корпуса и принялся рассказывать, что фабрика называется в народе до сих пор треумовской, хотя она переименована в «Ковровский текстиль». Что-то про вторую фабрику, про благотворительные дела Треумова. Слушая незнакомца, я хитренько улыбалась. Он смутился: - Что-нибудь не так? - Тогда я сказала, признаюсь честно, не без гордости: - Да ведь мы Треумовы.

Он обрадовался, но тут же озабоченно спросил, не наш ли запущенный треумовский дом на бывшей Большой Базарной, упрекнув: - Как же вы плохо его содержите.

Тут самое время подумать и поговорить о судьбе домов в старой части города. Вспомнился фасад дедушкиного дома, лишенный своего главного украшения – парадного подъезда. Ведь наследникам не важно, как было раньше. Им нужны современные удобства, гараж при доме, который не вписывается в архитектуру старых кварталов города. Исторический облик города размывается.

Что такое русский город на реке, каким его задумали создатели?

Мне нравится прямоугольное очертание города, прямые перпендикулярные улицы и членение на кварталы. В его планировании сказалось влияние императрицы Екатерины II, имеющей немецкие корни, когда по ее указу в 1788 году подписали застройку Коврова. В этом городе легко найти любой дом и невозможно заблудиться. Даже название улиц говорило само за себя. Так было.

Одна из центральных улиц, перпендикулярная Клязьме, называлась Большая Базарная. Ясно, ищи базар. Да не один: большой на площади у реки, другой – на Сенной площади – в противоположном конце. И что сейчас? Сначала эту улицу обозвали, кажется, улицей Вышинского. Кощунство, которое вскоре заменили другим - «улица Правды». Сколько лжи в этой правде. А может быть я не права, именно Историческая Истина скрывается за этим словом? Вспомнишь историю, хотя бы семьи Треумовых, наскоро записанную мной, и ужаснешься той нашей правде, что вела к гибели хорошее благородное семейство, жившее на этой улице. С историей не поспоришь. Это ее Правда.

Вернусь к городской планировке. Квартал. Дома фасадами на улицу, с маленьким промежутком от дома (с одной стороны), и расстоянием, предназначенным для больших ворот (с другой). Двор, садик, огород – все внутри квартала. Этот порядок нарушается на углах квартала, ради соблюдения внутренней геометрии. Перед домом может быть палисадник, но с отступом от фасада. Улицы моего детства из белого, словно речного песка, в котором утопала босая нога, местами были обсажены тополями, весенний запах которых щекочет ноздри до сих пор.

К 1874 году построили водопровод. (Дату я узнала совсем недавно.) Колонки, чугунного литья красивой формы, которые стояли на углах кварталов, в детстве казались такими же вечными, как река, тополя, соборы… Нажмешь рычаг - вода хлынет в ладони или прямо в рот. А можно повесить ведро на гребешок крана. А можно, стоя с коромыслом на плече, подставить сначала одно ведро, висящее на его крючке, повернуться, подсунуть другое, удерживая в равновесии наполненное, и гордо повиливая бедрами для равновесия, нести на плечах, или на одном плече, коромысло с ведрами. Не так просто научиться ходить с коромыслом.

Простившись с дорогим Всеволодом, его женой Тамарой, тетей Тошей, которая это лето, последнее, провела в родном доме, покинули Ковров.

Переписка, хоть и не слишком регулярная, продолжалась до последних дней жизни Всеволода.

10.10.90

С прошедшим праздником вас. Давно не писал писем, да и сам не получал, Наверное, жизнь такая стала.

Сессии заседают, республик прибавляется, а продукты пропорционально исчезают. Хлеб можно купить только с утра, отстояв очередь. Молоко такие очереди, что я перестал за ним ходить, и так молоко и кефир были 2.5% жирности, теперь только 1 %. Кисленькая водичка. Кот не стал пить.

Тамара вступила в кооператив на двухкомнатную квартиру, а я стоял в очереди на государственную. И по слухам до нового года должен получить. Но пока ордер не получу, не поверю, а жить в нашем возрасте без удобств трудно.

Ладно, хоть с куревом обеспечен - Андрей привез. На заводе Тамаре табак продали и водки дают по 2 бутылки. У нас теперь списочная торговля с прикреплением к магазину.

0.5 кг мясопродуктов (колбаса)

0,1 кг масла

1,5 кг сахару

1.0 кг крупы или макаронных изделий, которых еще не продавали.

