ВАСИЛИЙ АНДРЕЕВИЧ ЖУКОВСКИЙ
1
Его стихов пленительная сладость
Пройдет веков завистливую даль,
И, внемля им, вздохнет о славе младость,
Утешится безмолвная печаль
И резвая задумается радость.
Имя Василия Андреевича Жуковского очень много значит для русской культуры. Его называют вождем русских романтиков, наставником литературной молодежи, властителем дум целого поколения. Он стал Учителем для нескольких поколений молодых поэтов. А. Блок писал в “Автобиографии” о Жуковском: “С раннего детства я помню постоянно набегавшие на меня лирические волны, еле связанные еще с чьим-либо именем”.
Принципы эстетики и философии Жуковского, его стремление найти человеческое начало во всем, что касается творческого процесса, получили свое воплощение в русской литературе и XIX, и ХХ веков. “Каков ты сам, таким и будет твое творение”, “Живи, как пишешь” - таковы главные принципы его творчества. Именно они определили творческие искания русских художников последующих поколений. Современный нам поэт Михаил Дудин писал: “Василий Андреевич Жуковский был рыцарем Слова.
Слово было для него судьбой и делом. Он был великим мастером своего дела, мастером из того могучего сорта людей, на плечах которых все держалось, держится и будет держаться в этой жизни на нашей земле”.
Своеобразие личности и судьбы
Путь молодого Жуковского к романтизму был во многом предопределен обстоятельствами его биографии, сформировавшими особый склад личности. Внебрачный сын богатого помещика Афанасия Ивановича Бунина и пленной турчанки Сальхи, попавшей в Россию в 1770 г., свою фамилию и отчество поэт получил от усыновившего его бедного помещика Андрея Григорьевича Жуковского, проживавшего в семье Буниных. С детства Жуковский испытал на собственном горьком опыте все тяготы судьбы незаконнорожденного, постоянно чувствуя неравенство в семье отца, где его мать была на положении служанки. Позднее Жуковский напишет в дневнике: “Я привык отделять себя от всех, потому что никто не принимал во мне особенного участия и потому, что всякое участие ко мне казалось мне милостью... Я был один, всегда один...”.
Эти обстоятельства развили в нем такие свойства, как мечтательность, склонность к раздумьям, к созерцанию, то есть ту самую романтическую настроенность, что и повлекла столь органичное усвоение молодым поэтом романтической эстетики.
Закончив Московский пансион, Жуковский понимает, что чиновником он быть не сможет. Хорошее воспитание, образованность, такие черты характера, как спокойствие, благородство, преданность идеалам, позволили Жуковскому выбрать другое поприще — он стал педагогом, но в высшей степени своеобразным.
За свою жизнь он воспитал четырех человек: двух племянниц, дочерей своей сестры , Марию и Александру; затем он был назначен учить русскому языку немку, принцессу Шарлотту, жену великого князя Николая Павловича, будущего императора Николая I, а позже Жуковский становится воспитателем и наставником наследника престола, будущего императора Александра II.
Когда Жуковскому было 22 года, он написал в своем дневнике: “Можно ли быть влюбленным в ребенка?”. Он действительно полюбил 12-летнюю Машу Протасову, которая, повзрослев, ответила ему взаимностью и была готова выйти за него замуж. Но ее мать воспрепятствовала браку, и после пяти лет мучительных переживаний Маша вышла замуж за приятеля Жуковского, профессора медицины Дерптского (Тартусского) университета . Современники изумлялись этому союзу “нежной элегии с ученой диссертацией”. умерла. На ее могиле Жуковский поставил скромный памятник, а современники назвали могилу Марии Протасовой колыбелью русского романтизма.
Жуковский не обладал политическим темпераментом. Он воспринимал жизнь эстетически и этически, с точки зрения красоты и добра. Он не разделял взглядов и устремлений декабристов, был убежденным монархистом. Когда началась его служба при дворе, он писал мадригалы, стихи к придворным праздникам; друзья шутили, что он вступил в период придворного романтизма. Однако он всегда и со всеми держался с чувством собственного достоинства. Все невольно уважали его нравственные убеждения, диктовавшие верность, постоянство в любви, в дружеских отношениях, во всех привязанностях. Как писал , отношения Жуковского с императрицей, его бывшей ученицей, были своеобразны. Тон его писем к ней почтительный и одновременно наставнический, они полны забот о будущем императоре, пока еще ребенке, о его душе и сердце. Жуковский опасается, что будущий монарх усвоит “незрелые понятия о величии”, убежден, что ему надо внушать, что “величие, чтобы не быть призрачным, должно казаться ему не правом его, а долгом, священною религией...”. Жуковский убежден, что главное для будущего властителя великой России - “религия сердца”!
Он потом и Пушкину скажет, что главное — не талант: “Талант ничто, главное: величие нравственное”. Религиозное чувство без малейшего ханжества, доброта, самоотверженная забота о ближнем определяли его поведение. Пытаясь заступиться перед Николаем I за молодого литератора, Жуковский воскликнул: “Я за него ручаюсь”. - “А кто мне за тебя поручится?” - услышал он в ответ от царя. Неоднократно он пытался смягчить судьбу опальных литераторов, декабристов. Хлопотал перед царем за , помогал поэтам из народной среды (А. Кольцову, Е. Милькееву), именно Жуковскому был обязан своим освобождением от крепостнической неволи Тарас Шевченко. Постоянно и трогательно заботился Жуковский о Пушкине: спас его от ссылки в Соловки, поддерживал в годы гонений, неоднократно заступался за него перед Николаем. В ноябре 1836 г. усилиями Жуковского была предотвращена первая дуэль между Пушкиным и Дантесом. После трагического поединка 27 февраля 1837 г. Жуковский стал душеприказчиком умирающего Пушкина, а затем принял на себя заботы о его семье и о рукописном наследии поэта. После гибели Пушкина написал гневное письмо всемогущему Бенкендорфу — начальнику жандармов и первому царскому любимцу.
По образному выражению , Жуковский был “представителем русской образованности перед троном безграмотным”. Не случайно, наверное, и то, что самые либеральные за всю историю российского самодержавия реформы были предприняты именно воспитанником Жуковского — императором Александром II.
Начало творческого пути
Свой поэтический путь Жуковский начал вполне традиционно - с оды. Это была ода “Благоденствие России, устрояемое великим ее самодержцем Павлом Первым” (179летний поэт традиционными одическими средствами старается передать восторг перед обожествляемым монархом и его деяниями.
Но уже в последующих, столь же традиционных одах заметны значительные изменения: Жуковский восхваляет нравственное самосовершенствование, перемещая внимание с гражданской проблематики в сферу внутренней жизни человека. В оде “Добродетель” (1798) наряду со свойственной классицизму дидактичностью прокламируется мысль, что не слава, не материальные памятники, но только добрые дела живут вечно:
Тогда останутся нетленны
Одни лишь добрые дела.
Ничто не может их разрушить,
Ничто не может их затмить.
В этой оде мы уже видим черты будущего Жуковского, умеющего изобразить тонкие движения души лирического героя, выражающего мысль о возможности связи между живыми и теми, кто ушел в небытие:
Ничто их сна не прерывает;
Ничто не грезится во сне...
Но все ль так мирно почивают,
И все ли так спокойно спят?..
Наряду с утверждением гражданского долга здесь также явственно звучит признание самоценности человеческой личности, слышатся ноты неприятия существующей действительности и в целом возникает противопоставление идеального там земному здесь. Как бы прислушиваясь к душам давно умерших, лирический герой ищет в своем внутреннем мире отзвуки замогильного ропота тех, кто жил, страдал, надеялся и был так или иначе обманут - коварной судьбой, равнодушным временем, завистливым обществом.
Еще одна линия в творческих исканиях Жуковского наметилась в стихотворении “Майское утро” (1797), которое по тематике и поэтике очень близко пейзажной лирике сентименталистов. В этом стихотворении явственно видится разрыв с традициями классицизма - прежде всего, по линии ритма и размера:
Белорумяна
Восходит заря
И разгоняет
Блеском своим
Мрачную тьму
Черныя нощи.
Вначале пейзаж имеет пасторальный оттенок, однако далее это непосредственное созерцание природы, согретое ощущением благостного единства с нею, осложняется элегическими нотами.
Лирический герой размышляет о вечном круговороте природы: осеннее умирание сменяется весенним воскрешением, и на этом фоне с особой остротой осознается кратковременность человеческого бытия. Стихотворение приобретает вид лирико-философской миниатюры. Так в форме идиллии возникает образ, в котором сливается мысль и чувство молодого автора:
Жизнь, мой друг, бездна
Слез и страданий...
Счастлив стократ
Тот, кто достигнув
Мирного брега,
Вечным спит сном...
Молодому автору удалось ясно выразить свое убеждение в существовании двух противоположных миров - земного здесь и некоего там, где будут сняты проблемы человеческого бытия и наконец-то восторжествует справедливость.
В том же 1797 г. Жуковский попытался изложить свои воззрения в прозаическом произведении “Мысли при гробнице”, определив направление поисков своего пути в искусстве. Именно здесь - истоки тех мотивов, которые станут основными в таких программных произведениях Жуковского, как “Сельское кладбище”, “Вечер”, “Славянка” и других.
По своей сути “Мысли при гробнице” - это элегия в прозе, причем самая ранняя романтическая элегия в русской литературе. Это раздумье о жизни и смерти, о могуществе смерти и ее власти над человеком. Молодой поэт задается вопросами: “Чем же заполняют люди свое недолгое пребывание на земле? Почему один человек становится “другом человечества”, а другой - “извергом”, “притеснителем”, “угнетателем” себе подобных?” Жуковский объясняет это различием в тех нравственных нормах, которыми руководствуются люди в своей жизни.
