Сладострастники (стр. 2 )

‑ 168 ‑

еще можно было сидѣть. Алеша сейчасъ же замѣтилъ восторженное состоянiе брата, но войдя въ бесѣдку увидалъ на столикѣ полбутылки коньяку и рюмочку.

— Это коньякъ! захохоталъ Митя, — а ты ужь смотришь: «опять пьянствуетъ»? Не вѣрь фантому.

Не вѣрь толпѣ пустой и лживой,

Забудь сомнѣнiя свои… —

Не пьянствую я, а лишь «лакомствую», какъ говоритъ твой свинья Ракитинъ, который будетъ статскимъ совѣтникомъ и все будетъ говорить «лакомствую». Садись. Я бы взялъ тебя Алешка и прижалъ къ груди, да такъ чтобы раздавить, ибо на всемъ свѣтѣ… по настоящему… по на-сто-яще-му… (вникни! вникни!) люблю только одного тебя!

Онъ проговорилъ послѣднюю строчку въ какомъ-то почти изступленiи.

— Одного тебя, да еще одну «подлую», въ которую влюбился, да съ тѣмъ и пропалъ. Но влюбиться не значитъ любить. Влюбиться можно и ненавидя. Запомни! Теперь пока весело говорю! Садись, вотъ здѣсь за столъ, а я подлѣ сбоку, и буду смотрѣть на тебя, и все говорить. Ты будешь все молчать, а я буду все говорить, потому что срокъ пришелъ. А впрочемъ, знаешь, я разсудилъ что надо говорить дѣйствительно тихо, потому что здѣсь… здѣсь… могутъ открыться самыя неожиданныя уши. Все объясню, сказано: продолженiе впредь. Почему рвался къ тебѣ, жаждалъ сейчасъ тебя, всѣ эти дни, и сейчасъ? (Я здѣсь уже пять дней какъ бросилъ якорь). Всѣ эти дни? Потому что тебѣ одному все скажу, потому что нужно, потому что ты нуженъ, потому что завтра лечу съ облаковъ, потому что завтра жизнь кончится и начнется. Испытывалъ ты, видалъ ты во снѣ какъ въ яму съ горы падаютъ? Ну, такъ я теперь не во снѣ лечу. И не боюсь, и ты не бойся. То есть боюсь,

‑ 169 ‑

но мнѣ сладко. То есть не сладко, а восторгъ… Ну да чортъ, все равно, что бы ни было. Сильный духъ, слабый духъ, бабiй духъ, — что бы ни было! Восхвалимъ природу: видишь солнца сколько, небо-то какъ чисто, листья всѣ зелены, совсѣмъ еще лѣто, часъ четвертый пополудни, тишина! Куда шелъ?

— Шелъ къ отцу, а сначала хотѣлъ зайти къ Катеринѣ Ивановнѣ.

— Къ ней и къ отцу! Ухъ! Совпаденiе! Да вѣдь я тебя для чего же и звалъ-то, для чего и желалъ, для чего алкалъ и жаждалъ всѣми изгибами души и даже ребрами? Чтобы послать тебя именно къ отцу отъ меня, а потомъ и къ ней, къ Катеринѣ Ивановнѣ, да тѣмъ и покончить и съ ней, и съ отцомъ. Послать ангела. Я могъ бы послать всякаго, но мнѣ надо было послать ангела. И вотъ ты самъ къ ней и къ отцу.

— Неужто ты меня хотѣлъ послать? съ болѣзненнымъ выраженiемъ въ лицѣ вырвалось у Алеши.

— Стой, ты это зналъ. И вижу что ты все сразу понялъ. Но молчи, пока молчи. Не жалѣй и не плачь!

Дмитрiй Ѳедоровичъ всталъ, задумался и приложилъ палецъ ко лбу:

— Она тебя сама позвала, она тебѣ письмо написала, или что нибудь, оттого ты къ ней и пошелъ, а то развѣ бы ты пошелъ?

— Вотъ записка, вынулъ ее изъ кармана Алеша. Митя быстро пробѣжалъ ее.

— И ты пошелъ по задамъ! О боги! Благодарю васъ что направили его по задамъ и онъ попался ко мнѣ, какъ золотая рыбка старому дурню рыбаку въ сказкѣ. Слушай Алеша, слушай братъ. Теперь я намѣренъ уже все говорить. Ибо хоть кому-нибудь надо же сказать. Ангелу въ

‑ 170 ‑

небѣ я уже сказалъ, но надо сказать и ангелу на землѣ. Ты ангелъ на землѣ. Ты выслушаешь, ты разсудишь и ты простишь… А мнѣ того и надо чтобы меня кто нибудь высшiй простилъ. Слушай: если два существа вдругъ отрываются отъ всего земнаго и летятъ въ необычайное, или по крайней мѣрѣ одинъ изъ нихъ, и предъ тѣмъ, улетая или погибая, приходитъ къ другому и говоритъ: сдѣлай мнѣ то и то, такое о чемъ никогда никого не просятъ, но о чемъ можно просить лишь на смертномъ одрѣ, — то неужели же тотъ не исполнитъ… если другъ, если братъ?

— Я исполню, но скажи что такое, и скажи поскорѣй, сказалъ Алеша.