0,2 растительного масла

0,2 маргарину

Хорошему мужику, как раз на закуску к бутылке водки, а это на месяц.

Яйца и мясо золотые, но ведь есть деньги еще хуже.

Боимся, что и кур наших сопрут и съедят.

К новому, 1991 году, Всеволод с Тамарой получили новую квартиру.

Хотя я законопатил все, что можно, температура выше 17 градусов не поднимается. Тамара не нарадуется со стиркой, постоянно горячая вода. (На осьмушке листа план квартиры). Часто приходится ездить на Правду. То водопровод замерз, то все снегом завалило.

Декабрь 1992

Плохо, что я все время один в квартире. В своем доме все соседи знакомые. Выйди из дома, кого-нибудь встретить можно, поговорить, а тут на площадке никого не видно. Все сидят как кроты в норах. Домой хожу редко, но раз в неделю бываю. Там у нас собака живет. Кормят ее Булгаковы – они (внуки Антонины) остались на зиму. А мы возим еду, которую готовим на квартире, дня на 3-4, остальное они.

Заводить на лето птицу не будем. Плохо с кормами, да и воруют все подряд.

1993 г. Я послала Всеволоду свои записки о нашей семье. Некоторые его замечания я включила в воспоминания, оставшиеся говорят о многом, в частности, о его деликатности.

В Вологде живет старшая дочь Владимира, Людмила. Имеет честь быть матерью бабушкой и прабабушкой. Живут сестры Маруси. Интеллигентные дамы, обе преподаватели музыкальной школы. Имея столько родственников, мне кажется, требуется сгладить воспоминания о Марусе, поскольку возможно и их потомкам встретится твое воспоминание, слишком барским тоном описана она, хотя и верно.

Ромуальд пил много, но последнее время, после ухода на пенсию в 55 лет он бросил пить и занимался огородом, причем, успешно.

Совсем мало об отце своем написала. Это был умница со светлой головой, сколько у него было патентов на изобретения. Если что осталось, познакомься с ними.

В подполье ходить могла, пожалуй, когда была лет 3-4-х. Не освещался коридор – не было лишних керосиновых ламп.

Августа после ареста Леши жила у нас часть периода войны. После снова в коттедже, но в одной (правда, большой) комнате с кухонькой, оттуда и хоронили Лешу, после 60-го года. Мы с Тамарой были на его похоронах.

Августа из всех нас только к Антонине и заходила, и Антонина навещала ее, скупая у нее книги и какие-то вещи, а насчет дорогого подарка – это не в привычках Тоши…

В письме от 23.03.93

Подготовка к огородному сезону.

Растет рассада помидор и перца сладкого. Часть в квартире, часть дома.

Дом остался Домом.

1994.

В еде себе не отказываем, этим заведует Тамара. Я же от цен готов свалиться в обморок. Поэтому, ничего сам, кроме хлеба, не покупаю. Наши пенсии составляют 290 рублей, как пишут на ценниках, не упоминая, что это тысяч. Жизнь у нас дешевле, чем у вас. Я в этом году хандрю. Аритмия, смотрю одним глазом.

В доме живет постоянно внук Антонины с женой Таней. Часть Николая пустая, окно внуки выбили. Кое-чем заделали, что было – все пропили. Неприятно писать об этом, не что поделать.

В отпуск приедет Андрей с семьей, Мише уже 14 лет, Светлане будет в январе 5.

Март 1998.

За последний год я сильно сдал физически. Ведь у меня ишемическая болезнь сердца, с нарушением ритма. Приступы очень неприятная штука, причем проявляются внезапно, почему я и боюсь отходить от дома, если выхожу с собакой. Лежал в больнице. Лекарства свои и питание в основном из дома. Обход врача может быть и в завтрак и в обед. Зайдет в палату, посмотрит и уходит, не сказав ни слова. Больше двух недель я не выдержал.

Сентябрь 1998.

Поздравляем Бориса Владимировича с восьмидесятилетием. Желаем дожить до следующих.

Здоровье не позволяет мне выходить из квартиры надолго. Иногда кружится голова. А ведь теперь упадешь или приляжешь, - скажут: Старик, а напился, да еще в вытрезвитель увезут, для выполнения плана.

Дописано Тамарой

Ты, Галя, молодец (я как раз сделала операцию на одном глазу), а мы ходили на консультацию к специалистам института микрохирургия глаза, они иногда приезжают в Ковров. Брались делать только на одном глазу, а другой уже не даст результатов, и Всеволод не решился. «Хотя сейчас вижу одним, а то вдруг совсем ослепну, - это его мнение.

