Путь Веры.
…На выжженной солнцем безликой пустыне вдруг появилась тень.
Она тянулась и тянулась, стелясь по барханам красного песка, даря хоть на миг долгожданный покой.
Никто не мог видеть его и никто по сей день не может доказать, что Великий Шолл, сын Небес, во всем своем величии решил показаться миру, но это было так.
Так же, как никто не может доказать структуру мыслей или ветра.
Он словно восстал из умершей земли, вместе с собой, воскрешая и её.
Шолл нахмурил густые брови, отчего на чистом небе вдруг появились грозные тучи. Расправив плечи, он простер длани над погибшей землей.
-Пусть будут тут моря, такие же неисчерпаемые, как бездны моих глаз!
Он поднял руки к небу, словно приказывая ему разлиться широкими степями, погребая под собой жалкие пески.
Сказав это, Великий Шолл снова испарился. Тень его, медленно растаяла в красных песках. И как только последняя крупица тени растворилась, небеса разразились громом. Первым громом.
Дожди лились до тех пор, пока моря не стали неисчерпаемыми.
…И никто не мог слышать, как земля кричала от счастья... Как горячий пар возносился к небесам… Как песок размывало волнами… Как зарождался этот мир…
Записки о Великом и Мудром Шолле, сыне Небес.
Послезавтра. Мое посвящение состоится уже послезавтра.
Яркое полуденное солнце ударило в глаза, словно от радости этого дня хотело прожечь мне глаза. Впрочем, я была бы не против. Хотя… Все равно придется идти.
Мои мысли в голове были смешанными. Вяло ковыряя ложкой в тарелке с похлебкой, я прекрасно понимала, что сейчас не то время, когда можно грустить. Осталось слишком мало времени. Нужно ещё успеть со всеми попрощаться.
Путь Веры. Послезавтра мне предстоит пройти Путь Веры.
Я загнанно оглянулась, решив что не одна в комнате, однако, так и было.
Мне семнадцать лет, и мои родители проходили Путь в семнадцать, и бабушки с дедушками. У нас в семье это традиция. Я просто не имею права идти против семьи.
Отставив в сторону тарелку, я ещё долго смотрела в одну и ту же точку, прекрасно понимая, что, возможно, больше никогда не увижу этот стол. Деревянный, грубо оттесанный массивный стол. Стулья, деревянные с резной спинкой. Большую печь, что стоит прямо в центре кухни. Не увижу и этой старой занавески. Выцветшей и больше похожей на тряпку, но отчего-то все так же висевший у нас на окне. Интересно, почему это я смотрю на неё уже битый час?
Что же будет, если я не вернусь? Не пройду посвящения? Вдруг, я не достойна счастья на небесах? Вдруг, не достойна Шолла?!
Крепко сжав кулаки, словно пытаясь сдержать ненужные, запугивающие мысли, я встала со стула.
Мы с родителями живем в достаточно просторном для обычных людей доме, с несколькими метрами свободного сада и места для скота. У нас есть курицы, гуси, козы и две коровы. Думаю, жить было бы гораздо интересней, если бы религия не запрещала прогресс.
У меня есть собственная комната, куда я, редко оступаясь, каждый раз шагаю по деревянному полу. И сейчас не исключение.
Моя комната представляет собой небольшую коморку, в которой стоит железная кровать с пружинчатым матрасом, грубый стол для письма и небольшой шкаф, без одной створки. На полу, чтобы украсить комнату, настелена солома.
По меркам нашего мира, это достаточно богатый дом. Значит, и женихов на мою голову найдется не мало.
Правда, продолжение рода, меня мало интересует, особенно сейчас, когда послезавтра мне предстоит пройти посвящение.
Путь Веры содержит в себе испытание, которое человек может преодолеть лишь с божественной поддержкой, а значит искренне верующий и духовно-чистый человек. Многие не возвращались оттуда.
Завязывая человеку глаза, Просвещенные увозят его в дикую, неизведанную территорию. Это могут быть пустыни, степи, тропики, джунгли, вечные льды или вообще, море. Если человек верит, то Шолл выведет его оттуда, приведя к людям. Если человек не верит или душа его непригодна для постижения счастья на небесах, Шолл оставляет его, бросая на волю Нарзане. Богини Природы.