— Поскорѣй… Гмъ. Не торопись, Алеша: ты торопишься и безпокоишься. Теперь спѣшить нечего. Теперь мiръ на новую улицу вышелъ. Эхъ Алеша, жаль что ты до восторга не додумывался! А впрочемъ что жь я ему говорю? Это ты-то не додумывался! Что жь я балбесина говорю:

«Будь человѣкъ благороденъ»!

Чей это стихъ?

Алеша рѣшился ждать. Онъ понялъ что всѣ дѣла его дѣйствительно можетъ быть теперь только здѣсь. Митя на минуту задумался, опершись локтемъ на столъ и склонивъ голову на ладонь. Оба помолчали.

— Леша, сказалъ Митя, — ты одинъ не засмѣешься! Я хотѣлъ бы начать… мою исповѣдь… гимномъ къ радости Шиллера: An die Freude! Но я по нѣмецки не знаю, знаю только что an die Freude. Не думай тоже что я съ пьяну болтаю. Я совсѣмъ не съ пьяну. Коньякъ есть коньякъ, но мнѣ нужно двѣ бутылки чтобъ опьянѣть, —

И Силенъ румянорожiй

На споткнувшемся ослѣ,

а я и четверти бутылки не выпилъ и не Силенъ. Не Силенъ,

‑ 171 ‑

а силéнъ, потому что рѣшенiе на вѣки взялъ. Ты каламбуръ мнѣ прости, ты многое мнѣ сегодня долженъ простить, не то что каламбуръ. Не безпокойся, я не размазываю, я дѣло говорю и къ дѣлу въ мигъ приду. Не стану жида изъ души тянуть. Постой какъ это…

Онъ поднялъ голову, задумался и вдругъ восторженно началъ

«Робокъ, нагъ и дикъ скрывался

Троглодитъ въ пещерахъ скалъ,

По полямъ номадъ скитался

И поля опустошалъ.

Звѣроловъ съ копьемъ, стрѣлами,

Грозенъ бѣгалъ по лѣсамъ…

Горе брошеннымъ волнами

Къ непрiютнымъ берегамъ!

Съ Олимпiйскiя вершины

Сходитъ мать — Церера вслѣдъ

Похищенной Прозерпины:

Дикъ лежитъ предъ нею свѣтъ.

Ни угла, ни угощенья

Нѣтъ нигдѣ богинѣ тамъ;

И нигдѣ богопочтенья

Не свидѣтельствуетъ храмъ.

Плодъ полей и грозды сладки

Не блистаютъ на пирахъ;

Лишь дымятся тѣлъ остатки

На кровавыхъ алтаряхъ.

И куда печальнымъ окомъ

Тамъ Церера ни глядитъ —

Въ униженiи глубокомъ

Человѣка всюду зритъ!»

Рыданiя вырвались вдругъ изъ груди Мити. Онъ схватилъ Алешу за руку.

— Другъ, другъ, въ униженiи, въ униженiи и теперь. Страшно много человѣку на землѣ терпѣть, страшно много ему бѣдъ! Не думай что я всего только хамъ въ офицерскомъ чинѣ, который пьетъ коньякъ и развратничаетъ. Я братъ почти только объ этомъ и думаю, объ этомъ униженномъ

‑ 172 ‑

человѣкѣ, если только не вру. Дай Богъ мнѣ теперь не врать и себя не хвалить. Потому мыслю объ этомъ человѣкѣ что я самъ такой человѣкъ

«Чтобъ изъ низости душою

Могъ подняться человѣкъ

Съ древней матерью землею

Онъ вступи въ союзъ на вѣкъ».

Но только, вотъ въ чемъ дѣло: какъ я вступлю въ союзъ съ землею на вѣкъ? Я не цалую землю, не взрѣзаю ей грудь; что жь мнѣ мужикомъ сдѣлаться аль пастушкомъ? Я иду и не знаю: въ вонь ли я попалъ и позоръ или въ свѣтъ и радость. Вотъ вѣдь гдѣ бѣда, ибо все на свѣтѣ загадка! И когда мнѣ случалось погружаться въ самый, въ самый глубокiй позоръ разврата (а мнѣ только это и случалось), то я всегда это стихотворенiе о Церерѣ и о человѣкѣ читалъ. Исправляло оно меня? Никогда! Потому что я Карамазовъ. Потому что если ужь полечу въ бездну, то такъ-таки прямо, головой внизъ и вверхъ пятами, и даже доволенъ что именно въ унизительномъ такомъ положенiи падаю и считаю это для себя красотой. И вотъ въ самомъ-то этомъ позорѣ я вдругъ начинаю гимнъ. Пусть я проклятъ, пусть я низокъ и подлъ, но пусть и я цалую край той ризы въ которую облекается Богъ мой; пусть я иду въ тоже самое время вслѣдъ за чортомъ, но я все таки и Твой сынъ, Господи, и люблю Тебя, и ощущаю радость безъ которой нельзя мiру стоять и быть.

«Душу Божьяго творенья

Радость вѣчная поитъ,

Тайной силою броженья

Кубокъ жизни пламенитъ;

Травку выманила къ свѣту,

Въ солнцы хàосъ развила

И въ пространствахъ, звѣздочету

Неподвластныхъ, разлила».

‑ 173 ‑

У груди благой природы,

Все чтò дышетъ, радость пьетъ;

Всѣ созданья, всѣ народы

За собой она влечетъ;

Намъ друзей дала въ несчастьи,

Гроздiй сокъ, вѣнки Харитъ,

Насѣкомымъ — сладострастье…

Ангелъ — Богу предстоитъ».