Лирическое повествование начинается с обрисовки особого пейзажа, необходимого для подготовки элегического настроения: ночь стирает привычные очертания предметов, тишина, воцарившаяся в мире, позволяет герою более явственно услышать свой внутренний голос. Звездное небо напоминает о вечности и по контрасту вызывает представление о скоротечности жизни смертного человека. Лирический герой осознает свое существование на границе двух миров - тленного здесь и безмятежного там. Причем это довольно абстрактное представление о бытии поэт выражает в зримых и выпуклых предметных реалиях: “Взору моему представляется полуразвалившаяся гробница. Седой мох покрывает ее; гнезда хищных птиц находятся в ее трещинах; эмблема смерти - череп - иссечен вверху, и еще приметны некоторые остатки изглаженной надписи. При сем виде я содрогаюсь, трепет объял мое сердце. Но мало-помалу бодрость моя возвратилась, страх исчез, некоторая томность овладела мною, и мысль за мыслию теснились в душе моей. Живо почувствовал я тут ничтожность всего подлунного, и вселенная представилась мне гробом”.
СВОЕОБРАЗИЕ ЭлегиЧЕСКОГО
ТВОРЧЕСТВА
В 1800 г. вместе со своими друзьями, Андреем Тургеневым, Кайсаровым и другими, Жуковский организует “Дружеское литературное общество”, а в 1801 г. пишет элегию “Сельское кладбище” - перевод стихотворения английского предромантика Г. Грея, получившего мировую известность и ставшего знаком романтического движения второй половины XVIII века. С этим переводом и пришел в русскую литературу Жуковский. В 1802 г. Жуковский принес перевод в журнал “Вестник Европы”, но Карамзин его не принял. После того, как юный поэт элегию переработал, Карамзин принял ее с восхищением. Так в литературе произошло событие, ставшее высшим достижением в жанре русской элегии и открывшее новый период русского предромантизма, событие, сблизившее русскую и английскую поэзию.
Многие русские поэты обращались к переводам, и одно было неизменно - в каждый перевод поэты вкладывали душу, обращаясь к тем произведениям и авторам, которые были близки им по духу и умонастроению. Характеризуя своеобразие своего поэтического сознания, Жуковский признавался в письме к от 6 февраля 1847 г.: “Мой ум, как огниво, которым надобно ударить о камень, чтобы у него выскочила искра. Это вообще характер моего авторского творчества: у меня почти все или чужое, или по поводу чужого - и все, однако, мое”.
Таким образом, перевод становился вполне оригинальным произведением, несущим явственный отпечаток личности и настроения поэта-переводчика.
Обращение Жуковского именно к элегии Грея не случайно: содержание стихотворения английского поэта вполне совпало с умонастроениями молодого Жуковского. В его переводе произошло слияние двух стихий - романтической и сентиментальной, что и определило своеобразие поэтики “Сельского кладбища”.
Элегия - это жанр лирической поэзии, главным содержанием которого становятся размышления о жизни, о судьбах человека перед лицом вечного. Предметом стихотворения становится не сама жизнь, не ее события и явления, а мысли о жизни, а также чувства, вызываемые теми или иными ее явлениями. Они-то и стали главным объектом поэтического осмысления в элегии. В элегии Жуковского впервые в русском искусстве выразился интерес к миру человеческой личности, когда человек изображается как частное лицо, в кругу своих извечных, вполне человеческих проблем, которые, тем не менее, рассматриваются на фоне вечных проблем бытия. Поэтические и философские размышления облекаются в элегии в лирическую форму. Очень характерен для элегии интерес ко всему таинственному, загадочному, мрачному.
Все эти жанровые признаки элегии мы находим в “Сельском кладбище” Жуковского: “Будто приглушенная, протяжная мелодия спокойно звучащего шестистопного ямба, смысловая завершенность почти каждой строчки, ровный в начале темп речи содействуют настроению умиротворения, соответствующего общей обстановке на кладбище тихим вечером, на восходе луны:
Уже бледнеет день, скрываясь за горою;
Шумящие стада толпятся над рекой;
Усталый селянин медлительной стопою
Идет, задумавшись, в шалаш спокойный свой.
Воцаряется торжественное настроение освобождения от дневной суеты. Человек бродит среди могил, и их вид навевает размышления о жизни. Чувства разбужены, философская мысль активизируется. Такой зачин очень важен для развития художественной мысли поэта, всей концепции стихотворения и способа морализирования” ().
В элегии “Сельское кладбище” перед нами типичный романтический пейзаж: стада, усталый селянин, его шалаш. Все погружено в туманный сумрак, сквозь который пробивается свет полуночной луны. Спят непробудным сном в своих уединенных гробах праотцы села. Они закончили свой земной путь: не будет уже гореть для них очаг, не поцелуют они своих детей, не станут больше жать ниву и пахать поле: “На всех ярится смерть”.
На дымном очаге трескучий огнь, сверкая,
Их зимни вечера не будет веселить,
И дети резвые, встречать их выбегая,
Не будут с жадностью лобзаний их ловить.
Как часто их серпы златую ниву жали
И плуг их побеждал упорные поля!
Как часто их секир дубравы трепетали
И потом их лица кропилася земля.
Судьбы бедных поселян Жуковский сопоставляет с судьбами блестящих наперсников фортуны, любимцев судьбы. И оказывается, что участь их ничуть не лучше. Так Жуковский утверждает идею внесословной ценности человека. Самые задушевные слова Грей и его переводчик находят для безвременно почившего поэта:
А ты, почивший друг, певец уединенный,
И твой ударит час, последний, роковой;
И к гробу твоему, мечтой сопровожденный,
Чувствительный придет услышать жребий твой.
Поэт развивает глубокие философские мысли о смысле жизни человека, о взаимоотношениях его с окружающим миром, о бренности земного бытия, о равенстве всех перед лицом смерти, о состоявшихся и несостоявшихся человеческих судьбах:
Ах! может быть, под сей могилою таится
Прах сердца нежного, умевшего любить.
И гробожитель-червь в сухой главе гнездится,
Рожденной быть в венце и мыслями парить!
Но просвещенья храм, воздвигнутый веками,
Угрюмою судьбой для них был затворен,
Их рок обременил убожества цепями,
Их гений строгою нуждой умерщвлен.
Как часто редкий перл, волнами сокровенный,
В бездонной пропасти сияет красотой.
Как часто лилия цветет уединенно,
В пустынном воздухе теряя запах свой...
“Сельское кладбище” станет началом поэтического пути Жуковского: здесь им была найдена своя лирическая интонация, а также определен жанр, который будет ведущим в его поэзии. Это был жанр элегии.
Для элегии, как и вообще для романтической поэзии, было характерно явление так называемого психологического параллелизма в описании природы и внутреннего состояния человека. В основе этого приема лежит философская идея о неразрывности, сопричастности человека и мира природы, о том, что силы природы “не безразличны” к человеку. Отсюда следует, что описания природы в романтической поэзии не самоценны, а всегда находятся в связи с внутренним миром человека: или по принципу гармонии, или по принципу контраста. заметил даже, что пейзажи у Жуковского - это скорее не описания природы, а “пейзажи души”. Они всегда окрашены эмоциональным, лирическим восприятием поэта и призваны выразить его душевное состояние. Это свойственно для элегий Жуковского “Славянка”, “Море”, “Вечер”:
Ручей, виющийся по светлому песку,
Как тихая твоя гармония приятна!
С каким сверканием катишься ты в реку!
Приди, о муза благодатна...
Как слит с прохладою растений фимиам!
Как сладко в тишине у брега струй плесканье!
Как тихо веянье зефира по водам
И гибкой ивы трепетанье! (“Вечер”)
“Поэтическое движение” как смена различных настроений в элегиях Жуковского создается благодаря метафоричности стиля, особому ритмико-интонационному строю, а также употреблению слов с переносным, метафорическим значением, создающим особые, ассоциативные смысловые связи.
Подобно многим романтикам, Жуковский исходил в своем понимании мира из романтических представлений. Поэтому во многих произведениях поэта можно обнаружить черты романтического двоемирия, столь свойственного романтическому искусству вообще. Жуковский считал мир, окружающий человека, двойственным: он полагал, что за видимыми явлениями скрывается какая-то таинственная сущность, первооснова, которую человек при помощи слуха, зрения, при помощи слов и красок постичь и выразить не может. Об этом поэт размышляет в стихотворениях “Невыразимое” и “Лалла Рук”.
В стихотворении “Невыразимое” речь идет об окружающей человека природе. Человек видит, что она прекрасна. Но может ли он передать в словах, красках её красоту и “то, что слито с сей блестящей красотой”? Жуковский-романтик говорит, что это невозможно. Потому что природа олицетворяет собой высшую гармонию и красоту мироздания, которую удается лишь интуитивно почувствовать, потому что это нечто “невыразимое”:
Что наш язык земной пред дивною природой?
С какой небрежностью и легкою свободой
Она рассыпала повсюду красоту
И равновидное с единством согласила!
Но где, какая кисть её изобразила?
Едва-едва одну черту
С усилием поймать удастся вдохновенью...
Но льзя ли в мертвое живое передать?
Кто мог создание в словах пересоздать?
Невыразимое подвластно ль выраженью?
В стихотворении “Лалла Рук” Жуковский размышляет о творческом процессе, о поэтическом вдохновении. Поэтическое вдохновение, - считает Жуковский, - это порыв, тайна, это то состояние художника, когда ему вдруг открывается идеально-прекрасное, “высшее” совершенство мира. Поэтическое откровение посещает художника в виде “Гения чистой красоты”, то есть того, что словами обозначить невозможно:
Ах! не с нами обитает
Гений чистой красоты;
Лишь порой он навещает
Нас с небесной высоты.