Но, как известно, Нарзана беспощадна к тем, кто потревожил её покои.
Итак, мне предстоит пройти Путь Веры послезавтра.
Умывшись ледяной водой из бочки на улице, я ободряюще улыбнулась своему отражению в всплохах воды. Но улыбка получилась слишком натянутой и ненастоящей.
Из воды на меня смотрело бледное лицо. Наполненные странной тоской зеленые глаза, искривленный кислой улыбкой рот, длинные, отдающие красным, волосы, что спадали прямо в бочку, моча кончики. Тонкие ключицы болезненно выпирали под короткой шеей.
Я никогда не считала себя красивой или даже привлекательной. Я даже в свои семнадцать больше похожу под возраст пятнадцатилетней девочки, но, конечно, не сильно.
Как бы я хотела чтобы послезавтра меня просто не взяли, решив, что для Пути Веры я ещё слишком мала.
Ха-ха. Зачем себя обманывать? Путь Веры можно пройти и в пять, лишь бы пройти.
Медленно расчесывая волосы гребнем, я смотрела на себя сквозь воду. Мокрые пряди противно липли к майке, но я старалась не замечать таких мелочей.
Конечно, посвящение Шоллу, можно и не проходить вовсе, ведь религия и выбор бога дело добровольное и никто никогда не препятствовал атеизму. Официально.
Людей, не посвященных шоллизму, сама я никогда не видела. Впрочем, оно и понятно почему. Дома их сжигали, самих людей обычно закалывали, как скот, говоря, что если нет веры - нет разума, а нет разума - нет жизни. Нет жизни? Ты просто животное…
Таких людей очень просто вычислить. Каждому, кто прошел посвящение шоллизму, накалывают на священное (для шоллистов) место, запястье, татуировку. Тонкий вытатуированный ажурный браслет оплетает место пересечения вен, выделяя шоллиста из толпы обычных людей.
Так что, чем раньше я пройду посвящение, тем проще станет моя дальнейшая жизнь.
Странно, что религия толкает меня на смерть. Как-то немного … глупо.
Все. Я готова выйти на улицу.
Аккуратно обходя тесно расположенные грядки, я открыла скрипучую калитку, и вышла на дорогу.
Улица встретила меня кудахтаньем кур и шелестом листьев.
Вокруг было грязно тихо, но уютно. Глаза резало от убогости этого места, но я росла здесь, и я, как никто другой, знаю, как кем и зачем это создавалось. Впрочем, все же знают, что жить нужно во имя Шолла.
-Эри!
Я обернулась уже зная кого увижу. Сара, моя лучшая подруга с самого детства. Она всегда была рядом со мной, всегда знала, что я буду делать через пять минут и я всегда была ей благодарна.
Сара, высокая (особенно по сравнению со мной) крепкая девушка, с короткими русыми волосами и большими руками. Она всегда их ненавидела, говоря, что только руки портят её идеальные пропорции.
Она подбежала ко мне и крепко обняла. Я улыбнулась и тоже обняла подругу.
-Эри, не грусти! Пошли с нами на речку?- она улыбалась как обычно, словно пытаясь ослепить.
-Прямо сейчас?- удивилась я.
Редко, только при особенных случаях девушек и парней отпускали с работы. Даже если они работают у родителей. Рабочие руки всегда нужны, а особенно старикам, что сами не в состоянии справится с работой по хозяйству.
Я всю жизнь прожила в деревне и никогда не знала, как люди обитают в городе, но папа говорит, что ещё хуже. Я привыкла верить словам родителей.
-Ага,- она кивнула и потащила меня за собой.
Однажды, когда у нас горел дом, я с полными ведрами бегала километр за водой и обратно к дому. Конечно, это не очень-то помогло.
Весь прошлый вечер, на пожарище, отец учил меня ставить шалаш.
Мы шли довольно быстро. Я кое-как вписывалась в такт шага Сары, но та, замечая, что я не поспеваю, лишь наращивала темп. Она во всем такая. Я уже привыкла.
Мы жили на равнинной местности. Маленькие зеленые кустарники и высокая трава обрамляла желтую дорогу. Молодые березы играли под переливами света, отражая солнце, нещадно опаляющее землю. Я собрала волосы в высокий тугой хвост, закрутив в кривую шишку. Мне всегда было совершено неважно, как я выгляжу, лишь бы просто нравится себе. Правда, себе я не нравилась никогда.
