Периферийность, окраинность, маргинальность? // Космополис. 2003. №3. Курс на максимально тесное взаимодействие с Европейским союзом — один из важнейших приоритетов внешней политики России в начале XXI в. Наша страна действительно хочет интегрироваться в Европу, но при этом возникает существенный вопрос: достаточно ли ясно российские политики понимают, что представляет собой та Европа, с которой мы соседствуем и контактируем? Является ли она «мягкой империей», наднациональным «сверхгосударством» или конгломератом различных акторов с их интересами, идентичностями и выражающими их институтами?

«Европа измерений»?

 Особенность «европейского проекта» в его нынешнем виде состоит в том, что в нем тесно переплетены векторы как эпохи модерна, так и постмодерна. Параллельно централизаторскому, этатистскому тренду, который обычно принято ассоциировать с Брюсселем и евробюрократией, Европа представлена множеством других, компенсирующих векторов, чьи импульсы в совокупности направлены на пересмотр традиционных, классических взглядов на власть, территориальность и пространственность. Этим векторам, привносящим в облик ЕС характерные черты эпохи постмодерна, еще не придумано точного и устраивающего всех названия. Как правило, говорят об «инициативах», «программах» или «рамках» трансграничного сотрудничества, но наиболее адекватным представляется понятие «измерение» (уже введен в оборот термин «dimensionalism», характеризующий новый, весьма гибкий формат отношений между «ядром» ЕС и примыкающими к нему территориями).

НЕ нашли? Не то? Что вы ищете?

 Можно выделить несколько векторов, направленных в сторону регионализации, а значит, децентрализации «европейского проекта»:

    Средиземноморский, воплощенный в «Барселонском процессе» (включающем в себя, помимо ЕС, Турцию, Алжир, Египет, Израиль, Иорданию, Ливан, Марокко, Сирию, Тунис, Палестину), Конференции по безопасности и сотрудничеству в Средиземноморье (функционирующей в рамках ОБСЕ), Средиземноморском форуме (существующем с 1994 г. под эгидой Франции и Египта), а также в «Агадирском процессе», направленном на формирование рамок торговых отношений арабских стран с Западной Европой [Prosperini 2003: 185]; Северный (Нордический) в виде инициированного Финляндией «Северного измерения», получившего официальный статус в рамках Евросоюза; Баренц-Евроарктический, находящийся под политическим спонсорством Норвегии; Центральноевропейский, включающий Вышеградскую группу (Чехия, Словакия, Польша, Венгрия) и поддерживаемую Италией Центральноевропейскую инициативу; Черноморский в виде Черноморского экономического сотрудничества; Восточный — в начале 2003 г. Польша объявила о возможности разработки и реализации в рамках ЕС проекта под условным названием «Восточное измерение».

 Таким образом, мы видим, что последнее десятилетие XX в. прошло в Европе под знаком формирования новых моделей пространственной организации власти и управления, условно именуемых «новым регионализмом». Некоторые специалисты используют образ «новых геометрий» территориального устройства, понимая под ним целый ряд форм региональной интеграции, которые скрываются под самыми разными терминами. Это и «треугольники» (например, «Веймарский», включающий в себя Германию, Францию и Польшу), и «группы» (Вышеградская), и «зоны» (Балтийская зона свободной торговли), и «круги безопасности» [Stolarczyk 2002: 74], и «арки», и «сети» (например, о возрождении Ганзейского союза часто говорят как о «сетевом проекте»), и даже «бананы» (зона экономического благополучия, идущая от юго-востока Англии через север Франции в страны Бенилюкса и далее через Рейн в Швейцарию, получила эпитет «голубой банан») [Newhouse 1998: 20–21].