Последнее письмо, написанное в два приема. Отрывки из него.

04.03.99

Готовим рассаду, посадили как всегда в январе. Два семечка огурца уже дали 3 настоящих листка. Надеемся снять к апрелю первые огурцы.

С глазами все хуже. Гулять не хожу, разве днем, когда светло, меня Умка выгуливает. На улицу она ходит только в сопровождении одного из нас. Во-первых, она девочка. Во-вторых, всем она нравится. «Как игрушечная», - говорят. Болонка. Умная, но капризная, как ребенок.

Андрей собирается переехать с семьей в Ковров. Его сын Миша учится в Ковровском технологическом институте.

Дописано Тамарой.

Всеволод понемногу держится. Предлагала ему путевку в санаторий Абельмана – не хочет. В больницу тоже не желает, а скорую не вызываем. Приспособились лечиться сами. Лекарство теперь без рецепта покупаем, а врачи только на бумаге пишут название. Сейчас ждем пенсию за декабрь, после пойду в магазин. Мы еще, слава Богу, умудряемся в это неспокойное время выживать. Часто вспоминаем, как мы раньше ездили в Болшево к Тамаре Александровне и Петру Александровичу. Теперь даже в Коврове Всеволод никуда не ходит, если только на машине за нами не приедут. Доброго вам здоровья. Обнимаем, Треумовы.

На похороны Всеволода от нашей семьи ездили мои братья - Вадим и Саша Романовы.

Через полтора года я похоронила своего мужа, Бориса Заходера. Тамара в тот же час, как смогла, приехала и провела пару недель возле меня, поддерживая и помогая. Все, кто бывал в те дни у меня, до сих пор вспоминают замечательную Тамару Треумову - деликатную, тонкую, такую ковровскую барышню, словно из чеховской России.

Тамара Александровна Романова-Треумова (14.03.1907 – 02.03.1984)

1

Сенная площадь перед домом. Расторговавшись, добрый крестьянин усядется на каменном, парадном крыльце дома моего дедушки, да и закусит перед дорогой домой. Такую картину наблюдала я в моем детстве. Но и моя будущая мама, задолго до моего рождения, тоже наблюдала нечто подобное, ведь все повторяется. И ей тогда казалось, что вот так, откусывать колбасу от цельного куска, да отламывать хлеб от каравая, гораздо вкуснее, чем есть готовый бутерброд. Она просила у мамы позволить сесть, вот так же, на крылечко, да поесть, как те крестьяне. Но ей отказывали, объясняя, что это неприлично.

Тамара задумала: как только выйдет замуж, непременно исполнит свое желание. Выйдя – исполнила, но ничего особенного не испытала, только поняла, что желания надо удовлетворять, когда они свежи и интересны. Может, чтобы выполнить это желание, она поспешила и замуж пойти? Не думаю, да и не очень поспешила. Ведь сначала ей надо было окончить гимназию-школу, в которой начала учиться еще при царе, а закончила уже при советской власти.

Вышла за Романова Сергея Дмитриевича, когда ей было около двадцати лет. Нормальный возраст для замужества. Познакомилась с Сергеем на какой-то вечеринке.

Сергей старше нее на шесть лет, в момент знакомства был студентом выпускного курса технологического училища им. Рудзутака. Родители пожелали узнать ближе избранника дочери и пригласили Сергея на обед. Тамаре очень хотелось, чтобы он понравился родителям не меньше, чем ей. Она не сомневалась, что так и будет, но смущало одно обстоятельство - в доме был достаток и за столом, особенно когда собиралась вся семья, была праздничная сервировка, соблюдался определенный этикет, нарушать который считалось неприличным. Сергей родился и вырос в деревне, в крестьянской семье. В город он приехал на учебу, и ему не приходилось обедать в такой обстановке, да еще словно бы на собственных смотринах. Молодые люди договорились, что Сергей будет пользоваться предметами сервировки с некоторым запозданием, наблюдая за действиями Тамары, чтобы не допустить промаха. Обед прошел хорошо. Сергей понравился родителям.