Но довольно стиховъ! Я пролилъ слезы, и ты дай мнѣ поплакать. Пусть это будетъ глупость надъ которою всѣ будутъ смѣяться, но ты нѣтъ. Вотъ и у тебя глазенки горятъ. Довольно стиховъ. Я тебѣ хочу сказать теперь о «насѣкомыхъ», вотъ о тѣхъ которыхъ Богъ одарилъ сладострастьемъ

«Насѣкомымъ сладострастье»!

Я братъ это самое насѣкомое и есть, и это обо мнѣ спецiально и сказано. И мы всѣ Карамазовы такiе же, и въ тебѣ, ангелѣ, это насѣкомое живетъ, и въ крови твоей бури родитъ. Это — бури, потому что сладострастье буря, больше бури! Красота — это страшная и ужасная вещь! Страшная, потому что неопредѣлимая, а опредѣлить нельзя, потому что Богъ задалъ однѣ загадки. Тутъ берега сходятся, тутъ всѣ противорѣчiя вмѣстѣ живутъ. Я братъ очень необразованъ, но я много объ этомъ думалъ. Страшно много тайнъ! Слишкомъ много загадокъ угнетаютъ на землѣ человѣка. Разгадывай какъ знаешь и вылѣзай сухъ изъ воды. Красота! Перенести я притомъ не могу что иной, высшiй даже сердцемъ человѣкъ и съ умомъ высокимъ, начинаетъ съ идеала Мадонны, а кончаетъ идеаломъ Содомскимъ. Еще страшнѣе кто уже съ идеаломъ Содомскимъ въ душѣ не отрицаетъ и идеала Мадонны, и горитъ отъ него сердце его, и во истину, во истину горитъ, какъ и въ юные безпорочные годы. Нѣтъ, широкъ человѣкъ, слишкомъ даже широкъ, я бы съузилъ.

‑ 174 ‑

Чортъ знаетъ что такое даже, вотъ что! Что уму представляется позоромъ, то сердцу сплошь красотой. Въ Содомѣ ли красота? Вѣрь что въ Содомѣ-то она и сидитъ для огромнаго большинства людей, — зналъ ты эту тайну иль нѣтъ? Ужасно то что красота есть не только страшная, но и таинственная вещь. Тутъ дьяволъ съ Богомъ борется, а поле битвы — сердца людей. А впрочемъ чтò у кого болитъ, тотъ о томъ и говоритъ. Слушай, теперь къ самому дѣлу.

IV.

Исповѣдь горячаго сердца. Въ анекдотахъ.

Я тамъ кутилъ. Давеча отецъ говорилъ что я по нѣскольку тысячъ платилъ за обольщенiе дѣвицъ. Это свинскiй фантомъ и никогда того не бывало, а что было, то собственно на «это» денегъ не требовало. У меня деньги — аксессуаръ, жаръ души, обстановка. Нынѣ вотъ она моя дама, завтра на ея мѣстѣ уличная дѣвчоночка. И ту и другую веселю, деньги бросаю пригоршнями, музыка, гамъ, цыганки. Коли надо и ей даю, потому что берутъ, берутъ съ азартомъ, въ этомъ надо признаться, и довольны, и благодарны. Барыньки меня любили, не всѣ, а случалось, случалось; но я всегда переулочки любилъ, глухiе и темные закоулочки, за площадью, — тамъ приключенiя, тамъ неожиданности, тамъ самородки въ грязи. Я братъ аллегорически говорю. У насъ въ городишкѣ такихъ переулковъ вещественныхъ не было, но нравственные были. Но еслибы ты былъ то чтò я, ты понялъ бы что эти значатъ. Любилъ развратъ, любилъ и срамъ разврата. Любилъ жестокость: развѣ я не клопъ, не злое насѣкомое? Сказано — Карамазовъ! Разъ пикникъ всѣмъ городомъ былъ, поѣхали на семи тройкахъ; въ темнотѣ,

‑ 175 ‑

зимой, въ саняхъ, сталъ я жать одну сосѣдскую дѣвичью ручку, и принудилъ къ поцалуямъ эту дѣвочку, дочку чиновника, бѣдную, милую, кроткую, безотвѣтную. Позволила, многое позволила въ темнотѣ. Думала, бѣдняжка, что я завтра за ней прiѣду и предложенiе сдѣлаю (меня вѣдь главное за жениха цѣнили); а я съ ней послѣ того ни слова, пять мѣсяцевъ ни полслова. Видѣлъ какъ слѣдили за мной изъ угла залы, когда бывало танцуютъ, (а у насъ то и дѣло что танцуютъ) ея глазки, видѣлъ какъ горѣли огонькомъ — огонькомъ кроткаго негодованiя. Забавляла эта игра только мое сладострастiе насѣкомаго, которое я въ себѣ кормилъ. Чрезъ пять мѣсяцевъ она за чиновника вышла и уѣхала.. сердясь и все еще любя можетъ быть. Теперь они счастливо живутъ. Замѣть что я никому не сказалъ, не ославилъ; я хоть и низокъ желанiями, и низость люблю, но я не безчестенъ. Ты краснѣешь, у тебя глаза сверкнули. Довольно съ тебя этой грязи. И все это еще только такъ, цвѣточки польдекоковскiе, хотя жестокое насѣкомое уже росло, уже разросталось въ душѣ. Тутъ братъ цѣлый альбомъ воспоминанiй. Пусть имъ Богъ миленькимъ здоровья пошлетъ. Я, разрывая, любилъ не ссориться. И никогда не выдавалъ, никогда ни одну не ославилъ. Но довольно. Неужели ты думалъ что я тебя для этой только дряни зазвалъ сюда? Нѣтъ, я тебѣ любопытнѣе вещь разскажу; но не удивляйся что не стыжусь тебя, а какъ будто даже и радъ.