 Отнюдь не все отмеченные пространственные объединения называют себя регионами (в более или менее устоявшемся смысле данного слова), и это является показателем того почти постмодернистского состояния неопределенности, в котором находится «новый регионализм». Возьмем, к примеру, так называемую Центральную Европу: что следует понимать под этим термином с географической точки зрения? Польшу, Венгрию, Чехию и Словакию, образующих «Вышеградскую группу» и претендующих на монопольное использование «брэнда» Центральной Европы? Или Центральноевропейскую ассоциацию свободной торговли, куда, помимо четырех вышеназванных стран, входят еще Словения, Румыния и Болгария? Или даже более обширную зону, на которую распространяется патронируемая Италией Центральноевропейская инициатива?

 Региональное деление Европы выглядит действительно очень нечетко, «калейдоскопически». Можно говорить, например, о Нордическом регионе, а можно — о Нордическо-Балтийском. Деление посткоммунистического пространства Европы на Центральную, Восточную и Юго-Восточную части, довольно часто встречающееся в литературе, тоже является весьма условным (непонятно, например, куда следует относить Балтийские республики) и политически мотивированным [Stefanowicz 1995: 79]. В польском внешнеполитическом дискурсе, к примеру, очень редко встречается признание существования Балтийского региона, поскольку Польша, претендующая на неформальное лидерство среди стран, соседствующих с Россией, последовательно подчеркивает приоритетность для ЕС именно Центральной Европы.

 Все эти «регионализмы» очень разные: одни приняли форму программ, реализуемых под эгидой ЕС («Северное измерение»), другие только претендуют на этот статус («Восточное измерение»), а третьи реализуются под контролем отдельных государств или их групп (Баренц-Евроарктический Совет). Многие региональные пространства зародились на основе неформальных механизмов сотрудничества: например, Альпийско-Адриатическое Сообщество, ставшее плодом совместных усилий Италии, Австрии, Словении, Хорватии и Венгрии, или четырехсторонняя Адриатическо-придунайская группа, состоящая из представителей Италии, бывшей Югославии, Австрии и Венгрии. В результате складывается ситуация, которую метафорически можно назвать «регионализмом без регионов» в том смысле, что регионы превратились в некие «воображаемые пространства», очертания которых определяются, с одной стороны, их идентичностями, репрезентациями, нарративами, культурными полями и потоками, а, с другой, — волей ключевых держав. Эти конструируемые пространства («неомиры» [Bort, Evans 2000: 9]) могут взаимодействовать друг с другом в сетевом режиме («треугольники роста» в зоне Балтийского моря), конкурировать (например, Центральная Европа и Балтийский регион), моделировать опыт предшественников (особенно часто пример берется с Нордического Совета, созданного в 1953 г.), а могут состоять в иерархических («субконтрактных» [Catellani 2003: 177]) отношениях (Вышеградская группа служит не более чем инструментом для быстрейшего вхождения ее участников в ЕС).

 Одно региональное пространство может формировать другие. К примеру, в основе проекта Балтийского регионостроительства лежит уже апробированная ранее Нордическая модель: «балтизм», другими словами, представляет собой расширенную — с геокультурной точки зрения — версию «старого нордизма». В результате возникает многоуровневая и сетевая по своей природе система региональных пространств безопасности, во многом обусловленная фактором идентичности. Одним из вариантов симбиоза Нордической и Балтийской Европы стал термин «Новая Северная Европа», куда относятся зоны, охватывающие «Северное измерение» и Балтийское море [Heininen, Kakonen 1998]. Возможны и более узкие пространственно-географические «маркеры». Так, зона пересечения Балтийского и Нордического регионов может быть названа «Балтийским Севером» [Joenniemi 2002: 9, 16]. В оборот был введен еще один термин — «Восточно-Балтийский субрегион», состоящий из трех бывших республик СССР.

 Несмотря на эту разношерстность, есть несколько параметров, которые объединяют различные проявления «нового регионализма».