За очередным поворотом в нос ударил свежий запах воды, и грязи. Странно, конечно, но запах свежей травы и мокрой земли мне нравился даже больше, чем аромат роз.
Река бурлила, уносясь стремительным потоком куда-то вдаль.
Мы с друзьями часто проводили время здесь, прыгая с тарзанки, гадая, да и просто общаясь. Взрослые немым согласием отдали это место молодежи, даже не заглядывая сюда.
Сара, будто что-то вспомнив, пошла ещё быстрее.
Шум воды, её переливов, приятно согревал слух. Мы как будто были наедине с природой. Хотя, зная Нарзану, не думаю, что единение с природой так уж и приятно.
Я даже не заметила, как мы подошли к самой кромке воды. Река плескалась у самых ног, нежно облизывая пальцы. Мне стало щекотно и я улыбнулась.
-И зачем мы сюда пришли? Просто поплавать?- я наконец оторвалась от реки, и обернулась на Сару.
Она широко и солнечно улыбалась, разведя руки. С громкими радостными киками из-за её спины выбежали остальные.
Тут были все, с кем я общалась.
На самом деле друзья в достаточно маленькой деревне, где все друг друга знают, заводятся очень просто. Спонтанно, я бы сказала. И, так как, в нашем селении у меня было всего семь погодок, то и хороших знакомых было всего семь, соответственно.
Из них, кстати, только один имел браслет, оплетающий запястье.
Он вернулся оттуда в компании ещё трех, незнакомых мне, людей, весь уставший, помятый и со сломанной ногой. Не понимаю, как его не бросили? Ведь Шолл помогает только одному…
Он рассказывал, что с ними ходил посвященный, уже с браслетом, который просто проверял связь с богом. Таких, как тот парень, проверяющих свою связь, очень мало и Лою (моему знакомому) очень повезло, что тот оказался с ним в одной группе.
Они все с дикими радостными криками прыгнули в реку и тяжелая рука, обхватив за пояс, опрокинула меня следом.
М долго дурачились в воде, и каждый понимал, что скорее всего, это последняя наша встреча. Каждый смеялся, улыбался, ободряюще обнимал или хлопал по плечу, потому что каждому будет приятно иметь такие же проводы.
Мы наконец-то выбрались на сушу, тяжело дыша и как-то, по-дурацки, как в детстве, улыбаясь друг другу. Я, в насквозь мокрой майке и длинных балахонистых, из простой грубой ткани, штанах, просто лежала рядом с Сарой, смотря на проплывающие тучи, что затмили надоевшее солнце.
-Мне тебя жаль,- вдруг громко и четко сказал Лой, расположившийся чуть подальше от меня.
Мне себя тоже жаль.
-Это же посвящение, Лой,- я попробовала улыбнуться,- Это просто нужно пережить. Ты же вернулся.
-Лучше бы я не возвращался, Эри,- грустно сказал он, приподнявшись на локтях и цепко осматривая мою фигуру.- Я не хочу жить в мире, пропитанным злобой.
Тебе хорошо говорить. Ты уже обеспечил себе счастье на небесах.
-А вот я мечтаю пройти посвящение,- вдруг сказала Шора,- Но родители пока не отпускают. Не хотят терять единственную наследницу.
-Мой дядя,- понизив голос до шепота начала Мелисса,- не проходил Путь Веры.
-Но у него же есть браслет!- возмутился её сосед, Патрик,- Я сам видел!
-Он сам его себе наколол, чтобы все думали, что он посвящен.
-Я хочу есть,- прерывая напряженное молчание, сказала Сара, подлетая с места.
Как-то незаметно, за смехом и немым прощанием, наступил вечер. В деревне можно гулять по улицам допоздна в гордом одиночестве, потому что все друг друга знают.
Подобрав под себя колени, я сидела под одним из редких деревьев, вглядываясь в горизонт, что скрыт зелеными холмами.
Сара лежала где-то чуть дальше, Шора с Патриком о чем-то живо беседовали, Мелисса, с Тимоном и Рексом, кажется, играли в карты.
Лой незаметно подсел ко мне, громко ворочая камни под ногами.