— Это ты оттого что я покраснѣлъ, вдругъ замѣтилъ Алеша. — Я не отъ твоихъ рѣчей покраснѣлъ и не за твои дѣла, а зато что я тоже самое что и ты.

— Ты-то? Ну хватилъ немного далеко.

— Нѣтъ, не далеко, съ жаромъ проговорилъ Алеша. (Видимо эта мысль давно уже въ немъ была.) — Все однѣ и тѣже ступеньки. Я на самой низшей, а ты вверху, гдѣ-нибудь

‑ 176 ‑

на тринадцатой. Я такъ смотрю на это дѣло, но это все одно и тоже, совершенно однородное. Кто ступилъ на нижнюю ступеньку, тотъ все равно непремѣнно вступитъ и на верхнюю.

— Стало быть совсѣмъ не вступать?

— Кому можно совсѣмъ не вступать.

— А тебѣ — можно?

— Кажется нѣтъ.

— Молчи, Алеша, молчи милый, хочется мнѣ ручку твою поцаловать, такъ, изъ умиленiя. Эта шельма Грушенька знатокъ въ человѣкахъ, она мнѣ говорила однажды что она когда нибудь тебя съѣстъ. Молчу, молчу! Изъ мерзостей, съ поля загаженнаго мухами, перейдемъ на мою трагедiю, тоже на поле загаженное мухами, то есть всякою низостью. Дѣло-то вѣдь въ томъ что старикашка хоть и совралъ объ обольщенiи невинностей, но въ сущности, въ трагедiи моей, это такъ вѣдь и было, хотя разъ только было, да и то не состоялось. Старикъ, который меня же корилъ небылицей, этой-то штуки и не знаетъ: я никому никогда не разсказывалъ, тебѣ первому сейчасъ разскажу, конечно Ивана исключая, Иванъ все знаетъ. Раньше тебя давно знаетъ. Но Иванъ — могила.

— Иванъ — могила?

— Да.

Алеша слушалъ чрезвычайно внимательно.

— Я вѣдь въ этомъ баталiонѣ, въ линейномъ, хоть и прапорщикомъ состоялъ, но все равно какъ бы подъ надзоромъ, въ родѣ какъ ссыльный какой. А городишко принималъ меня страшно хорошо. Денегъ я бросалъ много, вѣрили что я богатъ, я и самъ тому вѣрилъ. А впрочемъ чѣмъ-то и другимъ я имъ должно быть угодилъ. Хоть и головами покивали, а право любили. Мой подполковникъ, старикъ уже,

‑ 177 ‑

не взлюбилъ меня вдругъ. Придирался ко мнѣ; да рука у меня была, къ тому же весь городъ за меня стоялъ, придраться нельзя было очень то. Виноватъ былъ я и самъ, самъ нарочно почтенiя не отдавалъ надлежащаго. Гордился. У этого стараго упрямца, недурнаго очень человѣка и добродушнѣйшаго хлѣбосола, были когда-то двѣ жены, обѣ померли. Одна, первая, была изъ какихъ-то простыхъ и оставила ему дочь, тоже простую. Была уже при мнѣ дѣвою лѣтъ двадцати четырехъ и жила съ отцомъ вмѣстѣ съ теткой, сестрой покойной матери. Тетка — безсловесная простота, а племянница, старшая дочь подполковника, — бойкая простота. Люблю, вспоминая, хорошее слово сказать: никогда-то, голубчикъ, я прелестнѣе характера женскаго не зналъ какъ этой дѣвицы, Агаѳьей звали ее, представь себѣ, Агаѳьей Ивановной. Да и не дурна она вовсе была, въ русскомъ вкусѣ — высокая, дебелая, полнотѣлая, съ глазами прекрасными, лицо положимъ грубоватое. Не выходила замужъ, хотя двое сватались, отказала и веселости не теряла. Сошелся я съ ней — не этакимъ образомъ, нѣтъ, тутъ было чисто, а такъ, по дружески. Я вѣдь часто съ женщинами сходился совершенно безгрѣшно, по дружески. Болтаю съ ней такiя откровенныя вещи что ухъ! а она только смѣется. Многiя женщины откровенности любятъ, замѣть себѣ, а она къ тому же была дѣвушка, что очень меня веселило. И вотъ еще чтò: никакъ бы ее барышней нельзя было назвать. Жили онѣ у отца съ теткой какъ-то добровольно принижая себя, со всѣмъ другимъ обществомъ не равняясь. Ее всѣ любили и нуждались въ ней, потому что портниха была знатная: былъ талантъ, денегъ за услуги не требовала, дѣлала изъ любезности, но когда дарили — не отказывалась принять. Подполковникъ же, тотъ — куда! Подполковникъ былъ одно изъ самыхъ первыхъ лицъ по нашему мѣсту. Жилъ широко, принималъ весь городъ,