 Первое. Появление новых пространственных порядков иллюстрирует то обстоятельство, что географические границы государств больше не совпадают с территориальными очертаниями важнейших проблем, связанных с экологией, безопасностью, экономическими и культурными феноменами. Иными словами, потоковый мир постоянно усложняющихся социально-экономических отношений приобретает структуру, отличную от мира территориального [Anderson 2002: 7], в силу чего «реальность места постепенно заменяется сетевыми потоками» [Bort, Evans 2000: 9]. Эта тенденция хорошо видна на примере еврорегионов: их участниками являются не только субнациональные органы власти и управления, привязанные к определенной территории, но и различные профессиональные и деловые организации, образовательные учреждения и другие структуры, совокупностью своего потенциала создающие эффект сетевого взаимодействия (networking) [Euroregiony 2001: 25]. Исходя из этого, «новый регионализм» можно назвать «открытым»: он вполне совместим с глобализацией (ибо он создает стимулы для участия стран и регионов в процессах интеграции), носит либеральный характер и пытается сделать менее значимыми различия между «инсайдерами» и «аутсайдерами» [Nesadurai 2002: 14] (поскольку взаимодействие строится преимущественно по сетевому принципу, то право каждого субъекта — как участвовать, так и оставаться в стороне). На это, в частности, направлены «Северное» и, потенциально, «Восточное» измерения Европейского союза. Одновременно стирается грань между внутренней и внешней политикой основных протагонистов евроинтеграции: «Северное измерение» — это в одинаковой степени и внутриеэсовская программа, и элемент внешней политики Финляндии и ЕС.

 Второе. Формирование новых трансграничных регионов на основе общих ценностей и смыслов приводит к возникновению так называемого «community of a-security», или «non-war community», то есть таких сообществ, которые цементируются не наличием внешних угроз, а взаимозависимостью, стирающей грань между «своими и чужими» [см.: http://www. surrey. ac. uk/LIS/MNP/]. Этот процесс вполне умещается в рамки концепции «de-securitization», которая предполагает постепенное выведение вопросов, связанных с безопасностью, из сферы взаимного интереса партнеров.

 Конечно, такая модель возможна в тех регионах, которые: а) не имеют важного стратегического значения; б) внутренне скреплены ощущением (чувством) общей идентичности. Такая постановка вопроса имеет важное методологическое звучание в контексте давней дискуссии различных течений постструктурализма и реализма: речь идет о том, что конфликтов можно избежать не с помощью инструментов типа дипломатических переговоров, «баланса сил» или «коллективной безопасности», а посредством выработки общих идентификационных «маркеров». Схематично это можно представить следующим образом: интеграция ––> идентичность ––> интересы ––> безопасность ––> стабильность.

 Третье. «Новый регионализм», будучи одним из спонтанных проявлений «постмодернизации» европейского пространства [Johansson 2002], в то же время может сознательно и активно использоваться государствами для достижения целей, вполне соответствующих духу модерна: от укрепления влияния отдельных стран (Финляндии — в рамках «Северного измерения», Норвегии — Баренц-Евроарктического проекта, Польши — «Восточного измерения» и т. д.) до расширения Европейского союза и его отграничения от «не-Европы», будь то Северная Африка, Ближний Восток или СНГ [Antonisch 2002: 6]. В некоторых случаях имеет место «мягкое» разделение сфер влияния между рядом стран, каждая из которых в свое время инициировала формирование того или иного регионального проекта. Теперь эти проекты вступают друг с другом в конкуренцию.

 В этом же контексте следует упомянуть о стремлении США обозначить свое присутствие и зафиксировать свои геополитические интересы в наиболее значимых из возникающих в Европе региональных пространств. Для примера можно сослаться на Североевропейскую инициативу США, сосуществующую с программой «Северное измерение», а также американскую Инициативу сотрудничества в Юго-Восточной Европе (SECI) [Zieba 2001: 253]. По словам Р. Асмуса, цель «Североевропейской инициативы» Вашингтона — вернуть Нордическую и Балтийскую части Европы в «европейский мэйнстрим» [Asmus 1997: 44]. Такая постановка вопроса уводит на второй план вопросы активизации приграничного сотрудничества, вовлечения России в механизмы трансрегионального взаимодействия и определения региональных приоритетов безопасности.