19 декабря 1927 года они поженились и стали жить своим домом. Сергей работал, а его жена наслаждалась прелестями независимой взрослой жизни. Тамара искренне уверовала в слова мужа, что она солнышко, красавица, умница и украшение его жизни, а значит, ничего делать не нужно, только украшать свою и его жизнь. Корову, подаренную к свадьбе деревенскими родственниками Сергея, она отдала родителям. Даже обеда не варила, ожидая возвращения мужа, чтобы вместе приготовить, да вместе и пообедать. И тут невзначай пришла проведать дочку Екатерина Петровна, взглянуть на ее житье-бытье, да и, войдя, спросила, чем Тамара собирается потчевать мужа, который вот-вот вернется с работы, да заодно и ее - родную мать. Тамара простодушно ответила, что пока кормить нечем, а когда придет Сергей, вместе что-нибудь и придумают.

- Нет, дорогая, так не годится, - сказала ей мать и предложила тут же приготовить обед. Уходя, строго наказала, никогда в дальнейшем не нарушать это правило. Придя с работы и обнаружив накрытый стол да готовый обед, Сергей приятно удивился. Урок матери не пропал даром. В дальнейшем, моя мама слыла неплохой хозяйкой. Все близкие помнят ее замечательные пироги, пельмени и вообще всякую всячину, приготовленную из «ничего» в тяжелые времена.

Мои будущие родители еще только начинали привыкать друг к другу, как с Тамарой случился казус, последствия которого было трудно предсказать. Молодожены скопили деньги на покупку двух отрезов коверкота – на костюм каждому. Роль хозяйки настолько пришлась по душе Тамаре, что в магазин она отправилась одна – так не терпелось продемонстрировать самостоятельность. Выбирая ткань, Тамара не скрывала от наблюдателей свою состоятельность. Когда подошло время платить за выбранный материал, оказалось, что нечем. Кошелек сперли. Как сказать Сергею? Ни отрезов, ни денег… Что она услышит в ответ на такое признание? Это было их первое испытание, из которого они вышли с честью. Сергей успокоил Тамару, сказал, что только что получил премию, и они завтра же смогут купить один отрез. Кому он достался, не знаю, но думаю - «украшению».

В 1929 году у них родилась дочка Галя.

2

Где-то, в начале 30-х, наша семья оказалась в Подлипках.

Точнее, в апреле 1931 года директором завода №8 им. в поселке Калининском (так с 1928 года стали называться Подлипки) был назначен Илларион Мирзаханов, который до этого работал заместителем директора оружейного завода ИНЗ №2 в городе Коврове. Вместе с из Коврова в Подлипки приехала группа специалистов разных масштабов, среди которых оказался и мой папа, .

Мы получили временно комнату в одном из деревянных домов на улице Ленина, там же проживал первое время и сам директор.

Но ведь мой рассказ о Тамаре. Первые годы она не работала, в смысле не ходила на службу. Дома всегда найдутся дела, тем более, что вскоре мы получили комнату в коммунальной квартире по улице Коминтерна. Кроме этого у нее были разные кружки: кройки и шитья, стенографии и машинописи, танцев и музыки, даже в бильярд играла – словом, она не скучала.

А папа после училища поступил в Московский машиностроительный институт им. Бубнова, и, в 1934 году получил диплом об его окончании с присвоением звания инженера по холодной обработке металлов. Кроме работы и института папа увлекался изобретательством и имел несколько авторских патентов на собственные технические новинки. Кроме того, у папы были свои кружки, не считая меня, которую он везде, куда можно, таскал с собой. Он пел в хоре, брал уроки сольного пения, ходил в драматический кружок, фотографировал, играл на флейте.

Вскоре, в 1937 году, у меня появился брат Вадим. И примерно в это же время папа затеял строительство дома в Болшеве, - на папином заводе Калинина давали участки по 25 соток, в одной остановке от Подлипок. И тогда маме пришлось работать – она стала надомницей. Вот когда пригодились курсы вышивки. Мама расшивала блестящим шелком портьеры и ламбрекены к ним.

К началу сороковых годов у нас был выстроен дом в поселке, который тоже, как и завод, получил имя Калинина. Мы покинули Подлипки, которые к тому времени стали Калининградом и поселились в Болшеве, которое тоже впоследствии станет Королевым (бывшим Калининградом). Уф, запутаешься с этими переименованиями. Папин дом отличался сильно от домов, окружавших нас: он был много скромнее своих состоятельных собратьев. Да и растительность иная - сказалась любовь папы к лесу. У нашего ближайшего соседа Митько росли американские клены, а у нас по фасаду – елки, а по забору вдоль переулка – лесная рябина. Достаточно было сказать: - «дом с рябинами», как безошибочно попадали в наш дом. Эта характеристика пригодилась в войну. Непременно расскажу, когда дойду до нее… Елки не прижились, вернее, их повырубили любители новогодней даровщины - так постепенно, дерево за деревом… Вот народ! А рябины до сих пор живут и плодоносят.