Он поспешен, как мечтанье,
Как воздушный утра сон,
Но в святом воспоминанье
Неразлучен с сердцем он.
В этих строках заключена “квинтэссенция” романтической эстетики Жуковского ().
В элегии “Сельское кладбище впервые проявились самые яркие черты дарования Жуковского: многомерность художественного видения мира, зримая осязаемость поэтических образов, богатство звуковой гармонии стиха, изысканность его мелодического рисунка, богатство ритмики.
* * *
Все эти свойства поэтического мира Жуковского получают дальнейшее развитие в оригинальной элегии “Вечер” (1806), в которой с гораздо большей свободой и полнотой отразилась личность автора, его внутренний мир, особенности мироощущения и психического склада личности поэта. Стремление Жуковского к гармонии в мире и в человеке особенно явственно выразилось в этой элегии. Созерцание природы вселяет в сердце поэта покой и вызывает отрадные думы:
Все тихо: рощи спят; в окрестности покой;
Простершись на траве под ивой наклоненной,
Внимаю, как журчит, сливаяся с рекой,
Поток, кустами осененный...
Но что?.. Какой вдали мелькнул волшебный луч?
Восточных облаков хребты воспламенились;
Осыпан искрами во тьме журчащий ключ;
В реке дубравы отразились.
Луны ущербный лик встает из-за холмов...
И тихое небес задумчивых светило,
Как зыблется твой блеск на сумраке лесов!
Как бледно брег ты озлатило!
Особое место в элегии “Вечер” занимает поэтическое созерцание природы, размышления о ней и о природном человеке. С особой любовью воспроизведены Жуковским деревенские зарисовки:
Когда с холмов златых стада бегут к реке
И рева гул гремит звучнее над волнами;
И, сети склав, рыбак на легком челноке
Плывет у брега меж кустами,
Когда пловцы шумят, скликаясь по стругам,
И веслами струи согласно рассекают;
И, плуги обратив, по глыбистым браздам
С полей оратаи съезжают.
В элегиях “Сельское кладбище” и “Вечер” ярко проявилось мастерство Жуковского-пейзажиста. Поэт сумел преодолеть некоторую описательность, свойственную пейзажам Т. Грея, и придать им ту странную зыбкость, струение и таинственную многозначность, которая свойственная романтическому настроению героя, стоящего на границе двух миров - не только традиционно понимаемых бытия и небытия, но и остро ощущаемого противостояния унылой повседневности и идеального мира прекрасной возможности. Уже современники Жуковского отметили его удивительные пейзажные зарисовки. Так, А. Плетнев писал в 1822 г.: “В рисовке картин природы Жуковский не имеет и едва ли будет иметь соперника. Почти все явления в природе, даже едва приметные черты в них, замечены им, и вошли уже в состав его красок”. А чуть позже критик высказал и иную мысль, поняв самое главное в пейзажах Жуковского - их субъективность. Плетнев писал, что в поэзии Жуковского “всякое чувство облекается какою-то мечтательностью, которая преображает землю, смотрит дале, видит больше, созидает иначе, нежели простое воображение”.
писал, что природа у Жуковского - “романтическая..., дышащая таинственною жизнию души и сердца”.
Поэт, как правило, воспевает природу в состоянии покоя, сна, неподвижности. Природа в стихотворениях Жуковского не живет изолированной жизнью, в ней поэт находит отзыв своим чувствам и ощущениям, недаром пейзаж Жуковского называют “пейзажем души”. Красота природы, ее гармония рождала в душе поэта возвышенные, умиленные чувства и, наоборот, создавала зримый образ мира “чувствуемого”, “невыразимого”. Жуковский, скорее, рисует душу, “воспевающую природу, а не самое природу”.
В элегиях Жуковского проявилась и одна из ярчайших особенностей его поэтики - музыкальность. Причем, как указывает В. Гуковский, музыкальность не только как внешняя примета стиха, но и как структурообразующий стилевой признак. “В его стихах зазвучала музыка”, - писал тогда о Жуковском один из критиков.
Н. Полевой в “Очерках русской литературы” писал о Жуковском: “Отличие от всех других поэтов - гармонический язык - так сказать, музыка языка, навсегда запечатлела стихи Жуковского. <...> Он отделывает каждую ноту своей песни тщательно, верно, столько же дорожит звуком и словом.. <...> Жуковский играет на арфе: продолжительные переходы звуков предшествуют словам его и сопровождают его слова, тихо перепеваемые поэтом только для пояснения того, что он хочет выразить звуками... Обратите лучше внимание на то, чем отличается Жуковский от всех других поэтов русских: это музыкальность, так сказать - мелодическое выражение, сладкозвучие”.
Мелодическая основа стиха Жуковского - главное, что отличало его от других русских поэтов конца XVIII - начала XIX веков. Жуковский вырабатывает и приемы мелодизации, которые потом будут использовать русские поэты: александрийский стих (шестистопный ямб с цезурой в середине стиха; эвфонию (подбор звуков, их внутренняя связь и движение), вопросительные и восклицательные конструкции. Именно он вводит в русскую поэзию такие приемы музыкальной инструментовки стиха, как особый тип интонирования, паузы, повторы, параллелизмы, сокращение и расширение объема предложений и строк, инверсивные и ритмические вариации.
Слово в таком музыкальном потоке обретает дополнительные смысловые обертоны, которые не свойственны ему в ряду обычной речи, построенной по законам логики. Создается впечатление, что смысл и значение стиха рождается не в словах, а между словами, то есть не в самом тексте, а в сознании читателя:
Кто, в тихий утра час, когда туманный дым
Ложится по полям и холмы облачает
И солнце, восходя, по рощам голубым
Спокойно блеск свой разливает...
В элегии “Вечер” снова воспроизведена обстановка этических размышлений и переживаний. Как указывает , “этика для поэта - не столько система идей, не теория, а практика активной душевной жизни. Он выявляет и структуру нравственных чувств. Основа их - общение с природой, любование ею, погружение в задумчивость. Ряд нравственных выводов навеян тоской о дружбе. Друзья - это спутники жизни, их круг воспринимается как “священный”; дружеские связи равны братским, переживаются как нетленные. Охлаждение дружбы - нравственное оскудение, дань суетному свету.
Жуковского увлекало интимно-личное, духовное общение с людьми близкими, симпатичными, “милыми сердцу”. Он виртуоз, мастер такого общения. Поэт рано научился дружить, быть верным, находить в дружбе большой жизненный смысл и свою опору.
Жуковский много больше, чем Карамзин, начал формировать совершенно особую культуру общения, утонченного внимания к другой личности, участливого сопереживания, глубокого интереса ко всем тайным изгибам души друга, неизменного последовательного сострадания, деятельного отклика и на словах и на деле на все нужды и чаяния”.
В элегиях Жуковский выразил свои представления о ценностях человеческой жизни, главными из которых он полагал добродетель и чувствительность: “Чувствительным Творец награду положил”, - был убежден поэт. Смысл жизни - в добродетели, а ее лучшее украшение - чувствительность, а не холодное бессердечие.
* * *
Для поэзии Жуковского характерен устойчивый комплекс романтических тем, мотивов, сюжетов, лирических композиций, а также особый характер романтического героя.
К таким устойчивым, сквозным мотивам можно отнести мотив трагедийности жизни, неизбежности страданий, мотивы тоски и томления, вечной неудовлетворенности и вечного стремления к недостижимому.
писал: “Не Пушкин, а Жуковский первый на Руси выговорил элегическим языком жалобы человека на жизнь... скорбь и страдания составляют душу поэзии Жуковского”. На вопрос, что такое романтизм Жуковского, Белинский отвечал: “Это - желание, стремление, порыв, чувства, вздох, стон, жалоба на несовершенные надежды, которым не было имени, грусть по утраченному счастию, которое Бог знает в чем состояло”. Эти мотивы явственно звучат в таких стихотворениях, как “Кассандра”, “Песня”, “Желание”, “Мечты”, “Стремление”, “Тоска”.
Но в поэзии Жуковского звучат и другие мотивы - радостные, светлые, примиряющие с жизнью. Источник всех этих чувств - душа человека, дающая возможность ощутить счастье. Излюбленные формулы Жуковского - “В душе моей цветет мой рай” и “Счастье в нас самих”. Именно на этих формулах строится элегическая баллада “Теон и Эсхин” (1814), о которой Белинский сказал: “На это стихотворение можно смотреть как на программу всей жизни Жуковского”.
По замечанию , именно в этом стихотворении в наиболее завершенном виде представлена этика Жуковского: “Поэт решает проблему смысла жизни через вопрос о счастье человека, о путях к нему. Два друга, два лиро-эпических героя - выразители противоположных этических норм. Эсхин обращен к внешней жизни, Теон - к внутренней. Эсхин ищет счастья, скитаясь по свету: “Он долго по свету за счастьем бродил - / Но счастье, как тень, убегало”. Поиски счастья как материальной реальности оказались безуспешными: “И роскошь, и слава, и Вакх, и Эрот - / Лишь сердце они изнурили”. Эсхин пришел к скептической жизненной позиции, разочарованиям, душевной скуке, к разуверениям в надеждах на счастье - таков опыт его жизни. Жизненная активность Эсхина оказалась несостоятельной.
По Жуковскому, она ничто без внутренней, нравственной активности. Скитаниям Эсхина автор противопоставляет нравственные искания, тоже счастья, Теона. Ему свойствен этический оптимизм:
Теон указал, воздыхая, на гроб...