‑ 178 ‑

ужины, танцы. Когда я прiѣхалъ и въ баталiонъ поступилъ, заговорили во всемъ городишкѣ, что вскорѣ пожалуетъ къ намъ, изъ столицы, вторая дочь подполковника, раскрасавица изъ красавицъ, а теперь только что де вышла изъ аристократическаго столичнаго одного института. Эта вторая дочь — вотъ эта самая Катерина Ивановна и есть, и уже отъ второй жены подполковника. А вторая эта жена, уже покойница, была изъ знатнаго, какого-то большаго генеральскаго дома, хотя впрочемъ, какъ мнѣ достовѣрно извѣстно, денегъ подполковнику тоже никакихъ не принесла. Значитъ была съ родней, да и только, развѣ тамъ какiя надежды, а въ наличности ничего. И однако, когда прiѣхала институтка (погостить, а не навсегда) весь городишко у насъ точно обновился, самыя знатныя наши дамы, — двѣ превосходительныя, одна полковница, да и всѣ, всѣ за ними, тотчасъ же приняли участiе, расхватали ее, веселить начали, царица баловъ, пикниковъ, живыя картины состряпали въ пользу какихъ-то гувернантокъ. Я молчу, я кучу, я одну штуку именно тогда удралъ такую, что весь городъ тогда загалдѣлъ. Вижу, она меня разъ обмѣрила взглядомъ, у батарейнаго командира это было, да я тогда не подошелъ: пренебрегаю, дескать, знакомиться. Подошелъ я къ ней уже нѣсколько спустя, тоже на вечерѣ, заговорилъ, еле поглядѣла, презрительныя губки сложила, а, думаю, подожди, отмщу! Бурбонъ я былъ ужаснѣйшiй въ большинствѣ тогдашнихъ случаевъ и самъ это чувствовалъ. Главное, то чувствовалъ что «Катенька» не то чтобы невинная институтка такая, а особа съ характеромъ, гордая и въ самомъ дѣлѣ добродѣтельная, а пуще всего съ умомъ и образованiемъ, а у меня ни того, ни другаго. Ты думаешь я предложенiе хотѣлъ сдѣлать? Ни мало, просто отмстить хотѣлъ за то что я такой молодецъ, а она не чувствуетъ. А пока кутежъ и погромъ. Меня наконецъ

‑ 179 ‑

подполковникъ на три дня подъ арестъ посадилъ. Вотъ къ этому-то времени какъ разъ отецъ мнѣ шесть тысячъ прислалъ, послѣ того какъ я послалъ ему форменное отреченiе отъ всѣхъ и вся, то есть мы дескать «въ разсчетѣ» и требовать больше ничего не буду. Не понималъ я тогда ничего: я братъ до самаго сюда прiѣзда, и даже до самыхъ послѣднихъ теперешнихъ дней, и даже можетъ быть до сегодня, не понималъ ничего объ этихъ всѣхъ нашихъ съ отцомъ денежныхъ пререканiяхъ. Но это къ чорту, это потомъ. А тогда, получивъ эти шесть, узналъ я вдругъ завѣдомо по одному письмецу отъ прiятеля про одну любопытнѣйшую вещь для себя, именно что подполковникомъ нашимъ недовольны, что подозрѣваютъ его не въ порядкѣ, однимъ словомъ, что враги его готовятъ ему закуску. И впрямь прiѣхалъ начальникъ дивизiи и распекъ на чемъ свѣтъ стоитъ. Затѣмъ немного спустя велѣно въ отставку подать. Я тебѣ разсказывать не буду какъ это все вышло въ подробности, были у него враги дѣйствительно, только вдругъ въ городѣ чрезмѣрное охлажденiе къ нему и ко всей фамилiи, всѣ вдругъ точно отхлынули. Вотъ и вышла тогда первая моя штука: встрѣчаю я Агаѳью Ивановну съ которой всегда дружбу хранилъ, и говорю: «А вѣдь у папаши казенныхъ-то денегъ четырехъ тысячъ пятисотъ рублей нѣтъ.» «Что вы это, почему говорите? Недавно генералъ былъ, всѣ на лицо были»… «Тогда были, а теперь нѣтъ». Испугалась ужасно: «не пугайте пожалуста, отъ кого вы слышали»? «Не безпокойтесь говорю, никому не скажу, а вы знаете что я на сей счетъ могила, а вотъ что хотѣлъ я вамъ только на сей счетъ тоже въ видѣ такъ сказать «всякаго случая» присовокупить: когда потребуютъ у папаши четыре-то тысячки пятьсотъ, а у него не окажется, такъ чѣмъ подъ судъ-то, а потомъ въ солдаты на старости лѣтъ угодить, пришлите мнѣ тогда лучше вашу институтку

‑ 180 ‑

секретно, мнѣ какъ разъ деньги выслали, я ей четыре-то тысячки пожалуй и отвалю и въ святости секретъ сохраню». «Ахъ, какой вы, говоритъ, подлецъ! (такъ и сказала), — какой вы злой, говоритъ, подлецъ! Да какъ вы смѣете»! Ушла въ негодованiи страшномъ, а я ей вслѣдъ еще разъ крикнулъ что секретъ сохраненъ будетъ свято и нерушимо. Эти обѣ бабы, то есть Агаѳья и тетка ея, скажу впередъ, оказались во всей этой исторiи чистыми ангелами, а сестру эту, гордячку, Катю, во истину обожали, принижали себя предъ нею, горничными ея были… Только Агаѳья эту штуку, то есть разговоръ-то нашъ ей тогда и передай. Я это потомъ все какъ пять пальцевъ узналъ. Не скрыла, ну а мнѣ разумѣется того было и надо.