«Новое пограничье»

 Следствием описанной ситуации стала необходимость серьезного переосмысления проблемы границ и, соответственно, пограничья в Европе в начале XXI в.

 В литературе по сравнительной политике и международным отношениям проблема границ исследовалась в различных теоретических ракурсах: с точки зрения геополитики, истории государственной власти, в рамках теорий национализма и экономического функционализма и т. д. Однако в контексте нашего анализа речь идет о границах не только в их традиционном, классическом понимании как атрибута, очерчивающего пределы государственного суверенитета между нациями. Скорее, разговор следует вести о сложном переплетении различных форм и моделей феномена пограничья, которые невозможно анализировать исключительно в категориях эпохи модерна. Большинство из сегодняшних представлений о границах предполагает возможность реартикуляции и реконфигурации их моделей под воздействием меняющихся восприятий и идентичностей, формирующихся в области публичной политики [Laitinen 2001: 79].

 Здесь необходимо дать некоторые терминологические пояснения. Дело в том, что понятийный аппарат русского языка (равно как и многих других) не вбирает в себя всего разнообразия оттенков феномена пограничья, которое можно найти в англоязычной литературе. В частности, ряд важных разъяснений дает британский исследователь Н. Паркер:

    «Edge» (край) — символ необустроенности, нестабильности, невыгодного расположения, уязвимости перед лицом различных опасностей. Такой подход вполне соответствует взгляду С. Роккана, который объяснял неразвитость приграничных территорий геополитическим соперничеством между соседями [см.: Mobilization 1981]. По Роккану, исторически фиксируемая тенденция «высушивания» территорий вблизи границ превращает многие приграничные территории в «объедки геополитической конкуренции» (Калининградская и Псковская области, Карелия и Курильские острова могут подойти под это определение). Периферия — включает в себя высокую степень субординации территории центру и иерархии. Современные экономические пространства имеют тенденцию к поляризации по линии «центр — периферия»; «при этом периферийные территории, как правило, в период кризиса деградируют наиболее быстро, сбрасывая налет индустриальной модернизации и становясь экономически более примитивными» [Зубаревич 2001: 43]. Как правило, функция периферий — играть роль «буферных зон», то есть ограждать центры от негативных влияний извне. Поэтому препятствиями для трансрегиональной интеграции периферийных территорий являются их незначительные ресурсы (человеческие, организационные, институциональные) и слабость транспортной инфраструктуры [см.: http://www. *****/fulltext/1995/1/4.htm]. Известно, например, что и на западных, и на восточных границах Российской Федерации не только туристическая отрасль не вызывает коммерческого интереса, но и транспортные коммуникации зачастую нерентабельны для обеих сторон. «Boundary» — линия, где заканчивается одна территория и начинается другая. «Border» — это «то, что нужно пересечь для попадания на примыкающую территорию». Следует упомянуть, что в экспертный лексикон в последнее время стал внедряться термин «security border» (граница безопасности) — то есть такая граница, которая очерчивает различные, дополняющие друг друга или конкурирующие «пространства безопасности». Borderlands — территории, своего рода региональные единицы, имеющие специфику, сформированную под воздействием тесного взаимодействия с соседями и мультикультурализма [Minghi 1991: 15]. «Frontier» «требует, чтобы были предприняты какие-то действия» в отношении лежащей за этим фронтиром территории. «Margin» — окраина; она не только не синонимична неполноценности, но и часто позволяет решающим образом влиять на ход международных процессов и позиции ведущих мировых акторов [Parker 2000: 3–8].