“Эсхин, вот безмолвный свидетель,
Что боги для счастия послали нам жизнь -
Но с нею печаль неразлучна”...
Жуковский утверждает, что истинное счастье кроется не в материальных благах и ощущениях, а в неизменных духовных и нравственных ценностях. Таковым является счастье любви, возвышающей душу человека, дающей возможность постичь высший смысл бытия:
Увы! я любил... и ее уже нет!
Но счастье, вдвоем столь живое,
Навеки ль исчезло? И прежние дни
Вотще ли столь были прелестны?
О! нет; никогда не погибнет их след;
Для сердца прошедшее вечно.
Страданье в разлуке есть та же любовь;
Над сердцем утрата бессильна.
По твердому убеждению поэта, “человек во всякую настоящую минуту может быть справедливым; в этом его человеческая свобода”.
Жуковский был убежден, что “истинная поэзия” - это “откровение в теснейшем смысле”, происходящее “в самом человеке” и облагораживающее “земную жизнь в здешних ее пределах”. “Поэзия - писал Жуковский
, - есть добродетель, следовательно, счастье! Наслаждение, какое чувствует прекрасная душа, производя прекрасное в поэзии, можно только сравнить с чувством доброго дела”. По мнению Жуковского, искусство должно быть “лекарством душ, безверием крушимых” и “святость жизни являть во всей ее красе небесной”. “Поэзия - небесной религии сестра”, “Поэзия - есть Бог в святых мечтах земли”, - утверждал Жуковский в поэме “Камоэнс”.
художественные особенности
баллад
В 1808 г. появляется первая баллада Жуковского “Людмила”. Переход поэта к жанру баллады обусловлен внутренней готовностью поэта к применению новых художественных средств, которые были необходимы для воплощения нового видения мира. Освоение жанра баллады стало для Жуковского и освоением новой системы художественных средств, которых не было в арсенале предшествующей поэтической эпохи. Тем самым переход Жуковского к балладам положил начало не только новому периоду в творческом развитии поэта, но и означал начало нового этапа в дальнейшем самоопределении русского романтизма как самостоятельного литературного течения.
Значительное место в творчестве Жуковского занимают баллады. В одном из своих поздних писем Жуковский с юмором, конечно, скажет о себе как о “родителе на Руси немецкого романтизма” и как о “поэтическом дядьке чертей и ведьм немецких и английских”, имея в виду прежде всего своё балладное творчество.
Баллада - это стихотворение особой формы преимущественно на историческую или легендарную тему. В эпоху Средневековья балладами назывались народные эпические песни с фантастическим или мрачным, таинственным колоритом. В балладах повествовалось о событиях и героях, которые оставили заметный след в истории и народной памяти. Можно выделить следующие особенности романтической баллады: пристрастие к чудесному, таинственному в мире и человеке, к тому, что не подвластно логике и человеческому разуму; преобладание эмоционального начала над рассудочным; сосредоточенность на раскрытии не внешних событий, а чувств и переживаний героев, их сложных психологических состояний; определенный национальный колорит.
Своего расцвета жанр баллады достигает в эпоху романтизма и прежде всего в творчестве Жуковского. Поэт написал 39 баллад, и тематика их разнообразна. За основу “Людмилы” поэт взял балладу немецкого поэта Бюргера “Ленора”, но создал свою, русскую балладу с ярко выраженным национальным колоритом.
Сюжетная линия бюргеровской баллады сохранена: за невестой приезжает мертвый жених и увозит её к себе в могилу. Однако действие баллады перенесено в Россию, в эпоху Ливонских войн, и поэтому баллада воспринимается как предание, как древнее сказание. В этой балладе впервые для русского читателя открылся неизвестный ранее мир образов и чувств, новый дух творчества. Мертвецы, привидения, Людмила со скачущим трупом жениха - все это поражало современников новизной ощущений, неожиданностью ситуаций. Вместе с тем эта баллада очень лирична и поэтична. назовет “Людмилу” “вольным, но прелестным” подражанием Бюргеру.
“Людмила” была воспринята современниками как произведение необычное и даже небывалое в русской литературе, как выражение откровенного разрыва с искусством предшествующей эпохи. Ф. Вигиль писал о том впечатлении, которое произвела баллада Жуковского на современников: “Упитанные литературою древних и французскою, ее покорною подражательницею, мы в выборах его увидели нечто чудовищное. Мертвецы, привидения, чертовщина, да это все принадлежит к сказкам да разве английским романам, вместо Геро, с нежным трепетанием ожидающей утопающего Леандра, представить нам бешено страстную Ленору со скачущим трупом любовника! Надобен был его чудный дар, чтобы заставить нас не только без отвращения читать его баллады, но, наконец, даже полюбить их. Не знаю, испортил ли он наш вкус? По крайней мере создал нам новые ощущения, новые наслаждения”. Знаменателен и вывод, который сделал Ф. Вигель из сказанного: “Вот и начало у нас романтизма”.
Конечно, прежде всего современников Жуковского ошеломила новизна жанра. Впервые в русской поэзии возник мир средневековой жизни, овеянный мистическими настроениями и осознанием непрочности, призрачности человеческой жизни перед лицом грозных и безжалостных сил. Жуковский рисует мир готической красоты, суровой, как суровы нравы людей, населяющих эти таинственные замки. Это мир жестоких нравов, особой нравственной требовательности и возвышенных святых устремлений человеческого духа. “Средневековый мир пугает и как-то по-особому привлекает противоречивым сочетанием прекрасного и ужасного, святости и греховности. Средневековье - это владычество феодалов, “могущество великих”; в балладном мире - кесари, императоры, короли и графы, властители и властелины, владыки - обитатели неприступных замков, и их образы главенствуют здесь” ().
Вся система поэтических средств “Людмилы” подчинялась одной задаче - созданию необычайных характеров в необычайных обстоятельствах.
Начальные строфы баллады напоминают элегию с ее тоскливыми мотивами ожидания и несбывшихся надежд:
“Где ты, милый? Что с тобою?
С чужеземною красою,
Знать в далекой стороне
Изменил неверный мне;
Иль безвременно могила
Светлый взор твой угасила”.
Так Людмила, приуныв,
К персям очи приклонив,
На распутии вздыхала.
“Возвратится ль он, - мечтала, -
Из далеких, чуждых стран
С грозной ратию славян?”
Но с девятой строфы Жуковский рисует невозможное с точки зрения разума - мир сверхъестественных отношений и явлений, мир, который отрицает всевластие разума и живет по законам невероятного, нелогичного и чудесного. По воле Жуковского этот ирреальный мир возникает перед взором читателя.
Призраки входят в материальный мир, соприкасаются с ним, вмешиваются в судьбы земных людей. Давно умерший жених Людмилы восстает из гроба и является за своей невестой:
Потряслись дубров вершины;
Вот повеял из долины
Перелетный ветерок...
Скачет по полю ездок:
Борзый конь и ржет и пышет.
Вдруг... идут... (Людмила слышит)
На чугунное крыльцо...
Тихим шепотом сказали...
(Все в ней жилки задрожали.)
То знакомый голос был,
То ей милый говорил:
“Спит иль нет моя Людмила?
Помнит друга иль забыла?
Весела иль слезы льет?
Встань, жених тебя зовет”...
Как писал В. Гуковский, два мира совместились, и это совмещение изменило их: призрачный мир материализовался, а земной, реальный, приобрел некую недостаточность, хрупкость и зыбкость.
“Ночь давно ли наступила?
Полночь только что пробила.
Слышишь? Колокол гудит”. -
“Ветер стихнул; бор молчит;
Месяц в водный ток глядится;
Мигом борзый конь домчится”. -
“Где ж, скажи, твой тесный дом?” -
“Там, в Литве: краю чужом:
Хладен, тих, уединенный,
Свежим дерном покровенный;
Саван, крест и шесть досток.
Едем, едем, путь далек”.
Мчатся всадник и Людмила.
Робко дева обхватила
Друга нежною рукой,
Прислонясь к нему главой.
Скоком, лётом по долинам,
По буграм и по равнинам;
Пышет конь, земля дрожит;
Брызжут искры из копыт;
Пыль катится вслед клубами;
Скачут мимо них рядами
Рвы, поля, бугры: кусты;
С громом зыблются мосты.
....
Слышат шорох тихих теней;
В час полуночных видений,
В дыме облака, толпой,
Прах оставя гробовой
С поздним месяца восходом,
Легким, светлым хороводом
В цепь воздушную свились;
Вот за ними понеслись;
Вот поют воздушны лики:
Будто в листьях повилики
Вьется легкий ветерок;
Будто плещет ручеек.
Именно в элегиях Жуковского формируется несвойственная для русской литературы “поэтика ужасного”:
Что же чудится Людмиле?
К свежей конь примчась могиле,
Бух в нее и с седоком.
Вдруг - глухой подземный гром;
Страшно доски затрещали;
Кости в кости застучали;
Пыль звилася; обруч хлоп;
Тихо, тихо вскрылся гроб...
Что же, что в очах Людмилы?..
Ах, невеста, где твой милый?
Где венчальный твой венец?
Дом твой - гроб; жених - мертвец.
Видит труп оцепенелый:
Прям, недвижим, посинелый,
Длинным саваном обвит.
Страшен милый прежде вид;
Впалы мертвые ланиты;
Мутен взор полуоткрытый;
Руки сложены крестом.
Вдруг привстал... манит перстом...
“Кончен путь: ко мне, Людмила;
Нам постель - темна могила;
Завес - саван гробовой;
Сладко спать в земле сырой”.