Ну, а дальше и рука не пишет. Началась война. В октябре папа вернулся с работы и сказал, чтобы мама готовилась к эвакуации, а сам начал забивать досками окна. Возле него вертелась маленькая собака Дженка, да пара уток с петухом – наше хозяйство. Мама бессмысленно металась, пытаясь собрать жалкий скарб. Собирать оказалось нечего. Ни еды в дорогу, ни вещей. Стройка, еще даже не совсем оконченная, отняла у семьи все средства. «Мы, с двумя детьми, даже до места не доберемся, не выживем, да и зима нас догонит. Остаемся», - сказал папа, оглядев кучку барахла, приготовленную мамой для путешествия.

Завод эвакуировался без нас. Папу вскоре забрали в нестроевые части, ибо он не подлежал призыву в регулярную армию (у него была грыжа). Он успел до этого события вырыть в огороде бомбоубежище, да такое хорошее, что у нас оно не пустовало, даже когда и не бомбили. Там были две лежанки, стол, запас води и коптилка.

Папу отправили в Невьянские рудники. Маме предстояло немалое испытание: двое детей, нет настоящей профессии, от папы никакой помощи ждать не приходилось, лишь одна тревога за его судьбу. И тут мама показала, на что способна хрупкая женщина. Мама пошла работать стерженщицей на Болшевский машиностроительный завод, перепрофилированный в войну на выпуск мин. Ее привлекла рабочая карточка и дополнительное питание за вредность в литейке. Тем, кто не знает, что такое «стержня» - могу рассказать, хотя сама не видела, знаю со слов мамы.

Модель – опоку - набивают специальной смесью, уплотняя трамбовкой, слой за слоем, затем отправляют в сушильную камеру. Природная смекалка вывела маму в ударницы, а потом ее перевели в мастера, и она уже сама готовила состав формовочной массы. В приготовлении этой смеси таилась главная трудность, ибо наполнители не были стандартными. То прибудет плохой песок, то вместе декстрина – обычный крахмал, то окажется вместо технического масла – прекрасное подсолнечное. И тогда пригодность приготовленной смеси мастер определял опытом и интуицией, то есть на ощупь

Помимо технической проблемы, была и бытовая. Приправы, применяемые в производстве состава, подчас оказывались съедобные. Рабочие, в основном подростки, среди которых было много заключенных, оторванные от дома, голодные, пытались окунуть хотя бы кусок хлеба, даже в техническое масло или сварить для еды клейстер. Поэтому в масло спешили хлестнуть керосин, а в крахмал - песок, дабы уберечь сырье от хищения, но мама старалась успеть отделить хоть немного до этого момента, чтобы подкормить голодающих ребят. Были и трагедии, когда порошок декстрина, напоминающий по виду муку, а, по сути - клей, ребята съели сырым и склеили внутренности.

Был и еще случай с теми же мальчиками-заключенными, правда, с хорошим концом. Один из них попросил маму написать письмо в его рязанскую деревню, чтобы родители прислали для него сухарей на ее адрес. Как-то списались с его родными, они пригласили меня приехать к ним и взять сухари для их сына, да и нам обещали подарить. И мама отпустила меня в эту деревню, где я была принята, как царица, правда, сначала подивились моему виду. Я услышала такую реплику: «Дурочка, да где же ты нашла такую юбочку?» - Зато потом кормили медом, - золотым, прозрачным, - я в него окунала хлеб. Незабываемое вкусовое воспоминание. В избе, ночью, заели клопы, я вышла на улицу и улеглась на телегу, у которой всего два колеса по середине. И всю ночь кувыркалась, так как телега опрокидывалась, словно качели: туда - сюда. Продукты, как для их сына, так и для нас, привезла.

Голод доставал всех. Мама, отказывая себе, несла мне с братом свою кашу из дополнительного питания, Как правило, перловку. Вадик, который рано выучился грамоте, написал нашему папе в Невьянск письмо: «Папа, пришли кусочек хлебча».- Так и написал - хлебча. Папа заплакал, получив письмо сына.