 В любом случае, значение и роль границ определяются не столько географическими категориями, сколько «чувством принадлежности», набором добровольно разделяемых норм и ценностей, приверженностью определенным процедурам. Поскольку всякий социальный объект осуществляет оценку угроз своей безопасности в свете господствующей системы ценностей, представления о границах могут варьироваться в зависимости от культурного контекста [см.: http://pubs. *****/books/2000/10gv/default. asp? n=chp4.asp]. Границы — это «маркеры идентичности» [Jorgensen 1998: 19]. Даже если очертания границ не меняются, могут изменяться взгляды на то, что эти границы собой представляют — механизм кооперации, экспансии или барьер, защищающий от нежелательных внешних воздействий.

 Почему изучение феномена приграничья представляется чрезвычайно важным?

 Во-первых, в силу его повсеместного присутствия; можно говорить о существовании феномена «глобального пограничья» (я заимствую этот термин у М. Ильина, который употребил его, правда, в несколько ином смысле). Большая часть текущих мировых проблем так или иначе связана с преодолением периферийности («поглощение» Восточной Европы Евросоюзом и НАТО), территориальными спорами (Южная Осетия, Курилы), теневыми параметрами трансграничных отношений (наркотрафик, торговля людьми, контрабанда), социальной и политической маргинальностью (Афганистан, Ирак).

 Во-вторых, периферийность и пограничность, как следует из сказанного выше, трудно локализовать географически. Находящаяся в самом центре Западной Европы процветающая Швейцария является для ЕС приграничным государством; в то же время Прикарпатский регион, географически располагаясь посередине Центральной Европы, служит примером экономической периферии [Batt 2001: 3, 17].

 Можно согласиться с точкой зрения, что «у Европы нет четко очерченной периферии, так как каждая из стран в том или ином смысле может оказаться на обочине, равно как и стать центром притяжения или источником новых инициатив» [Browning 1999: 4–20]. Таким образом, мы чаще всего имеем дело не с проблемой границ в ее понимании, характерном для эпохи модерна, а с более сложным комплексом пространственных проблем, связанных не только и не столько с государством, сколько с культурными идентичностями и экономическими потоками.

 В-третьих, именно странам, обладающим теми или иными чертами периферии, свойственна рефлексия по поводу их места и роли в системе трансграничных отношений (например, дискуссии о «финляндизации» и «постфинляндизации»). Показательно в этой связи появление концепции европейского Севера (Norden) как альтернативы двухполюсной дихотомии «Запад — Восток» [Browning 1999: 4–20].

 В-четвертых, в приграничных территориях, как правило, возникают совершенно особые зоны притяжения (и напряжения тоже): Санкт-Петербург и Калининград в известном смысле ближе к «чужим» Хельсинки и Вильнюсу, чем к «своим» Челябинску или Новосибирску [Ham 2000: 85].

 В-пятых, в зонах приграничья создается наибольшее число международных организаций. В этом смысле приграничье — это практическая лаборатория теории институционализма. Бум институционального строительства в приграничных территориях можно рассматривать как своеобразную компенсацию за неэффективность глобальных организаций типа ООН или МВФ.

 В-шестых, реальные проекты обустройства пограничья зачастую соседствуют с виртуальными, и отличить их друг от друга бывает довольно сложно. По характерному признанию Л. Хейнинена, создание еврорегиона «Карелия» рассматривается в Финляндии как способ переосмысления национальных границ, как своего рода «возвращение» Карелии посредством ее реинтеграции в финское культурное пространство. Такой подход укладывается в рамки концепции «de-bordering», то есть понижения значимости границ в контексте процессов интеграции [Heininen 2003: 12].

Сила «маргинальности»?