Вдругъ прiѣзжаетъ новый майоръ принимать баталiонъ. Принимаетъ. Старый подполковникъ вдругъ заболѣваетъ, двинуться не можетъ, двое сутокъ дома сидитъ, суммы казенной не сдаетъ. Докторъ нашъ Кравченко увѣрялъ что дѣйствительно боленъ былъ. Только я вотъ что досконально зналъ по секрету и даже давно: что сумма, когда отсмотритъ ее начальство, каждый разъ послѣ того, и это уже года четыре сряду, исчезала на время. Ссужалъ ее подполковникъ вѣрнѣйшему одному человѣку, купцу нашему, старому вдовцу, Трифонову, бородачу въ золотыхъ очкахъ. Тотъ съѣздитъ на ярмарку, сдѣлаетъ какой надо ему тамъ оборотъ и возвращаетъ тотчасъ подполковнику деньги въ цѣлости, а съ тѣмъ вмѣстѣ привозитъ съ ярмарки гостинцу, а съ гостинцами и процентики. Только въ этотъ разъ (я тогда узналъ все это совершенно случайно отъ подростка слюняваго сынишки Трифонова, сына и наслѣдника, развратнѣйшаго мальчишки какого свѣтъ производилъ), въ этотъ разъ, говорю, Трифоновъ, возвратясь съ ярмарки, ничего не возвратилъ. Подполковникъ бросился къ нему:

‑ 181 ‑

«Никогда я отъ васъ ничего не получалъ, да и получать не могъ», — вотъ отвѣтъ. Ну, такъ и сидитъ нашъ подполковникъ дома, голову себѣ обвязалъ полотенцемъ, ему онѣ всѣ три льду къ темени прикладываютъ: вдругъ вѣстовой съ книгою и съ приказомъ: «Сдать казенную сумму, тотчасъ-же, немедленно, черезъ два часа». Онъ росписался, я эту подпись въ книгѣ потомъ видѣлъ, — всталъ, сказалъ что одѣваться въ мундиръ идетъ, прибѣжалъ въ свою спальню, взялъ двухствольное охотничье свое ружье, зарядилъ, вкатилъ солдатскую пулю, снялъ съ правой ноги сапогъ, ружье уперъ въ грудь, а ногой сталъ курокъ искать. А Агаѳья уже подозрѣвала, мои тогдашнiя слова запомнила, подкралась и во время подсмотрѣла: ворвалась, бросилась на него сзади, обняла, ружье выстрѣлило вверхъ въ потолокъ; никого не ранило; вбѣжали остальныя, схватили его, отняли ружье, за руки держатъ… Все это я потомъ узналъ до черты. Сидѣлъ я тогда дома, были сумерки, и только что хотѣлъ выходить, одѣлся, причесался, платокъ надушилъ, фуражку взялъ, какъ вдругъ отворяется дверь и — предо мною, у меня на квартирѣ Катерина Ивановна.

Бываютъ же странности: никто-то не замѣтилъ тогда на улицѣ, какъ она ко мнѣ прошла, такъ что въ городѣ такъ это и кануло. Я же нанималъ квартиру у двухъ чиновницъ, древнѣйшихъ старухъ, онѣ мнѣ и прислуживали, бабы почтительныя, слушались меня во всемъ, и по моему приказу замолчали потомъ обѣ какъ чугунныя тумбы. Конечно, я все тотчасъ понялъ. Она вошла и прямо глядитъ на меня, темные глаза смотрятъ рѣшительно, дерзко даже, но въ губахъ и около губъ, вижу есть нерѣшительность.

— Мнѣ сестра сказала что вы дадите четыре тысячи пятьсотъ рублей если я приду за ними… къ вамъ сама. Я пришла… дайте деньги!… не выдержала, задохлась, испугалась,

‑ 182 ‑

голосъ пресѣкся, а концы губъ и линiи около губъ задрожали. Алешка слушаешь или спишь?

— Митя, я знаю что ты всю правду скажешь, произнесъ въ волненiи Алеша.