Мы долго сидели просто так, вглядываясь вдаль.
-Удачи в Пути,- наконец сказал он.
-Удачи? Разве не благословения Шолла желают в таких случаях?- удивилась я.
Он печально покачал головой.
-Я хочу тебе рассказать, как проходил мой Путь Веры. На него ушло несколько месяцев, а мне было всего пятнадцать. Правила Пути запрещают брать с собой хоть что-то, но Просвещенные относятся к припасам с пониманием. Ведь каждый это проходил, и, ты, права, это то, что нужно просто пережить. Нас высадили в чем-то, похожим больше на песчаный карьер, и разрешили снять повязки только после десяти минут, в течении которых даже двигаться запрещалось. Итак, десять минут прошли, а мы остались наедине с природой. В первый же день песчаные волки загрызли одного из наших спутников. Парня, имени которого я даже не успел узнать. Мы долго шли по дну карьера, и, казалось, прошло уже больше года, когда шла лишь вторая неделя. Мы ели скорпионов, и только те, кому удалось их поймать. А воды и вовсе не было. Спать было просто опасно, ведь каждый сам за себя, и, в случае чего никто не спасет тебя от нападения, Эри. Всем плевать. Вскоре, мы достигли тупика. Высокая отвесная песчаная стена карьера нависала над нами, словно врата самого неба. И что ты думаешь? Мы полезли вверх, то и дело падая вниз, ломая руки, ноги, одна девчонка, ещё совсем маленькая, лет четырнадцать, сломала себе шею. Я выбрался наверх, взобрался по чьей-то голове, и остался жив. Я помог остальным, тем, кто смог добраться так далеко. Правда, они сами же меня и избили, сломали ногу, но потом, будто смилостивились, и помогли подняться. Если бы я не бежал следом, стал бы закуской шакалов. Думаешь, мне кто-нибудь помогал дойти? Думаешь, меня, со сломанной ногой, несли на руках? Нет. Я шел сам, то и дело спотыкаясь и падая. В ночь после перехода стены, на лагерь напала стая шакалов, и загрызла ещё двух человек. Потом, в связи с простудой, что заработал парень, который меня избил, Джо, он умер в горячке, думая, что мы пришельцы. Он, кстати, при смерти успел задушить ещё одну девчонку. Ей никто не помог. Хотя все могли, но не помог никто.
Ещё месяц, Эри, месяц! Месяц мы блуждали по пролеску и только тогда, наконец, выбрались к людям. Теперь вопрос. Думаешь тот, кто нас создал, Шолл, стал бы подвергать таким мукам своих же созданий?
Я молчала, прибывая в растерянности. Он никому и никогда не рассказывал, как проходил его Путь… И все понимали, не спрашивали… Я сжалась в комок, пытаясь подавить непрошенные слезы. Я вдруг представила себя той самой девочкой, из его рассказа, которой открутили шею. Пять пар стеклянных равнодушных взглядов и полное отсутствие воздуха.
-Что ты этим хочешь сказать?
-Что бога нет, Эри. Ничего больше.
Он с нескрываемой ненавистью посмотрел на свое запястье, словно бы мечтал его отрезать, и грубо почесал его. Я заметила, что татуировка изрядно стерта, а кожа, вокруг вен немного припухшая и вздутая.
-Ты что,- мои глаза от удивления расширились, а голос стал раза в два ниже,- Пытаешься её стереть?
Он вдруг улыбнулся и одной рукой приобнял меня за плечи.
-Будь осторожна, Эри, и удачи тебе.
Я кивнула, решив, что его Путь, это его Путь, а мой, это мой, и нечего сравнивать два различных понятия.
Он не убрал рук, да мне и не было неудобно.
Лой был сыном кузнеца, и сам был достаточно хорошо сложен, со светлыми волосами, подстриженными колючим ежиком. Я не помню его глаз, а заглядывать в зрачки считается неприличным. Так, как унаследовал Шолл, через глаза, мы легко может прочитать мысли другого человека. Мне не было нужны читать мысли Лоя, тем более, никто так и не смог этого сделать.
Я помню лишь его цепкие, тяжелые взгляды. Он словно был в чем-то посвящен, и, как я раньше думала, это было таинство шоллизма, но сейчас понимаю, что это что-то иное. Неужели он настолько разочаровался в жизни, чтобы добровольно лишиться её, стерев браслет?! Это же глупо!