3

Как мы жили без папы? Мама уходила на работу, а мне надо было истопить печь. Очень скоро кончились нормальные дрова, и мне приходилось, неловко орудуя топором, колоть поленья самой. Носить из колодца воду, выкручивая длинную цепь и вытаскивая ведро на борт колодца. Мерзли руки, текли слезы отчаяния, но я думала о маме, как, возвратясь домой, она увидит натопленную печь и воду в ведре, и как она меня похвалит. Школа не работала. Бомбежки продолжались.

Я обещала рассказать про рябины. Тревожная обстановка, особенно в Подлипках, породила миф, что вне города безопаснее, и справедливо – в городе стратегические объекты. Сначала к нам попросились знакомые пожить немного возле нашего бомбоубежища, им «как-то здесь спокойнее». Знакомые поделились впечатлениями со своими знакомыми, и те прибыли к нам уже самостоятельно, ориентируясь на «дом, обсаженный рябинами». Так мама однажды пошла в магазин, в сторону станции, и навстречу попались люди с узлами, которые спросили у нее: «Где здесь дом Романовых, обсаженный рябинами?» - И мама, не признаваясь, спросила: «А зачем вам нужен этот дом?» – На что встречные ответили: - «Нам сказали, что там спокойно». - Мама махнула рукой в сторону дома и пошла по своим делам. Вернулась - гости уже сидели в саду, успокоенные нашей доброжелательной атмосферой. А когда начиналась бомбежка, все дружно набивались в наше «спокойное» бомбоубежище.

Заполнением нашего подземелья люди не ограничивались. Как эстафету передавали, что «там вас примут». И некоторые приезжали на грузовике и просили позволения подержать у нас их драгоценное пианино, ибо они вынуждены эвакуироваться. И моя добрая мама, обреченно показывала им, куда заносить пианино. В результате у нас оказалось их числом три, заполнивших гостиную, в которой мы все равно не жили, так как она не отапливалась. Мы обитали в кухне. Кроме пианино, появились какие-то большие сундуки. Люди доверяли нам, совершенно посторонним, свои ценности, уверенные в нашей надежности. Но и этим «заполнением» дело не кончилось. Уезжая в эвакуацию, маме приносили нотариально оформленные доверенности на дома. Я точно помню два таких случая, но их было не менее четырех. Один из них – Иорданские, соседи через дом от нас. Доверенности позволяли нам пользоваться домом по нашему усмотрению, заходить, брать необходимое, словом, все, что может нам пригодиться.

Наступил момент, когда у нас совершенно не осталось дров. Мы начали мерзнуть. Наш ранний грамотей Вадик, в поисках тепла, поселился на крыше буфета, читая и перечитывая томик с балладами Жуковского, а мои упражнения с топором, чтобы хоть как-то согреться, чуть не привели к увечью. И мама приняла мудрое решение – переехать в дом Иорданских. У них полный сарай дров, можно легко изолировать кухню и отапливать только ее. Мама списалась с соседями и получила одобрение. Дальше произошло еще одно благодеяние с их стороны. Мы получили сообщение от Марии Антоновны Новицкой, хозяйки дома и химика по специальности, где в подполе хранится банка, запечатанная воском и в ней совершенно новое лекарство с инструкцией по применению. Это оказался только что созданный пенициллин в порошках. Кому-то из нас он спас тогда здоровье. А ближе к весне мама получила план с указанием, где в подполье зарыта картошка - их расчет вернуться не оправдался, поэтому мы можем ею пользоваться, а если получится, то весной посадить себе и им. Мы сберегли их дом, они – наше здоровье.

Тамара гордилась своими рабочими достижениями. Она оказалась очень хорошим мастером, и брак в ее работе был редкостью. Поэтому, собираясь на работу, она принаряжалась как на праздник, да ведь и впрямь, куда еще принарядиться молодой женщине? У нее был брезентовый комбинезон, на пуговицах от воротника до низа живота – защитная одежда для литейного цеха, - на который она непременно выпускала какой-то воротничок. Вспоминается матросский, как у детских костюмчиков. Свою тонкую талию подчеркивала пояском, а обувь – брезентовые ботинки со шнуровкой, на деревянной танкетке (модной в далеком будущем), распиленной под плюсной стопы, чтобы гнулась, - добавляла статности. Какая хорошенькая и элегантная у нас мама!