— Ее самую и скажу. Если всю правду, то вотъ какъ было, себя не пощажу. Первая мысль была — Карамазовская. Разъ братъ меня фаланга укусила, я двѣ недѣли отъ нея въ жару пролежалъ; ну такъ вотъ и теперь вдругъ за сердце слышу укусила фаланга, злое-то насѣкомое, понимаешь? Обмѣрилъ я ее глазомъ. Видѣлъ ты ее? Вѣдь красавица. Да не тѣмъ она красива тогда была. Красива была она тѣмъ въ ту минуту что она благородная, а я подлецъ, что она въ величiи своего великодушiя и жертвы своей за отца, а я клопъ. И вотъ отъ меня клопа и подлеца она вся зависитъ, вся, вся кругомъ и съ душой и съ тѣломъ. Очерчена. Я тебѣ прямо скажу: эта мысль, мысль фаланги, до такой степени захватила мнѣ сердце что оно чуть не истекло отъ одного томленiя. Казалось бы и борьбы не могло уже быть никакой: именно бы поступить какъ клопу, какъ злому тарантулу, безо всякаго сожалѣнiя…. Пересѣкло у меня духъ даже. Слушай: вѣдь я разумѣется завтра же прiѣхалъ бы руки просить, чтобы все это благороднѣйшимъ такъ сказать образомъ завершить и чтобы никто стало быть этого не зналъ и не могъ бы знать. Потому что вѣдь я человѣкъ хоть и низкихъ желанiй, но честный. И вотъ другъ мнѣ тогда въ ту же секунду кто-то и шепни на ухо: «Да вѣдь завтра-то этакая, какъ прiѣдешь съ предложенiемъ руки, и не выйдетъ къ тебѣ, а велитъ кучеру со двора тебя вытолкать. Ославляй дескать по всему городу, не боюсь тебя!» Взглянулъ я на дѣвицу, не совралъ мой голосъ: такъ конечно, такъ оно и будетъ. Меня выгонятъ въ шею, по теперешнему лицу уже судить можно. Закипѣла во мнѣ

‑ 183 ‑

злость, захотѣлось подлѣйшую, поросячью, купеческую штучку выкинуть: поглядѣть это на нее съ насмѣшкой, и тутъ же пока стоитъ передъ тобой и огорошить ее съ интонацiей съ какою только купчикъ умѣетъ сказать:

— Это четыре-то тысячи! Да я пошутилъ-съ, что вы это? Слишкомъ легковѣрно, сударыня, сосчитали. Сотенки двѣ я пожалуй, съ моимъ даже удовольствiемъ и охотою, а четыре тысячи это деньги не такiя, барышня, чтобъ ихъ на такое легкомыслiе кидать. Обезпокоить себя напрасно изволили.

Видишь, я бы конечно все потерялъ, она бы убѣжала, но зато инфернально, мстительно вышло бы, всего остальнаго стоило бы. Вылъ бы потомъ всю жизнь отъ раскаянiя, но только чтобы теперь эту штучку отмочить! Вѣришь ли, никогда этого у меня ни съ какой не бывало, ни съ единою женщиной чтобы въ этакую минуту я на нее глядѣлъ съ ненавистью, — и вотъ крестъ кладу: я на эту глядѣлъ тогда секунды три или пять со страшною ненавистью, — съ тою самою ненавистью отъ которой до любви, до безумнѣйшей любви — одинъ волосокъ! Я подошолъ къ окну, приложилъ лобъ къ мерзлому стеклу и помню что мнѣ лобъ обожгло льдомъ какъ огнемъ. Долго не задержалъ, не безпокойся, обернулся подошелъ къ столу, отворилъ ящикъ и досталъ пятитысячный пятипроцентный безыменный билетъ (въ лексиконѣ французскомъ лежалъ у меня). Затѣмъ молча ей показалъ, сложилъ, отдалъ, самъ отворилъ ей дверь въ сѣни, и, отступя шагъ, поклонился ей въ поясъ почтительнѣйшимъ, проникновеннѣйшимъ поклономъ, вѣрь тому! Она вся вздрогнула, посмотрѣла пристально секунду, страшно поблѣднѣла, ну какъ скатерть и вдругъ тоже ни слова не говоря, не съ порывомъ, а мягко такъ, глубоко, тихо склонилась вся и прямо мнѣ въ ноги — лбомъ до земли, не

‑ 184 ‑

по институтски, по русски! Вскочила и побѣжала. Когда она выбѣжала, я былъ при шпагѣ; я вынулъ шпагу и хотѣлъ было тутъ же заколоть себя, для чего — не знаю, глупость была страшная, конечно, но должно быть отъ восторга. Понимаешь ли ты что отъ иного восторга можно убить себя: но я не закололся, а только поцаловалъ шпагу и вложилъ ее опять въ ножны, — о чемъ впрочемъ могъ бы тебѣ и не упоминать. И даже кажется я сейчасъ то разсказывая обо всѣхъ борьбахъ немножко размазалъ чтобы себя похвалить. Но пусть, пусть такъ и будетъ и чортъ дери всѣхъ шпiоновъ сердца человѣческаго! Вотъ весь мой этотъ бывшiй «случай» съ Катериной Ивановной. Теперь значитъ братъ Иванъ о немъ знаетъ, да ты — и только!

Дмитрiй Ѳедоровичъ всталъ, въ волненiи шагнулъ шагъ и другой, вынулъ платокъ, обтеръ со лба потъ, затѣмъ сѣлъ опять, но не на то мѣсто гдѣ прежде сидѣлъ, а на другое, на скамью напротивъ, у другой стѣны, такъ что Алеша долженъ былъ совсѣмъ къ нему повернуться.

V.

Исповѣдь горячаго сердца. «Вверхъ пятами».

— Теперь, сказалъ Алеша, — я первую половину этого дѣла знаю.

— Первую половину ты понимаешь: это драма, и произошла она тамъ. Вторая же половина есть трагедiя и произойдетъ она здѣсь.

— Изо второй половины я до сихъ поръ ничего не понимаю, сказалъ Алеша.

— А я-то? Я-то развѣ понимаю?

‑ 185 ‑

— Постой, Дмитрiй, тутъ есть одно главное слово. Скажи мнѣ: вѣдь ты женихъ, женихъ и теперь?