 «Margin» — это тот термин, концептуализации которого в настоящее время уделяется особое внимание. Идею Паркера о том, что окраины не только являются «продуктами» держав-лидеров, но и сами способны воздействовать на эти державы, развили К. Браунинг и П. Йонниеми. С одной стороны, окраинные территории могут способствовать снижению значимости границ (de-bordering) и, соответственно, «постмодернизации» политического пространства. В частности, основы такого подхода содержатся в финской концепции «Северного измерения», которая видит в окраинах «посредников», «контактные пространства» (это наглядно просматривается на примере финско-российской границы). С другой стороны, окраинные территории могут содействовать укреплению границ (bordering) и в этом смысле — поддерживать те принципы национальной исключительности и суверенитета, которые заложены в Вестфальской системе [Browning, Joenniemi 2003]. Скорее всего, Браунинг и Йонниеми имели в виду калининградскую проблему.

 В контексте нашего анализа особенно важной представляется идея о возрастающей значимости окраин («маргинальных» территорий) в Европе. Это связано с несколькими обстоятельствами.

 Во-первых, глобализация может снижать значимость географического фактора для центральных держав, но для периферийных территорий эта значимость не падает, а то и возрастает [см.: http://www. edc. *****/conf2001/Reut. html]. «Новый регионализм», таким образом, можно трактовать как инструмент, с помощью которого ряд окраинных стран, географически удаленных от центров принятия решений (например, Финляндия, Норвегия, Польша), избегают потенциального превращения в социально-культурную и политическую периферию [Antonisch 2002: 6]. Мало кто в Европе хочет быть периферийной страной, если под границей понимать разделительную линию, чреватую в лучшем случае неопределенностью, а в худшем — потенциальными конфликтами. В то же время налицо явное стремление некоторых государств использовать свое «стыковочное» положение для извлечения тех или иных выгод, что часто выражается в метафоре «моста», соединяющего партнеров друг с другом.

 Во-вторых, региональные пространства, формирующиеся у западных границ России, вносят существенный вклад в подготовку Европы к самым различным «сценариям», которые в ближайшее время могут быть реализованы:

 — в том случае, если вектор мировой политики будет направлен в сторону создания транснациональных регионов (с последующей конкуренцией между ними), давняя формула «Европа регионов» будет воплощена в жизнь в виде Балтийского и Нордического регионов, прообразы которых уже существуют;

 — при тенденции к усилению международно-политических позиций ЕС региональные инициативы типа «Северного измерения» будут реализовываться как программы Европейского cоюза, к чему есть все формальные предпосылки;

 — если у ЕС возникнет потребность оказания давления на Россию по тому или иному поводу, это может быть сделано в рамках «Восточного измерения»;

 — европейские трансрегиональные структуры также потенциально готовы инкорпорировать те территории России, которые в будущем могут пожелать более настойчиво дистанцироваться от Москвы. По крайней мере, в отношении них будет проводиться политика «открытых дверей», очерчивающая привлекательную альтернативу;

 — в рамках анализируемых проектов регионостроительства «окультурено» пространство для сетевого участия в нем негосударственных (sovereignty-free) акторов — от городов (концепции «новой Ганзы» и «треугольников роста») до некоммерческих организаций (экологических, правозащитных и др.).

Выводы для России

 Расширение зоны ЕС автоматически не только смещает внешние границы Евросоюза, но и делает их более протяженными и в известном смысле более проблемными. В основном это касается зон непосредственного соприкосновения новых членов ЕС с Россией, Украиной и Беларусью (в этом контексте название «Без границ», выбранное для специализированного польского журнала, освещающего проблемы европейской интеграции, кажется не совсем удачным).

 Что это означает для России? Взаимодействуя с Европой в различных ее проявлениях, Российская Федерация часто соприкасается с региональными пространствами, сконструированными в значительной степени для амортизации возможных трений между «своими» и «чужими», «нами» и «ими». В то же время эти региональные пространства выполняют важную роль «зондов», с помощью которых Европа проверяет серьезность наших намерений и их обеспеченность политической волей и ресурсами. Для России эти региональные пространства — неизбежные зоны соприкосновения с Европой, игнорировать или миновать которые невозможно, да и не нужно, поскольку в каждом из них скрыт значительный и далеко не полностью использованный потенциал.