4

Музыкальные инструменты, внедренные в дом таким своеобразным способом, не простаивали без дела. Мама отдала меня в музыкальную школу на станции Лось. Сожалею, но ничего путного из меня не вышло, хотя слух хороший, даже голос был. Я до этого много лет пела в подлипковском хоре. Позанимавшись несколько месяцев с интересом, вдруг начала халтурить: не выполнив домашний урок, подделывала записи в тетрадке с заданиями. Педагог, немолодая женщина с плохим зрением, не замечала, что я вырезала из предыдущего задания слово «разобрать», и вклеила вместо «выучить». Она только дивилась, почему так долго мы «разбираем». Потом вообще перестала ходить на музыку, закидывая музыкальную папку под крыльцо, а сама где-то шлялась. Словом, прошляпила я свое музыкальное образование.

Уместно именно здесь вспомнить судьбу музыкальных инструментов, на которых я начала это образование, а заодно и сундуков. Все они, пережив - каждый в меру своего возраста и изначального качества - холод, влажность и наше детское мародерство, благополучно дождались хозяев и были радостно приняты в лоно своих семей, возвратившихся в разное время из эвакуации. Сундуки тоже забрали без претензий, хотя мы частично воспользовались их содержимым. Там оказались швейные принадлежности – иголки, нитки, что нам очень пригодилось. А я, без ведома мамы, похитила кружевные митенки (перчатки без пальцев) и бархатную тесемку на шею для какого-то костюмированного праздника.

Уже и в школу надо было готовиться. К началу учебного года мама, как-то извернувшись, купила мне новые туфли, носившие название «школьные». Это было нечто божественное – с маленьким каблуком, на шнуровке, коричневые и пахли кожей. Я доставала их из коробки и, протерев, нюхала, примеряла, представляя, как пойду в этой красоте учиться.

В один из дней, вернее, поздним вечером в конце лета 1943 года, в дом вошел папа. Нежданная радость, которую не могу описать. Выглядел он как последний оборванец, голодный и совсем не похожий на прежнего красивого папу. Как оказалось, его «пленение» закончилось, он отпущен «по состоянию здоровья». Вернулся папа еще засветло, но в таком виде постеснялся пройти по улицам, где его могли увидеть люди. Поэтому где-то в лесу отсиделся, чтобы в темноте проскользнуть домой. Сразу встал вопрос – чем кормить папу. Он завтра же пойдет устраиваться на работу, но кормить надо начинать в этот же день. И мама решила обменять мои школьные туфельки на рабочую карточку. Может и не на рабочую, а какую иную, не знаю, но я осталась без обновы.

Папа поступил на завод № 000, тоже в Калининграде, на должность начальника цеха № 13. Сразу же, помимо рабочей карточки, получил ордер на покупку ватного одеяла и костюма. Одеяло пришлось как нельзя кстати, хоть оно и было по-военному «скромным» - вместо ткани покрыто марлей. Но мужской костюм!

Случайно застала папу перед трюмо, стоящим в простенке между окнами, из которых на него падал солнечный свет, отчего ткань костюма была хорошо видна и очень напоминала мамин комбинезон для литейного цеха. Но это не имело значения. Мой красивый папа созерцал свое отражение: он поворачивался боком, закручивал ноги, чтобы увидеть себя со спины, приседал, застегивал и расстегивал пиджак, словно не веря, что это он, Сергей Дмитриевич Романов, сорока двух лет отроду... Я тихонько ушла. И сейчас, описывая эту картину, я снова сглатываю горькие слезы

Как случилось, что папа, который всегда был чем-то увлечен, когда одно занятие, сменялось другим, вернувшись, стал невеселым; куда исчезло приветливое сияние лица, словно в нем выключили свет. Иногда приходил с работы «навеселе», искусственно взбадривая себя. И я, которая была его любимицей, тоже перестала радовать. Мы даже начали ссориться. Ожидание третьего ребенка должно было поднять его дух, может, так и было, но я, по юношеской неразвитости чувств, по своему эгоизму, что-то упустила, не поняла. Голод и нездоровье (ведь не зря папу отпустили из рудников) довершали его разрушение.