Что ж Людмила?.. Каменеет,
Меркнут очи, кровь хладеет,
Пала мертвая на прах.
Стон и вопли в облаках;
Визг и скрежет под землею;
Вдруг усопшие толпою
Потянулись из могил;
Тихий, страшный хор завыл:
“Смертных ропот безрассуден;
Царь всевышний правосуден;
Твой услышал стон Творец;
Час твой бил, настал конец”.
Так в балладе “Людмила” воплощается весьма характерная и для элегий Жуковского мысль о безрассудности и даже греховности ропота человека на свою судьбу, ибо, как был убежден христианин Жуковский, любые горести и испытания ниспосылаются человеку свыше.
Человек низвергнут со своего пьедестала, который он занимал как “центр вселенной”, как “венец творения”, провозглашавший: “Я - бог”. В балладах он предстает как раб судьбы, как игралище неуправляемых и неподвластных ему сил.
Отчетливо обозначается одна из главных примет, отличающих художественный мир большинства баллад Жуковского: в этом мире нет умиротворения и успокоенности, нет обещания конечного торжества справедливости. Так выражалось разочарование романтика в результатах исторического развития. Дисгармоничный мир представал в романтических балладах как необъяснимая жестокость судьбы и сверхъестественных сил по отношению к человеку и его светлым надеждам. Как пишет , “Жуковским постоянно владело настроение разочарования в жизни. С ранних лет он почувствовал горечь социального неравенства, его мечты о счастье с любимой девушкой не сбылись. Он постоянно сталкивался с социальными коллизиями: это и события западноевропейской истории, и последствия французской революции, о которой систематически сообщал редактируемый им “Вестник Европы”, и декабристское движение, которое он вынужден был воспринимать с двух точек зрения: и как друг многих декабристов и лиц из их окружения, и как придворный человек, близкий царской семье. К нему шли письма бедняков с просьбами о заступничестве и помощи”.
Жизнь часто представлялась Жуковскому “бездной слез и страданий”. При всем мягкосердечии, столь свойственном Жуковскому, у него иногда вырывались неожиданные по своей резкости слова, вроде “гнусный свет” или “низость настоящего”, передающие горечь, копившуюся в душе поэта.
* * *
Особенно значимую роль в поэтическом образе средневековья, созданном в балладах Жуковского, играет пейзаж. Как указывает
, природа тех отдаленных лет - живая, полная сил, скрытых возможностей участия в жизни человека. В определенный час природа вмешивается в человеческую судьбу, исполняя роль неумолимого судьи, “роковую функцию - казни грешника”. Окружающие человека реки и озера, прибрежные холмы и скалы, долы и дубравы, живущие по своим дневным законам, ночью, под неверным светом луны, преображаются, начиная свою совершенно особую, мистическую жизнь.
Вот и месяц величавый
Встал над тихою дубравой;
То из облака блеснет,
То за облако зайдет;
С гор простерты длинны тени;
И лесов дремучих сени.
И зерцало зыбких вод.
И небес далекий свод
В светлый сумрак облеченны...
Спят пригорки отдаленны,
Бор заснул, долина спит...
Чу!.. полночный час звучит.
Появившиеся вслед за “Людмилой” переводные и оригинальные баллады Жуковского (“Кассандра”, “Ивиковые журавли”, “Суд Божий над епископом”, “Светлана”, “Эолова арфа” и др.) закрепили за поэтом репутацию “балладника”, проложили новые пути не только его собственному творчеству, но и всей современной ему русской поэзии. В балладах Жуковского впервые перед русским читателем открылся поэтичный и исполненный глубокого внутреннего драматизма мир народных легенд, преданий, поверий. Через переводы баллад , Ф. Шиллера, В. Скотта Жуковский познакомил русского читателя с богатейшей сокровищницей западноевропейского фольклора. Однако не только в этом состоит заслуга поэта. Жуковский одним из первых обратился к собственно русским фольклорным истокам. Именно Жуковский создает национальную русскую балладу, первым опытом которой стала баллада “Светлана” (1811).
* * *
Первоначальный план баллады “Светлана” был таким: “Описание гаданья - приход жениха - отъезд - изображение путешествия - избушка на равнине - исчезает. Изображение мертвеца - голубок - пение за дверьми - стук в двери - просыпается - свет - утренник - унылость - весть о смерти”.
С одной стороны, в балладе вновь использована сюжетная линия “Леноры”: мотив мертвого жениха. Однако эта баллада по праву может считаться оригинальной, национально-русской, потому что Жуковский опирается в ней на “суеверные предания” русской старины. В русском фольклоре поэт нашел многочисленные образцы обрядовой поэзии, разные типы святочных гаданий, во время которых, по народным поверьям, девушке может “явиться” ее будущий жених. Светлана крещенским вечероком гадает на своего жениха, как и ее подруги:
Раз в крещенский вечерок
Девушки гадали:
За ворота башмачок,
Сняв с ноги, бросали;
Снег пололи; под окном
Слушали; кормили
Счетным курицу зерном;
Ярый воск топили;
В чашу с чистою водой
Клали перстень золотой,
Серьги изумрудны;
Расстилали белый плат
И над чашей пели в лад
Песенки подблюдны.
И ровно в полночь ей является жених - но жених мертвый:
Подпершися локотком,
Чуть Светлана дышит...
Вот... легохонько замком
Кто-то стукнул, слышит;
Робко в зеркало глядит:
За ее плечами
Кто-то, чудилось, блестит
Яркими глазами...
Занялся от страха дух...
Вдруг в ее влетает слух
Тихий, легкий шепот:
“Я с тобой, моя краса;
Укротились небеса;
Твой услышан ропот!”
Таким образом, Жуковский изменяет сюжетную схему “Леноры”, приблизив её к русскому фольклору. Однако в “Светлане” присутствует и еще один новый момент: мертвый жених, как оказывается, только приснился девушке. Нарочно в балладе создан эффект таинственного, ужасного - и нарочно этот эффект самым прозаическим образом разрушен в финале. Грозный мир таинственных сил лишь дохнул на Светлану предвестием бед, но трагическая развязка осталась нереализованной возможностью.
Что же девица?.. Дрожит...
Гибель близко... но не спит
Голубочек белый.
Встрепенулся, развернул
Легкие он крилы;
К мертвецу на грудь вспорхнул...
Всей лишенный силы,
Простонав, заскрежетал
Страшно он зубами
И на деву засверкал
Грозными очами...
Снова бледность на устах;
В закатившихся глазах
Смерть изобразилась...
Глядь, Светлана... О Творец!
Милый друг ее - мертвец!
Ах!.. и пробудилась.
В противоположность Людмиле, которая “жизнь кляла” и “Творца на суд звала”, Светлана молит ангела помочь ей, верит и надеется на Божью помощь. В награду за веру и терпение неожиданно появившийся белый голубок защищает Светлану от мертвеца, и она просыпается, возвращается к реальности, к жизни. Вскоре возвращается и жених Светланы:
Та ж любовь в его очах,
Те ж приятны взоры;
Те ж на сладостных устах
Милы разговоры...
Людмила наказана за ропот на судьбу, об опасности которого ее предупреждала мать:
О, Людмила, грех роптанье:
Скорбь - Создателя посланье;
Зла Создатель не творит;
Мертвых стон не воскресит.
Светлана же спасается верой в Провидение:
Лучший друг нам в жизни сей -
Вера в Провиденье.
Благ Зиждителя Закон:
Здесь несчастье - лживый сон;
Счастье - пробужденье.
В этом проявляется свобода романтического автора: художник сам создает волшебный, фантастический мир своих произведений, и в его силах переменить тональность, заменить серьезное шуткой, он властвует над созданным им миром.
Все мрачное и фантастическое отнесено в область сна, и сюжет получает неожиданно счастливую развязку. “В соответствии с подобным переосмыслением сюжета язык “Светланы” менее, чем язык “Людмилы”, насыщен такими элементами романтического стиля, которые преследуют цель вызвать жуткое настроение у читателя. Правда, есть в “Светлане” и “черный вран”, предвещающий печаль, и “тайный мрак грядущих дней”, и гроб, в котором Светлане чудится ее жених, но все эти “страхи” как бы умеряются и разбавляются непринужденностью словесных оборотов, позаимствованных из живой разговорной речи” (К. Пигарев).
Однако совсем в другой тональности выдержана баллада “Эолова арфа” (1814). В ней рассказывается о печальной любви бедного певца и девушки из знатного рода. Это грустная история о двух разлученных сердцах. Тут очень силен отзвук личных переживаний поэта, его трагической романтической любви к М. Протасовой.
Как утверждает , жанровыми особенностями баллад Жуковского являются “музыкально-пластический драматизм, лаконичная, живописная манера повествования и субъективно-лирическая стихия, воспроизводящая время и пространство человеческой души”.
ГИМН РУССКОМУ ОРУЖИЮ
В ТВОРЧЕСТВЕ В. А. ЖУКОВСКОГО
Баллада “Светлана” была закончена в тот год, когда вторжение Наполеона в Россию побудило миролюбивого и добродушного автора элегий и баллад вступить в ряды защитников Отечества.