— Женихомъ я сталъ не сейчасъ, а всего три мѣсяца, лишь спустя послѣ тогдашняго-то. На другой же день, какъ это тогда случилось, я сказалъ себѣ что случай исчерпанъ и конченъ, продолженiя не будетъ. Придти съ предложенiемъ руки казалось мнѣ низостью. Съ своей стороны и она всѣ шесть недѣль потомъ какъ у насъ въ городѣ прожила — ни словечкомъ о себѣ знать не дала. Кромѣ одного, вправду, случая: на другой день послѣ ея посѣщенiя прошмыгнула ко мнѣ ихъ горничная и, ни слова не говоря, пакетъ передала. На пакетѣ адресъ: такому-то. Вскрываю — сдача съ билета въ 5000. Надо было всего четыре тысячи пятьсотъ, да на продажѣ пятитысячнаго билета потеря рублей въ двѣсти слишкомъ произошла. Прислала мнѣ всего двѣсти шестьдесятъ кажется рубликовъ, не помню хорошенько, и только однѣ деньги, — ни записки, ни словечка, ни объясненiя. Я въ пакетѣ искалъ знака какого нибудь карандашомъ — н-ничего! Что жь, я закутилъ пока на мои остальные рубли, такъ что и новый майоръ мнѣ выговоръ наконецъ принужденъ былъ сдѣлать. Ну, а подполковникъ казенную сумму сдалъ — благополучно и всѣмъ на удивленье, потому что никто уже у него денегъ въ цѣлости не предполагалъ. Сдалъ да и захворалъ, слегъ, лежалъ недѣли три, затѣмъ вдругъ размягченiе въ мозгу произошло и въ пять дней скончался. Похоронили съ воинскими почестями, еще не успѣлъ отставку получить. Катерина Ивановна, сестра и тетка, только что похоронивъ отца, дней черезъ десять двинулись въ Москву. И вотъ предъ отъѣздомъ только, въ самый тотъ день когда уѣхали (я ихъ не видалъ и не провожалъ), получаю крошечный пакетикъ, синенькiй,

‑ 186 ‑

кружевная бумажка, а на ней одна только строчка карандашомъ: «Я вамъ напишу, ждите. К.» Вотъ и все.

Поясню тебѣ теперь въ двухъ словахъ. Въ Москвѣ у нихъ дѣла обернулись съ быстротою молнiи и съ неожиданностью арабскихъ сказокъ. Эта генеральша, ея главная родственница, вдругъ разомъ лишается своихъ двухъ ближайшихъ наслѣдницъ, своихъ двухъ ближайшихъ племянницъ — обѣ на одной и той же недѣлѣ помираютъ отъ оспы. Потрясенная старуха Катѣ обрадовалась какъ родной дочери, какъ звѣздѣ спасенiя, накинулась на нее, передѣлала тотчасъ завѣщанiе въ ея пользу, но это въ будущемъ, а пока теперь, прямо въ руки, — восемдесятъ тысячъ, вотъ тебѣ молъ приданое, дѣлай съ нимъ что хочешь. Истерическая женщина, я ее въ Москвѣ потомъ наблюдалъ. Ну вотъ вдругъ я тогда и получаю по почтѣ четыре тысячи пятьсотъ рублей, разумѣется недоумѣваю и удивленъ какъ безсловесный. Три дня спустя приходитъ и обѣщанное письмо. Оно и теперь у меня, оно всегда со мной и умру я съ нимъ, хочешь покажу? Непремѣнно прочти: Предлагается въ невѣсты, сама себя предлагаетъ, «люблю дескать безумно, пусть вы меня не любите — все равно, будьте только моимъ мужемъ. Не пугайтесь — ни въ чемъ васъ стѣснять не буду, буду ваша мебель, буду тотъ коверъ по которому вы ходите… Хочу любить васъ вѣчно, хочу спасти васъ отъ самого себя»… Алеша, я недостоинъ даже пересказывать эти строки моими подлыми словами и моимъ подлымъ тономъ, всегдашнимъ моимъ подлымъ тономъ, отъ котораго я никогда не могъ исправиться! Пронзило это письмо меня до сегодня, и развѣ мнѣ теперь легко, развѣ мнѣ сегодня легко? Тогда я тотчасъ же ей написалъ отвѣтъ (я никакъ не могъ самъ прiѣхать въ Москву). Слезами писалъ его; одного стыжусь вѣчно: упомянулъ что она теперь богатая

‑ 187 ‑

и съ приданымъ, а я только нищiй бурбонъ, — про деньги упомянулъ! Я бы долженъ былъ это перенести, да съ пера сорвалось. Тогда же, тотчасъ написалъ въ Москву Ивану и все ему объяснилъ въ письмѣ по возможности, въ шесть листовъ письмо было, и послалъ Ивана къ ней. Что ты смотришь, что ты глядишь на меня? Ну да, Иванъ влюбился въ нее, влюбленъ и теперь, я это знаю, я глупость сдѣлалъ по вашему, по свѣтскому, но можетъ быть вотъ эта-то глупость одна теперь и спасетъ насъ всѣхъ! Ухъ! Развѣ ты не видишь какъ она его почитаетъ, какъ она его уважаетъ? Развѣ она можетъ, сравнивъ насъ обоихъ, любить такого какъ я, да еще послѣ всего того что здѣсь произошло?

— А я увѣренъ что она любитъ такого какъ ты, а не такого какъ онъ.