Солнце медленно уползало за горизонт, даря мне последние мгновения блаженства и гармонии с окружающим миром. Странно, но я уже и забыла, что иду почти на верную смерть. Впрочем, Шолл обязан мне помочь, как помогал и родителям, и прародителям. Если бы все умирали в Пути, то не было бы сейчас ни меня, ни Сары, и того самого Лоя.
Шум реки не стихал, она все так же бурно продолжала свое шествие по этому миру.
В детстве я хотела смастерить плот и уплыть далеко-далеко, за те самые холмы, что преграждают мне вид на горизонт. Я даже начала выполнять этот план в жизнь, но бревна развалились уже за первым поворотом, и меня пришлось вылавливать из реки, потому что доплыть я не могла из-за слишком сильного течения.
И как бы было замечательно побывать в разных городах, посмотреть все уголки мира. Папа как-то сказал мне, что есть такие земли, где не светит солнце и все время ночь. Как бы я хотела там побывать!
Только уж вряд ли мне хватит одной жизни, чтобы съездить хотя бы в какой-нибудь городок. Родители никогда не отпустят меня от себя, держа возле себя. Я же, как любящая дочь, просто обязана помогать им до самой смерти, а затем, самой распоряжаться делами хозяйства.
Интересно, что бы было, если бы прогресс был разрешен? Если бы можно было создавать новые машины, строить новые, отличающиеся от этих, дома? Может, тогда было бы проще объездить мир?
Думаю, я никогда этого не узнаю.
Поднялся ветер. Его ледяные порывы пробирали до костей, словно тонкие иголки, вонзаясь в вены, и замораживая изнутри.
Майка уже давно высохла, но все равно не служила чем-то достаточно теплым. У меня, как говорит мама, слишком тонкая кожа, а на костях почти нет мяса. Я никогда не занималась спортом и даже никогда не дралась с мальчишками, как Сара, видимо, поэтому, даже поднятие с земли полного ведра воды для меня всегда испытание.
Зато я умею готовить травы. Мама научила меня, когда были не самые лучшие времена для семьи. Вся скотина передохла от страшного вируса, а засуха загубила и урожай. Никогда не любила зной, а после этого вообще возненавидела.
Вот, солнце совсем исчезло, оставляя все ещё светлое небо увядать без его поддержки. Гордая, но лживая луна уже заняла свое место на пьедестале и ретиво расставляет звезды.
Я никогда не смотрела на звезды как-то по-особенному. Для меня они всегда были только тем, что освещает ночью путь. Фонарики, что светят вместо солнца, как бы компенсируя его отсутствие. Даже сейчас, они просто были. Как и я.
Я точно знала, что каждому из них сейчас нужно было идти, поливать огород и помогать родителям загонять скотину, но каждый сидел рядом, просто показывая, что сегодня он здесь.
Спасибо.
-Спасибо,- я все же сказала это вслух, избавляясь от теплой руки на плечах.
Все поднялись, словно ожидая этого слова, как приказа к действию.
Мы разом поднялись и пошли в сторону деревни.
Они почему-то молчали и эта тишина, напряженная, сочувствующая, пугала ещё больше, чем послезавтрашний поход. А, хотя, наверное, уже завтрашний.
Я хотела, чтобы кто-нибудь, Сара, вдруг солнечно, как и всегда, рассмеялась, чтобы девчонки поддержали её, а парни не с того ни с сего начали танцевать или мериться силами… Как глупо! Но именно этой глупости, беззаботности, мне и не хватало.
Молча, шагая в ногу, чтобы получалось меньше шума, мы дошли до моей калитки. Я точно знала, что Шоре и Рексу нужно было совершенно в другую сторону, а Патрик вообще уже прошел свой дом. Но они все пошли провожать меня. Неужели они настолько точно уверены, что я не вернусь?!
Я остановилась, и обернулась, чтобы увидеть лица друзей. Сара, вдруг громко шмыгнув носом, бросилась мне на шею.