 Россия, не имея в ближайшем будущем реальных шансов стать частью «Большой Европы», тем не менее, может позволить себе альтернативу — участие в строительстве европейских трансграничных пространств. Они пока находятся лишь в самой начальной стадии своего формирования (что соответствует англоязычному понятию «region-in-the-making»). В силу этого Россия имеет шанс повлиять на процесс, развивающийся одновременно в нескольких плоскостях, в том числе в ходе публичных дебатов, конференций, неформального обмена мнениями, то есть в тех сферах, где никто не может претендовать на интеллектуальную гегемонию. Однако, к сожалению, именно там, где открываются реальные возможности сделать российскую позицию частью широкого обсуждения, голосов из России почти не слышно.

 Российским политическим кругам следует осознать то обстоятельство, что место России в Европе будет зависеть от способности к интеграции, а не от военного потенциала, который может быть использован за пределами страны. Кроме того, нам давно пора свыкнуться с тем, что все наши западные соседи находятся на стадии усиления своего влияния в европейской политике. Можно полностью согласиться с Д. Трениным, считающим, что у России есть шанс стать частью «Большой Европы», но при условии долгосрочных усилий на основе осознанной стратегии «креативного приспособления». В рамках этой стратегии важнейшую роль должен сыграть сам факт участия как страны в целом, так и ее отдельных акторов, в формировании того, что можно назвать «потоками», определяющими контуры новых, пока еще слабо освоенных, конструируемых социально и интеллектуально «пространств».

 Россия двояко реагирует на вызовы «нового регионализма». Внутри страны эта реакция проявляется в попытках перегруппировать сложившийся территориальный порядок (сюда можно отнести и создание федеральных округов, и дискуссии об укрупнении субъектов федерации, и предсказанную Центром стратегических исследований Приволжского федерального округа тенденцию к переходу от «административных» к «культурно-экономическим» регионам). Одновременно Россия пытается модифицировать свою систему внешних коммуникаций, особенно во взаимоотношениях с европейскими партнерами. Понятно, что в силу географических причин Российская Федерация слишком велика, чтобы полностью интегрироваться в любую из трансрегиональных организаций, формирующихся вблизи ее границ, но и быть в стороне она не может. Следовательно, остается один стратегический вариант — постепенно, шаг за шагом, сближаться с интересующими нас трансрегиональными структурами и «строить Европу внутри России». Но такой сценарий предполагает наличие у субнациональных властей нашей страны больших полномочий в принятии решений. Пока дипломатия, к сожалению, часто оказывается нечувствительной по отношению к субнациональным интересам и поэтому не в состоянии ни отразить, ни сформулировать, ни тем более защитить особые позиции отдельных региональных субъектов в процессах современной трансрегиональной интеграции. Поскольку несколько субъектов РФ имеют прямое касательство к процессам, протекающим в зоне непосредственного соприкосновения с европейской интеграцией, приоритетной задачей становится обнаружение такого механизма, который адекватно отражал бы запросы и потребности этих регионов.

 Статья написана при финансовой и организационной поддержке Фонда им. Королевы Ядвиги Ягеллонского университета (г. Краков), стипендиатом которого автор был в мае–июне 2003 г.