5

В мае 1944 года у нас с Вадиком появился брат, Саша. Очень тяжелое время для выхаживания новорожденного. Как только мама начала прикорм, братик начал хиреть. Он никак не хотел принять за молоко и сливочное масло, ни соевый заменитель, ни мандарины, которые выдавались на талоны, означенные молоком и маслом. Его здоровье внушало серьезные опасения, и мама, оставив работу в литейке, поступила поварихой в ясли, чтобы ребенок был рядом, да и уход лучше, чем дома. Врачи, однако, через некоторое время сообщили маме, что наш ребенок категорически не воспринимает ясельный режим. Мама и Саша покинули ясли. И тут, в который раз, на помощь пришли соседи.

Недалеко от нашего дома, в том же поселки им. Калинина, жила семья Бориса Ивановича Каневского, приехавшего в начале тридцатых годов, как и наш папа, вместе с Мирзахановым из Коврова в Подлипки. О трех его дочерях можно написать много хороших слов, но в данном случае речь идет о Маргарите Борисовне, враче педиатре, лучшем детском враче, повстречавшемся на нашем пути. Ее доброта, профессиональная тонкость и интуиция подсказали неординарное решение в тот критический для жизни ребенка, момент. Она собственноручно приготовила картофельное пюре, положила в него кусок сливочного масла и, придя к нам, сказала маме: «У нас выбора нет, попробуем вместо лекарств и диеты совершенно противоположное».

Сашка, словно только и ждал это пюре, после которого начал выздоравливать.

С братом успокоились, но тут… Как же трудно возвращаться в прошлое.

3 октября 1946 года в наш двор забежал какой-то мальчик и сказал маме:

– Тетенька, ваш дяденька, вот там, лежит мертвый…

Были какие-то подробности этой детективной истории: где это случилось, почему, но теперь они не имеют значения. Врачи установили сердечный приступ. Папа, возвращаясь с работы, не дойдя двухсот метров до дома, то ли прилег на землю, то ли упал возле неизвестной дачи. Черствость или равнодушие, может, просто роковая случайность, что никто не обратил внимания на лежащего человека. Уже холодно, особенно к ночи. Словом, папы не стало, он не дожил трех дней до 45 лет.

Мама стояла у гроба папы, окруженная тремя детьми, ни один из которых еще не был готов к самостоятельной жизни. Двухлетний Сашенька все пытался развеселить папу, отдавая ему целлулоидного попугая. А мне запомнились флоксы, окружавшие лицо папы, и гусеница, выползшая из них. Цветы не виноваты, но я не люблю теперь запах флоксов.

Как всегда, когда случается беда, мама становится собранной и деятельной. Во время любой болезни любого из нас, что бы, ни случилось с нами, она забывает о собственном страдании и ищет реальный путь к нашему спасению. Знает, что предпринять, какое средство применить. Так и в этот период. Она не пошла за социальной помощью - это не в ее правилах: я думаю, что ей просто неприятно туда ходить. Поэтому не воспользовалась даже справками, которые ей выдали на заводе. Из них я узнала, что папин средний оклад в 1945-46 был 1587, а всего за год 19 033 рубля. Важно для истории семьи… Она снова пошла работать.

Что привлекло маму в смене профиля работы, не знаю, но она поступила в институт повышения квалификации работников легкой промышленности и очень скоро, как и в литейном, заняла более высокий ранг. Не могу достоверно описать этот период, ибо начала учиться в институте, жила в общежитии, навещая родной дом по выходным. Помню, мама с гордостью рассказывала, что ей уже поручают составлять расписание лекций профессоров, что, вероятно, трудно. Ведь многое надо учитывать при таком большом институте. А потом оказалось, что можно часть дома сдавать студентам. Так у нас в доме появилось нечто вроде общежития. А потом, чтобы совсем расширить свою деятельность, начала помогать и другим нашим соседям сдавать часть своих домов. И тогда мама стала комендантом этих общежитий. У нее был водитель с грузовиком, чтобы возить в прачечную белье, которое меняли раз в 10 дней. Словом, мама обрела себя в работе.

Как-то мама обедала в московском кафе, на нее загляделся приличного вида господин. Он, вспоминал, что сначала его поразила красота ее ног, потом уж посмотрел и на нее. Вскоре, Петр Александрович Клочков стал нашим отчимом. К этому времени Вадик поступил в военное училище, а вот маленькому был вместо отца. Мы все его любили.

Примечания: [1] Печь русская. Опечье - основание, низ, подпечье – простор под опечьем. Запечье – простор

между печи и стены. Припечье, заваленка – плоскость, подошва внутри печи, под. Над подом – свод.

Впереди его – очаг или шесток. 2 Полуденный привал скота (стада); стойло, обычно в лесу, у воды