Он идет добровольцем в Московское ополчение. “Я записался под знамена... потому что в это время всякому должно быть военным”, - пишет Жуковский Александру Тургеневу. Поэту не довелось участвовать в боях, так как во время Бородинского сражения московское ополчение было в резерве и располагалось в нескольких верстах от основных боевых действий. Но, по собственному признанию Жуковского, он все же увидел войну “во всех ее ужасах”. Позже, в одном из стихотворений (“Подробный отчет о луне”, 1820) Жуковский описал ночной отдых воинов после только что отшумевшей битвы. Более всего поражает поэта контраст между “грозным полем истребленья” с кровавыми следами недавнего боя и мирно спящей природой:
Младая вечера звезда
Привычной прелестью пленяла;
Неизменяема, сияла
Луна земле с небес родных,
Не зная ужасов земных;
И было тихо все в природе,
Как там, на отдаленном своде:
Спокойно лес благоухал,
И воды к берегам ласкались,
И берега в них отражались,
И ветерок равно порхал
Над благовонными цветами,
Над лоном трепетных зыбей,
Над бронями, над знаменами
И над безмолвными рядами
Объятых сном богатырей...
Вскоре после Бородинского сражения Жуковский переводится в штабную канцелярию М. Кутузова, где на него возлагается составление сводок о военных действиях. В свободное же время поэт трудится над большим поэтическим произведением, которое на долгое время станет одним из самых ярких и значительных поэтических памятников Бородинской битве. Это - “Певец во стане русских воинов”.
Стихотворение получило самое широкое распространение в русской армии и принесло Жуковскому славу “Русского Тиртея”, долгое время служа целям военно-патриотической агитации в русской армии.
Приняв на себя роль певца русской военной доблести, Жуковский слагает вдохновенную лирическую песнь во славу родины, в память павших и в честь живых героев. Помянув славные дела предков, Жуковский отдает дань полководческому таланту князей Святослава и Дмитрия Донского:
Смотрите, в грозной красоте,
Воздушными полками,
Их тени мчатся в высоте
Над нашими шатрами...
О Святослав, бич древних лет,
Се твой полет орлиный.
“Погибнем! мертвым срама нет!” -
Гремит перед дружиной.
И ты, неверных страх, Донской,
С четой двух соименных,
Летишь погибельной грозой
На рать иноплеменных.
Поэт упоминает о Петре, о “грозном Суворове”, заключая свой экскурс в историю России:
Хвала вам, чада прежних лет,
Хвала вам, чада славы!
Дружиной смелой вам вослед
Бежим на пир кровавый;
Да мчится ваш победный строй
Пред нашими орлами;
Да сеет, нам предтеча в бой;
Погибель над врагами;
Наполним кубок! меч во длань!
Внимай нам, вечный мститель!
За гибель - гибель, брань - за брань,
И казнь тебе, губитель!
Жуковский провозглашает задушевную хвалу отчизне и создает замечательный по своей глубине и обобщенности образ Русского Полководца:
Сей кубок ратным и вождям!
В шатрах, на поле чести,
И жизнь и смерть - всё пополам;
Там дружество без лести,
Решимость, правда, простота,
И нравов непритворство,
И смелость - бранных красота,
И твердость, и покорство.
Друзья, мы чужды низких уз;
К венцам стезею правой!
Опасность - твердый наш союз;
Одной пылаем славой.
Тот наш, кто первый в бой летит
На гибель супостата,
Кто слабость падшего щадит
И грозно мстит за брата;
Он взором жизнь дает полкам;
Он махом мощной длани
Их мчит во сретенье врагам,
В средину шумной брани;
Ему веселье битвы глас,
Спокоен под громами:
Он свой последний видит час
Бесстрашными очами.
Как бы подтверждая верность своих слов, Жуковский рисует запоминающиеся образы русских полководцев, отличившихся в Отечественной войне 1812 г. Поэтическая галерея полководцев открывается образом Кутузова:
С ним опыт, сын труда и лет;
Он бодр и с единою;
Ему знаком победы сдел...
Доверенность к герою!
И далее Жуковский отдает дань всем, кто отличился в войне с самым страшным врагом, победившим всю Европу: , ,
-Толстому, ,
, , -Денисову, , . Особое внимание поэта привлек подвиг генерала Раевского, который в октябре 1812 г. в бою под Дашковкой увлек в контратаку против превосходящих сил противника Смоленский полк, бросившись впереди войска вместе со своими сыновьями, младшему из которых было 11 лет:
Раевский, слава наших дней,
Хвала! Перед рядами
Он первый грудь против мечей
С отважными сынами…
Позже опровергал эту легенду, но она упорно продолжала жить.
В гимне русским воинам, написанном Жуковским в состоянии сильнейшего эмоционального подъема, соединяются возвышенный тон и задушевность, и это особенно сильно воздействовало на слушателей и читателей. Гимн охватывает не только события войны с Наполеоном 1812 г., но и всю историю многовековой борьбы России с захватчиками. “Дух отцов воскрес в сынах”, - так утверждает Жуковский идею преемственности поколений русских воинов. К ним обращается поэт:
А мы?.. Доверенность к Творцу!
Что б ни было – незримый
Ведет нас к лучшему концу
Стезей непостижимой.
Ему, друзья, отважно вслед!
Прочь, низкое! Прочь, злоба!
Дух бодрый на дороге бед,
До самой смерти гроба;
В высокой доле – простота;
Нежданность – в наслажденье;
В союзе с ровным – правота;
В могуществе – смиренье.
Обетам – вечность; чести – честь;
Покорность – правой власти;
Для дружбы – всё, что в мире есть;
Любви – весь пламень страсти;
Утеха – скорби; просьбе – дань;
Погибели – спасенье;
Могущему пророку – брань;
Бессильному – презренье;
Неправде – грозный правды глас;
Заслуге – воздаянье;
Спокойствие – в последний час;
При гробе – упованье.
В художественной биографии Жуковского, написанной замечательным писателем начала ХХ века говорится, что во многом “Певец во стане русских воинов” – поэма, написанная “к случаю”, и этим обусловлены как сильные, так и слабые ее стороны. Это произведение открыло для Жуковского “путь к трону”: “Давний сочувственник его и покровитель Дмитриев поднес эти стихи императрице Марии Федоровне. Ей они очень понравились. Она просила передать, что желала бы иметь их написанными рукою автора, - Жуковский, разумеется, и сделал это, приложив еще стихотворение “Мой слабый дар царица одобряет…”.
В конце 1812 г. “Певец” появляется в “Вестнике Европы”, в январе 1813 г. выходит отдельным изданием, а в мае того же года, по желанию императрицы, издание повторено. ( В списках стихотворение ходило по всей России)”.
Но батальный жанр, героика войны не были характерны для Жуковского, и вскоре он возвращается к мирной жизни и поэзии.
ПОЭТИЧЕСКИЕ ОТКРЫТИЯ В. А. ЖУКОВСКОГО
Жуковского справедливо называют отцом русского романтизма.
утверждал: “Жуковский - это литературный Коломб Руси, открывший ей Америку романтизма”. Пушкин говорил, что Жуковский “имел решительное влияние на дух нашей словесности”. Наука знает свышеопределений романтизма. Но самое короткое принадлежит Жуковскому. Однажды на вопрос придворной дамы, что такое романтизм, о котором все твердят, Жуковский ответил: “Романтизм - это душа”.
Поэтические открытия Жуковского во многом подготовили возможность того переворота, что произвел в русской литературе Пушкин. Более того, как сказал , “без Жуковского мы не имели бы Пушкина”.
Жуковскому принадлежит значительная роль в разработке новых поэтических жанров в русской литературе: элегии, баллады, дружеского послания, стихотворной сказки, стихотворной повести. Элегия под пером Жуковского освободилась от схематизма, стала разнообразным по форме лирическим стихотворением, в котором непосредственно выражены мысли и чувства самого поэта. В балладах Жуковского фантастические или исторические образы и сюжеты стали наполняться глубоким, идущим из внутреннего мира поэта содержанием.
Впервые в русской литературе Жуковскому удалось раскрыть неповторимый внутренний мир личности, передать тончайшие оттенки психологического состояния человека, различные движения его души. Во многом Жуковский явился предшественником Пушкина, Баратынского, Дельвига, Лермонтова. Жуковский научил русских поэтов выражать душевное состояние в его конкретности, показывая человеческие чувства и желания в их сложности и противоречивости, в их оттенках и переходах. Все это было результатом романтического утверждения самоценности человеческой личности в ее индивидуальных, неповторимых проявлениях.
Жуковский впервые в русской литературе отобразил сложную и противоречивую гамму человеческих побуждений и страстей. Дружеское чувство, сладостная влюбленность, меланхолические размышления о смысле человеческого существования, тяготение и интерес к жизни природы - все эти разнообразные мотивы впервые были художественно разработаны именно Жуковским.
Впервые в его творчестве особую роль стали играть неуловимые, неосознанные стремления человека. Жуковский стал первым русским художником, который признал высокую ценность человеческой души. Раскрывая разнообразные переживания человека, Жуковский ввел в поэзию особое словоупотребление, когда слово используется не как логическое обозначение того или иного явления или чувства, а как некий “спиритуалистический символ”, неизбежно приблизительный и неточный, выражающий то “невыразимое”, что ощущает поэт. Именно у Жуковского впервые мы встретим тоску поэта о невозможности выразить в слове то, что чувствует и переживает человек:
Кто мог создание в словах пересоздать?
Невыразимое подвластно ль выраженью?..
Хотим прекрасное в полете удержать,
Ненареченному хотим названье дать -
И обессиленно безмолвствует искусство!
Впервые в поэзии Жуковского нашло художественное выражение все “темное”, иррациональное, неисповедимым для человека путем рождающееся чувство, без которого поэт не мыслил искусства:
По воздуху вихорь свободно шумит,
Кто знает, откуда, куда он летит?
Из бездны поток выбивает:
Так песнь зарождет души глубина,
И темное чувство, из дивного сна
При звуках воспрянув, пылает.