-Возвращайся, прошу!- она, взрослая крепкая девушка, сейчас, как ребенок, рыдала у меня на шее. Я бы даже обсмеяла её, но у самой на глазах, ни с того ни с сего, появились слезы.- Ты же помнишь, что обещала быть подругой невесты на моей свадьбе?! Помнишь, что мой сын и твоя дочка должны пожениться? Помнишь, что мы вдвоем поедем покорять мир? Ты же не забыла этого? Пожалуйста, скажи, что не бросишь меня… Что не забудешь…
Я крепко обнимала её, и не знала что ответить.
-Я все помню, Сара,- я улыбнулась сквозь слезы и эта улыбка вдруг оказалась искренней.
Оторвавшись от подруги, я подошла сначала к Шоре, обнимая её, прощаясь, затем к Мелиссе, к Рексу, к Лою, что просто крепче сжал меня в кольце рук, и ко всем остальным.
Вот теперь, когда я со всеми простилась, можно было и уходить.
Они стояли молча и сверлили мне спину всю дорогу от калитки до входной двери моего дома. Я не оборачивалась назад, понимала, что нельзя, хотя очень хотелось не уходить вообще. Я просто чувствовала на своей спине их взгляды и один, особенно тяжелый, даже не сомневаясь, кому он может принадлежать.
Когда я зашла домой, мама с папой, которые пили чай за столом, не сказали мне не слова. И эта тишина… Тишина дома, родителей, друзей, пугающая, отталкивающая и неизбежная, как сам Путь пугали… Хотелось бежать, но я сильнее этого. Я не сбегу. Не ради себя, а ради родителей, которых точно не оставят без должного наказания, узнав, что дочь отказалась от посвящения.
Их понимающие и грустные взгляды врезались мне в спину, но как только я резко обернулась, они тут же опустили его на чашки.
Отлично. Значит, они сами понимают, что мне не выжить. Но тогда зачем отправлять единственную дочь на верную смерть?!
Я зарылась лицом в подушку, набитую соломой, просто плакала. Беззвучно, ровно, обыденно. Больше не было тех самых, отрезвляющих слез, что лились две прошедших ночей подряд. Я была пуста, будто выжатый лимон. Слезы стали равнодушными, и когда вода в организме закончилась, я просто лежала, смотря в потолок. В голове не было ни единой мысли. Пустота пришла спасением.
В пустоте нет страха. Нет чувств.
Я снова проснулась ближе к обеду. Родители ещё неделю назад, когда стала ясна дата Пути, освободили меня от обязанностей по дому, и я теперь не видела их, весь день просиживая дома.
Солнце больше не казалось таким ярким и раздражающим, а мамина похлебка пересоленной. Все вкусы, цвета, запахи вдруг куда-то исчезли, а в голове то и дело крутилась неизвестная мне девочка, которую задушил здоровяк в порыве горячки.
Мне больше не снилось снов, Впрочем, я и так не часто их видела, так как ложилась всегда не в самое подходящее время.
Вымыв в бочке за собой посуду, я привычным движением взяла гребень и монотонно расчесывала волосы, проходясь по всей длине. Красноватые волосы послушно ложились на плечи, словно покрывало, закрывая собой куски открытой кожи.
Я точно знала, что ко мне больше никто не зайдет, ведь даже вчерашний день моим друзьям придется отрабатывать вдвое больше, чем если бы они ушли на выходной.
В единственное окно моей коморки билась ветка яблони, с большими наливными плодами. Яблоки уже давно поспели, но раньше я не имела права срывать их без спроса. Сейчас, думаю, мне простят такую мелочь.
Я распахнула створки, и сорвала с ветки самое красивое яблоко. Солнце играло на его боку, дразня прохожих.
Не чувствуя вкуса, я впилась зубами в бок яблока, отчего сок потек по подбородку, скатываясь вниз, по шее и дальше. В нос неожиданно ударил терпкий фруктовый запах, лучше петухов, пробуждая меня.
Завтра же состоится посвящение! А я ещё даже не задумывалась, что возьму с собой и в чем поеду!
Всем известно, что Нарзана, первая последовательница Шолла, прошла весь мир, тогда ещё совершенно дикий, без людей, босиком, не имея даже спичек в карманах. Однако, в нашем времени, Просвещенные просто закрывают глаза на небольшую поклажу, прекрасно понимая, что люди далеко не боги.
Я открыла вторую створку шкафа, вытаскивая все вещи на кровать и с двойным призрением осматривая её на наличие подходящей одежды.
Всего у меня было четыре комплекта одежды, самыми красивыми из которых являлось длинное красное платье, но в Путь с собой нужно брать не то, что красиво.
Я взяла папин потрепанный рюкзак, отложив в сторону тот, что он подарил мне на день рождения. Пусть лучше у них останется новый, чем я безвозвратно заберу его себе. Положив на несколько пар нижнего белья и комплект сменной одежды, я пошла на кухню. За печкой лежал толстый охотничий ножик, и моток веревки, с которой папа часто ходил на охоту. Думаю, он не сильно обидится, узнав, что я прихватила и его.
Следом в рюкзак полетели спички, свечи, небольшой плед, настолько маленький, что по размеру больше походил на очень широкое полотенце. Я взяла с собой мыло, и, что самое важное, гребень.
Рюкзак получился достаточно маленький, а половина его просто пустовала, но я отлично понимала, что с чем-то большим меня просто не допустят, выбросив сумку.
Убрав волосы назад, я вышла на улицу. Чтобы не говорили родители, но моя помощь им просто необходима.
День пролетел незаметно, но немного напряженно. Мама не говорила со мной, отец старался не встречаться взглядом. Жалели или презирали? Я никак не могла разобраться, о чем же они молчат.
Вернувшись с выпаса скота, достаточно поздно вечером, мама позвала меня домой. Это был первый раз за ночь, когда она заговорила со мной, пускай и не напрямую.
Вымыв в бочки руки и лицо, я вошла в освещенную свечами избу.
На кухне был накрыт праздничный стол, в обрамлении свечей. Мама зарезала гуся и теперь он дымился на столе, маня запахами тысячи различных приправ. Из пасти птицы вывалилось красное яблоко. Я тут же узнала его в том, что висело на дереве, рядом с тем, которое я сорвала. Испеченная картошка, салаты… Цветы на столе и свечи, словно у меня день рождения. Снова. Только на этот раз не было подарков, к которым я так не привыкла. Глупо наверное, но мне было стыдно, что родители ради меня убили лучшего гуся нашего дома.
-Садись скорее,- заметив мое смятение, подвала мама, похлопав по стулу, рядом с собой.
Она была достаточно миловидной женщиной с жидкими и тонкими темными волосами, уже пробившие сединой. Такая же болезненно худая, как и я, с большими и добрыми голубыми глазами. Она часто плакала, и это было видно по припухшим векам и синим мешкам под глазами.
Папа смотрел хмуро. Из под широких валиков бровей едва можно было различить болотного цвета, зрачки, что неотрывно следили за моей фигурой.
Он всегда был самым сильным, непобедимым, самый красивым и умным в моих глазах, и, думаю, таким же останется. Он широк в плечах, с седыми волосами на смуглом лице и сильными, большими, совсем, как у Сары, руками, которыми он гонял скотину. Я никогда не видела на его суровом, скупом на эмоции лице улыбки, но никогда и не хотела её видеть. Он выглядел всегда слишком реалистично для этого места, чтобы улыбаться.
Я, повинуясь, маминому движению, села на стул.
Папа тут же, откуда-то из под стола, достал красивую бутылку с ажурной горловиной, и, не на секунду не задумываясь откупорил её, налив сначала в мамин стакан, а затем и в мой.
Густая красная жидкость, чем-то напоминающая по виду кровь, расплескалась по руке, оставляя небольшие капли.
Он поднял бокал, словно собираясь чокнутся с нами, но как только мы с мамой поднесли бокалы, тут же убрал его, и залпом выпил. Мама понимающе всхлипнула и выпила следом. За меня. Не чокаясь.
-Мы с папой тебя любим,- тихо, словно напоминая, говорила мама,- Чтобы с тобой не случилось, дорогая, мы всегда тебя поддержим и поймем. Нам ещё тебя замуж выдавать, да внуков растить.
Она вдруг заплакала. Надрывно, глотая смесь собственных соплей и воздуха. Я хотела протянуть ей руку, успокаивающе погладить по волосам, обнять, но так и застыла, в нерешительности занеся кисть.
Она успокоилась так же быстро, как и разошлась. Я не смогла ответить, пытаясь подавить ком в горле и просто начала забивать его едой. Родители тоже так и не смогли перебороть себя, и больше не сказали не слова, бросая лишь косые взгляды.