“Граф Габсбургский”
В поэзии Жуковского вырабатывается целая система романтических средств художественной изобразительности. Основной особенностью стиля Жуковского является экспрессивность, создаваемая при помощи эмоционально окрашенных эпитетов: печальные дни, сладкий час, милая надежда, горестное желание, ужасный гроб и т. д. В стихотворениях Жуковского разработана и ставшая традиционной для русской поэзии система символических образов, что было обусловлено глубиной переживаний и чувств, которые поэт стремился воплотить в своем творчестве. Это образ странника, скитальца, воплощающий идею нравственных исканий личности (“Пловец”, “Путешественник”). Это и образ “отлученного от ветки” листка как символ душевного одиночества (“Листок”). Это образы-символы звезды, покрывала, моря. Это и мотив узничества, выражающий мысль о порабощении человека в современном обществе (“Узник к мотыльку, влетевшему в его темницу”).
В поэзии Жуковского мы впервые встретим и черты импрессионизма: стремление передать словами сложное и неуловимое переживание, которое привело поэта к необходимости соединять в одном выражении признаки и качества, воспринимаемые различными органами чувств (зрением, слухом, осязанием): светлый сумрак, свежая тишина, тихий блеск, смутный огонь, прохладная тишина.
Жуковский стал основателем особого, суггестивного стиля, то есть создал такую поэзию, которая воздействовала не только на сознание, но и на подсознание человека, пробуждая в нем определенные чувства с помощью тонкой музыкальной организации стиха. Жуковский как-то воскликнул: “О верный цвет, без слов беседуй с нами о том, чего не выразить словами”. Этот “культ невыразимого” и породил в его поэтике особую музыкальность, когда и словарь, и поэтический синтаксис, и метрика стиха строятся на новой мелодической основе.
Обратимся к стихотворению “Воспоминание”. Уже современники Жуковского восторгались мелодической прелестью этих стихов, которая достигалась новыми для русской поэзии и разнообразными средствами. Во-первых, это особая эмоциональная окрашенность темы - элегического воспоминания о прошлом, невозвратимо минувшем счастье:
Прошли, прошли вы, дни очарованья,
Подобных вам уж сердцу не нажить;
Ваш след в одной тоске воспоминанья;
Ах, лучше б вас совсем мне позабыть!
К вам часто мчит привычное желанье -
И слез любви нет сил остановить;
Несчастие - об вас воспоминанье!
Но более несчастье - вас забыть!
О, будь же, грусть, заменой упованья;
Отрада нам - о счастье слезы лить;
Мне умереть с тоски воспоминанья!
Но можно ль жить, увы, и позабыть?
Музыкален и словарь этого стихотворения, в котором изобилуют слова: “очарованье”, “отрада”, “желанье”, “тоска”. Музыкальность стихотворению придают повторы: “Прошли, прошли вы, дни очарованья”; сквозная рифма, когда слова “воспоминанье” и “забыть” рифмуются во всех трех строфах. Музыкальный эффект достигается и самой мерной ритмикой пятистопного ямба. Так, преодолевая холодную рассудочность классицистической поэзии, Жуковский создавал замечательный по своей тонкости мелодический узор стиха. Б. Эйхенбаум отмечал у Жуковского особую, музыкальную композицию строф, рассчитанную смену вопросительно-восклицательных интонаций.
называет Жуковского создателем романтического пейзажа с его таинственным, сумеречным колоритом. Жуковский впервые последовательно поэтизирует “обратную сторону” природы, скрытую от классицистического “дневного” созерцания: не солнце, а луну; не свет, а мглу; не восход, а закат (“Вечер”, 1806; “Ночь”, 1823). Именно Жуковский открыл в русской литературе поэзию угасающего дня, “вечернее земли преображенье” (“Невыразимое”, 1819; “Сельское кладбище”, 1802). Именно закатный час близок характеру миросозерцания поэта, и в изображении его он остался непревзойденным мастером, предшественником и вдохновителем А. Блока. Жуковский - один из самых “лунных” русских поэтов, воспевший ночное светило более чем в 10 стихотворениях и создавший в своем “Подробном отчете о луне...” (1820) своеобразную стихотворную энциклопедию лунных мотивов в собственном творчестве, а потом - и во всей русской поэзии.
Пейзажная тема Жуковского, как замечает , - веяния, дуновения, струи, одним словом, эфирная, почти неосязаемая наполненность природы, ее летучее дыхание. “Шорох тихих теней” - это своего рода формула пейзажа Жуковского, склонного поэтизировать едва слышимое и едва видимое - “шорох теней”, бытие природы за гранью грубой вещественной натуры, в идеальном и пребывающем, как звезда, в эфирном и бесплотном, как тишина (“звезды небес, тихая ночь”).
“Жуковский - создатель русской поэтической флоры (как Державин - фауны), внесшей в пейзаж обилие растительных мотивов, среди которых излюбленные - гибкие, “вьющиеся”, женственные ива, береза, и также цветы - роза, фиалка. У Жуковского многие явления природы выступают в качестве символов, знаменуют высокие состояния души: мотылек, лебедь, вообще “птичка”, вообще “цветок” как воплощенное бессмертие, нездешность, порыв в запредельное (“О дивной розе без шипов...”, 1819; “Мотылек и цветы”, 1824; “Любовь”, 1828; “Царскосельский лебедь”, 1851; “Розы”, 1852 и др.).
В своих балладах Жуковский - основоположник страшного, “инфернального” пейзажа, чаще всего развертывающегося в ночном лесу: крик ворона, вой волков, багровая луна, воспламеняющиеся деревья, змеи, могилы (“Людмила”, “Светлана”, ; поэма “Двенадцать спящих дев”, 1810).
Вместе с тем поэту свойственно и просветленное, “ангельское” видение природы в ее чаемых возможностях преображения (“Славянка”, “Двенадцать спящих дев”). Этим фантастическим элементом своих пейзажей Жуковский оказал значительное влияние на ближайших последователей-романтиков (молодого А. Пушкина, М. Лермонтова) и поэтов конца XIX - начала ХХ веков. (К. Фофанова, К. Бальмонта, И. Бунина, А. Блока, А. Белого)” ().
Чувствительный и мечтательный, Жуковский избегал изображения бурных страстей. Убежденный, что искусство должно стать “лекарством душ, безверием крушимых” и “святость жизни являть во всей красе небесной”, Жуковский не принимал в современном ему искусстве мятежности и бурного протеста. Так, поэта Г. Гейне он называл “хулителем всякой святыни”, “темным демоном”, вызывающим нас на “неверие”. Переводя “Шильонского узника” Байрона, Жуковский не принимает бунтарства английского поэта: “Многие страницы его вечны, - писал Козлову в январе 1833 г., - но и в нем есть что-то ужасающее, стесняющее душу, он не принадлежит к поэтам - утешителям жизни”. Жуковскому был чужд главный источник байроновского негодования: “скептицизм - дух высокий, могучий, но дух отрицания, гордости и презрения”. Современный Жуковскому критик
Н. Полевой писал: “Сличите Орлеанскую Деву и особенно Шильонского Узника с подлинниками - совсем другой цвет, другой отлив, хотя сущность верна! Байрон - дикий, порывистый, вольный, eternel spirit of the chainless mind, делается мрачным, тихим, унылым певцом в переводе Жуковского”.
Под влиянием Жуковского формировались романтические устремления Вяземского и Кюхельбекера, Пушкина и Баратынского, Тютчева и Александра Бестужева, в творчестве которых, как пишет В. Баевский, было меньше созерцательности и значительно больше пылких порывов, холодного отчаяния, гордого одиночества. Замечательна та настойчивость, с которой Жуковский убеждал Пушкина преодолеть свой байронизм, “бросить дрянь”, ибо “талант ничто, главное - величие нравственное”. “Избавьте нас от противных героев нашего времени, - писал поэт в 1845 г. , - это бесы, вылетевшие из грязной лужи нашего времени, начавшиеся в утробе Вольтера и расплодившиеся от Дон-Жуана и прочих героев Байрона”.
В статье “Русская литература в 1841 году” писал о значении Жуковского для русской поэзии: “Оригинальные произведения Жуковского представляют собою великий факт и в истории нашей литературы, и в истории эстетического и нравственного развития нашего общества; их влияние на литературу и публику было безмерно велико и безмерно благодетельно. В них, еще в первый раз, русские стихи явились не только благозвучными и поэтическими по отделке, но и с содержанием. Они шли из сердца и к сердцу; они говорили не о ярком блеске иллюминаций, не о громе побед, а о таинствах сердца, о таинствах внутреннего мира души... Они исполнены тихой грусти, кроткой меланхолии, - а это элементы, без которых нет поэзии”. И в том же году он повторял: “Жуковский внес в русскую поэзию именно тот самый элемент, которого недоставало поэзии Державина: мечтательная грусть, унылая мелодия, задушевность и сердечность, фантастическая настроенность духа, безвыходно погруженного в самом себе, - вот преобладающий характер поэзии Жуковского, составляющий и ее непобедимую прелесть и ее недостаток, как всякой неполноты и односторонности”.
И позднее, в статьях о Пушкине, Белинский снова возвращается к значению Жуковского для русской литературы: “...не Пушкин, а Жуковский первый на Руси выговорил элегическим языком жалобы человека на жизнь. Иначе и быть не могло”. Жуковский был первым поэтом на Руси, поэзия которого “вышла из жизни”. Именно Жуковский, по словам Белинского, дал русской поэзии “душу и сердце”.
В одно из мгновений, когда мысль Державина стремилась заглянуть в будущее русской поэзии, рука его написала:
Тебе в наследие, Жуковский,
Я ветху лиру отдаю;
А я над бездной гроба скользкой
Уж преклоня чело стою.
Жуковский же, в свою очередь, подарил Пушкину свой портрет, литографированный Эстеррайхом, и подписал под ним: “Победителю-ученику от побежденного учителя. В тот высокоторжественный день, в который он окончил свою поэму Руслан и Людмила. 1820. Марта 26. Великая пятница”. Свои последние годы Жуковский провел вдали от России.
написал в стихотворении “На смерть Жуковского”:
Я видел вечер твой. Он был прекрасен!
В последний раз прощаяся с тобой,
Я любовался им: и тих, и ясен,
И весь насквозь проникнут теплотой...
Поэт скончался в Германии, в Баден-Бадене 12 апреля (старого стиля) 1852 г. и был захоронен на загородном кладбище. В августе того же года слуга отвез прах поэта на пароходе в Петербург. А 29 августа 1852 г. состоялись похороны в Александро-Невской лавре.
На могиле Жуковского высечены его стихи:
О милых спутниках, которые наш свет
Своим сопутствием для нас животворили,
Не говори с тоской: их нет,
Но с благодарностию - были.
Вопросы и задания
I. Ответьте на вопросы:
1. Влияние каких поэтов испытал молодой Жуковский?
2. Как начинался его творческий путь? Чем отличается ода Жуковского от классицистической?
3. Чем был определен путь Жуковского к романтизму?
4. Чем примечательно произведение Жуковского “Мысли при гробнице”?
5. Почему Жуковский обращается к элегии Г. Грея?
6. Что такое романтическая элегия? Каковы её основные черты?
7. Назовите главные темы, мотивы и образы элегии “Сельское кладбище”.
8. По какому принципу в элегии Жуковского соотносится описание природы и внутреннего мира человека?
9. Как выражена идея романтического двоемирия в стихотворениях
“Невыразимое” и “Лалла Рук”?
10. Как понимал Жуковский сущность поэтического творчества?
11. Как мастерство Жуковского-пейзажиста проявилось в элегии “Вечер”?
12. В чем проявляется субъективность пейзажей Жуковского? Почему его описания природы называют “пейзажами души”?
13. Как можно охарактеризовать мелодическую основу стихов Жуковского?
14. Чем была этика для Жуковского? Каковы ее принципы и постулаты? Что более всего ценил поэт в жизни и человеке?
15. Каковы сквозные темы, мотивы, сюжеты поэзии Жуковского?
16. Какое стихотворение назвал “программой всей жизни Жуковского”? Почему?
17. Чем обусловлено обращение Жуковского к жанру баллады?
18. Каковы отличительные признаки жанра баллады?
19. Какое впечатление произвела на современников баллада “Людмила”? Почему?
20. Каков сюжет “Людмилы”?
21. Что отличает балладный мир?
22. Какую роль в балладах играет пейзаж? Каковы его черты?
23. Чем отличается баллада “Светлана” от “Людмилы”?
24. Какие народные обычаи изображает Жуковский в балладе “Светлана”? В чем еще проявляется связь баллады с фольклором и народным сознанием?
25. Почему Жуковский идет в Московское ополчение?
26. Каким событиям и героям посвящает Жуковский поэму “Певец во стане русских воинов”? Чем интересно это произведение?
27. Какое определение дал Жуковский романтизму? Почему?
28. В чем состоит историко-литературное значение поэзии
?
II. Выполните задания:
1. Определите основные мотивы элегий и баллад Жуковского. Приведите примеры.
2. Выделите в балладах образы-символы двух миров.
3. Найдите в произведениях Жуковского символические образы луны, горы, утеса, моря. Каково их значение?
4. Докажите, что главной романтической идеей баллады “Светлана” является идея о том, что “любовь торжествует над смертью”.
5. Прочитайте и проанализируйте стихотворение Жуковского “Певец во стане русских воинов”, ответив на вопросы:
а) По какому поводу и при каких обстоятельствах написано стихотворение?
б) Какие не свойственные романтизму черты можно отметить в образной структуре стихотворения?
в) Как в образной системе стихотворения сочетаются элементы оды и элегии? Назовите их.
6. Найдите в стихотворениях Жуковского подтверждение слов
о специфике его пейзажа: “Романтическая природа, дышащая таинственною жизнию души и сердца”.
7. Определите, из каких произведений эти строки:
а) Раз в крещенский вечерок
Девушки гадали:
За ворота башмачок,
Сняв с ноги, бросали.
б) Кто скачет, кто мчится под хладною мглой?
Ездок запоздалый, с ним сын молодой.
К отцу, весь издрогнув, малютка приник,
Обняв, его держит и греет старик.
в) Перед своим зверинцем,
С баронами, с наследным принцем,
Король Франциск сидел,
С высокого балкона он глядел
На поприще, сраженья ожидая,
За королем, обворожая
Цветущий прелестию взгляд,
Придворных дам являлся пышный ряд.
г) На поле бранном тишина,
Огни между шатрами,
Друзья, здесь светит нам луна,
Здесь кров небес над нами.
Наполним кубок круговой!
Дружнее! Рука в руку!
Запьем вином кровавый бой
И с падшими разлуку.
д) Кто, рыцарь ли знатный иль латник простой,
В ту бездну прыгнет с вышины?
Бросаю мой кубок туда золотой:
Кто сыщет во тьме глубины
Мой кубок и с ним возвратится безвредно,
Тому он и будет наградой победной.
е) Где ты, милый? Что с тобою?
С чужеземною красою,
Знать, в далекой стороне
Изменил, неверный, мне,
Иль безвременно могила
Светлый взор твой угасила?
ж) Лебедь белогрудый, лебедь белокрылый,
Как же нелюдимо ты, отшельник хилый,
Здесь сидишь на лоне вод уединенных!
Спутником давнишних, прежней современных
Жизни, переживши, сетуя глубоко, -
Их ты поминаешь думой одинокой!
з) Жил был добрый царь Матвей,
Жил с царицею своей
Он в согласье много лет;
А детей все нет как нет.
Раз царица на лугу,
На зеленом берегу
Ручейка была одна,
Горько плакала она.
и) Уже бледнеет день, скрываясь за горою,
Шумящие стада толпятся над рекой,
Усталый селянин медлительной стопою
Идет, задумавшись, в шалаш спокойный свой.
к) Славянка тихая, сколь ток приятен твой,
Когда, в осенний день, в твои глядятся воды
Холмы, одетые последнею красой
Полуотцветшия природы.
8. Сравните стихотворения “Невыразимое” и
“Silentium”. Что общего между этими стихами? Какую мысль можно назвать в них основной? Какие строки из этих стихотворений можно назвать афористическими?
“Невыразимое”
Что наш язык земной пред дивною природой?
С какой небрежною и легкою свободой
Она рассыпала повсюду красоту
И разновидное с единством согласила!
Но где, какая кисть ее изобразила?
Едва-едва одну черту
С усилием поймать удастся вдохновенью...
Но льзя ли мертвое в словах пересоздать?
Невыразимое подвластно ль выраженью?..
Святые таинства, лишь сердце знает вас.
Не часто ли в величественный час
Вечернего земли преображенья -
Когда душа смятенная полна
Пророчеством великого виденья
И в беспредельное унесена -
Спирается в душе болезненное чувство,
Хотим прекрасное в полете удержать,
Ненареченному хотим названье дать -
И обессиленно безмолвствует искусство?
Что видимо очам - сей пламень облаков,
По небу тихому летящих,
Сие дрожанье вод блестящих,
Сии картины берегов
В пожаре пышного заката -
Сии столь яркие черты -
Легко их ловит мысль крылата,
И есть слова для их блестящей красоты.
Но то, что слито с сей блестящей красотою, -
Сие столь смутное, волнующее нас,
Сей внемлемый одной душою
Обворожающего глас,
Сие к далекому стремленье,
Сей миновавшего привет
(Как прилетевшее внезапно дуновенье
От луга родины, где был когда-то цвет,
Святая молодость, где жило упованье),
Сие шепнувшее душе воспоминанье
О милом радостном и скорбном старины,
Сия сходящая святыня с вышины,
Сие присутствие создателя в созданье -
Какой для них язык?.. Гор‘е душа летит,
Всё необъятное в единый вздох теснится,
И лишь молчание понятно говорит.
Silentium
Молчи, скрывайся и таи
И чувства и мечты свои -
Пускай в душевной глубине
Встают и заходят оне
Безмолвно, как звезды в ночи, -
Любуйся ими - и молчи.
Как сердцу высказать себя?
Другому как понять тебя?
Поймет ли он, чем ты живешь?
Мысль изреченная есть ложь.
Взрывая, возмутишь ключи, -
Питайся ими - и молчи.
Лишь жить в самом себе умей -
Есть целый мир в душе твоей
Таинственно-волшебных дум;
Их оглушит наружный шум,
Дневные разгонят лучи, -
Внимай их пенью - и молчи!..
9. Найдите у Блока стихи о закате, о лунной ночи. Сравните их со стихами Жуковского. Что в них общего? Чем они отличаются?
10. Почему в поэме “Певец во стане русских воинов” Жуковский обращается к подвигам Святослава? Чем знаменит этот князь?
Что означают слова:
И ты, неверных страх, Донской,
С четой двух соименных...
Темы сочинений и творческих работ
1. “Вечер” как романтическая элегия.
2. Своеобразие любовной лирики .
3. Почему творчество называют элегическим?
4. “Что жизнь, когда в ней нет очарованья...” (размышления над лирикой .)
5. Мир фантастического в балладах .
6. “Невыразимое подвластно ль выраженью?”: размышления над поэзией .
7. Поэт и его творчество: размышления на тему...
8. “Пейзаж души” в творчестве .