Мои же мысли занимало лишь факт, что в меня никто не верит.
Может, я такая же, как Нарзана? Может, я истинная невеста Шолла? Может, именно я пройду этот Путь от начала до конца?!
Если другие в меня не верят, почему я сама должна в себя верить?
Потому что, я выживу. Я обещала не забыть, обещала вернутся, и я, если и не вернусь, то приложу все усилия, чтобы сделать это.
Выпив залпом стакан с настойкой, я почти тут же ушла спать. На этот раз мне снились бесконечные морские просторы и тихий штиль самой древней из всех лагун.
… И не видно было песков. Только морская гладь, что тянулась от бесконечности в бесконечность, не оставляя и надежды увидеть хоть клочок спасительной суши.
Не было в этой воде ничего больше.
Не было ни рыб, ни растений, ни даже насекомых, что должны были парить над гладью, ловя себе на спину крупицы соли.
Воздух был солен, словно само море растворилось в нем.
На затянутом тучами небе промелькнула вспышка. Раздался плеск воды, и по ровной поверхности вдруг пошли неровные круги.
Расправив плечи, в сантиметре от поверхности бездонного моря, Шолл бросил взгляд на горизонт.
И тучи снова сгустились, как и брови его, хмуро сошедшиеся на переносице. И простер он руки свои, похожие на две скалы над бездонными, словно бездны его глаз, необъятными морями.
-Да воздвигнутся здесь скалы, непреступные и высокие, словно стан мой! Да будет тут земля, ровная и тихая, словно ладони мои!
Мгновение не прошло, как тучи рассеялись, новой вспышкой, забирая с собой Великого бога.
Круги на морской глади становились все больше и больше, а воздух внезапно задрожал.
Море согнулось, будто от удара, и опрокинулось на изнанку. Разрывая штиль, обрывая вечность, острыми шпиками из воды показались камни гор.
Море сотрясалось, мир сотрясался вместе с ним.
…И никто не видел, как по воле Шолла из синей глади возникают горы…Как новая, сухая и черная земля, расстилалась поверх соли…Как рождался новый мир…
Записки о Великом и Мудром Шолле, сыне Небес.
Я не заметила солнца этим туманным утром.
Глаза раскрылись как-то самостоятельно, и я в какой-то момент просто осознала, что лежу с открытыми глазами и рассматриваю паутину в углу комнаты. Сегодня.
Холодное одеяло лежало на полу, а тело покалывало от ощутимого мороза.
Взглянула на солнечные часы, за окном. Где-то без двадцати девять.
В этот раз я замедлилась раза в два. Тихо перебирая ногами, я жадно цеплялась взглядом за каждую деталь родного дома, боясь, что забуду даже маленький клочок. Вот над дверью висит начищенная подкова, на удачу. Вот, из под бревна выбилось сено. Вот, к печке пробежал черный таракан.
И даже этот таракан показался мне чуть ли не дедушкой, и уходить от него не хотелось абсолютно.
На столе обыденно стояла тарелка с пересоленным супом, сваренным на свекле и кислом щавеле. Рядом лежала ложка и ломоть свежего, ещё горячего, хлеба.
Я улыбнулась, стараясь согнать тоску. Это все так знакомо, так просто и привычно, что, кажется, даже если ослепну, всегда буду видеть свой дом.
Поев с куда большим аппетитом, чем вчера, и помыв за собой пустую тарелку в бочке, я достала зеркало из-за шкафа, и глядя в него начала одеваться.
Никогда ещё рубашка так долго не скользила по телу, и никогда ещё не были волосы настолько запутанными.
-Ничего не случится,- повторяла я, смотря в болотные глаза зеркала,- Ты выйдешь живой. Шолл поможет тебе. Ты выживешь, вернешься, и все будет так, как задумала Сара. У вас будут мужья, дети, красивые свадьбы, а затем, после смерти родителей, мы переедем жить в город. Я и она…
А на глазах отчего-то появились слезы.
Я же уговаривала себя не переживать, а теперь, повторяя себе, как мантру, события нашего воображения, словно это даже не обсуждается…Словно послезавтра это уже произойдет… Но это не произойдет ни завтра, ни послезавтра… Никогда, если я не вернусь с посвящения.