 ПРИМЕЧАНИЯ
  2001. Новая центро-периферийная конфигурация постсоветского пространства // Процессы интеграции на постсоветском пространстве: тенденции и противоречия. М.: ИМЭПИ РАН.
  Моделирование Европы в логике Роккана: http://www. *****/fulltext/1995/1/4.htm.
  Почему модель еврорегионов неконструктивна? http://www. edc. *****/conf2001/Reut. html.
 Anderson J., O’Dows L., Wilson T. 2002. Why Study Borders Now? // «Regional and Federalist Studies», vol. 12, № 4.
 Antonisch M. 2002. Regionalization as a Way for Northern «Small» Nations to be Heard in the New EU // The New North of Europe. Helsinki: UPI Policy Memos.
 Asmus R. 1997. American Views on Security and Cooperation in the Baltic Sea Region // Towards an Inclusive Security Structure in the Baltic Sea Region. 2nd Annual Stockholm Conference on Baltic Sea Security and Cooperation. J. Kuzich, A. Fahraeus. Stockholm: Embassy of the USA, Swedish Institute of International Affairs, SIPRI.
 Batt J. 2001. Transcarpathia: Peripheral Region at the Centre of Europe. ESRC, «One Europe or Several» Programme. Working Paper 27/01.
 Bort E., Evans N. working Europe: Understanding the Union from Below // Networking Europe. Essays on Regionalism and Social Democracy. E. Bort, N. Evans. Liverpool: University Press.
 Browning C. ing Home or Moving Home? Westernising Narratives in Finnish Foreign Policy and the Re-interpretation of Past Identities. Helsinki. UPI, Working Paper 16.
 Browning C., Joenniemi P. 2003. Contending Discourses of Marginality: the Case of Kaliningrad. Copenhagen: Institute for International Relations and Human Rights.
 Catellani N. 2003. The EU’s Northern Dimension After the Enlargement // Beyond Enlargement: the New Members and New Frontiers of the Enlarged European Union. E. Barbe, E. Johansson-Nogues. Barcelona: Institut Universitari d’Estudis Europeus.
 Euroregiony na granicach Polski. 2001. Wroclaw: Urzad Statystyczny.
 Joenniemi P. 2002. Can Europe be Told from the North? Tapping into the EU’s Northern Dimension. COPRI Working Paper 12.
 Johansson E. 2002. The Distant Neighbors — EU, Middle East, North Africa and the Euro-Mediterranean Partnership. Barcelona: Institut Universitari d’Estudis Europeus. Working Paper 37.
 Jorgensen B. 1998. Building European Cross-border Co-operation Structures. Institute of Political Science, University of Copenhagen.
 Ham P. 2000. Testing Cooperative Security in Europe’s New North: American Perspectives and Policies // Russia and the US in Northern European Security. Helsinki. UPI, № 5.
 Heininen L. 2003. Northern Dimension in EU-Russian Co-operation, the Finnish Perspective. Paper presented at the Koli Border Forum, University of Joensuu, May 17–19.
 Heininen L., Kakonen J. 1998. Introduction // The New North Europe. Perspectives on Northern Dimension.
L. Heininen, J. Kakonen. Tampere Peace Research Institute. Research Report № 80.
 Laitinen K. 2001. Reflecting the Security Border in the Post-Cold War Context // «International Journal of Peace Studies», vol. 6, № 2.
 Minghi J. 1991. From Conflict to Harmony in Border Landscapes // The Geography of Border Landscapes.
*****mley, J. Minghi. L.; N. Y.: Routledge.
 Mobilization, Center-Periphery Structures and Nation-Building. A Volume in Commemoration of Stein Rokkan. 1981. P. Torsvik. Bergen; Oslo; Tromsen: Universitetsforlaget.
 Nesadurai H. 2002. Globalization and Economic Regionalism: A Survey and Critique of the Literature. Warwick University. CSRG Working Paper 108/02.
 Newhouse J. 1998. Europe’s Rising Regionalism // A New Europe? A «Foreign Affairs» Reader. N. Y.: Council on Foreign Relations.
 Parker N. 2000. Integrated Europe and its «Margins»: Action and Reactions // Margins in European Integration. N. Parker, B. Armstrong. Macmillan Press and St. Martin’s Press.
 Parker N. Differentiating, Collaborating, Outdoing: Nordic Identity as a Response to the Pull of Europe: http://www. surrey. ac. uk/LIS/MNP/.
 Prosperini P. 2003. The Effects of Enlargement in the Mediterranean. Possible Consequences for the Barcelona Process // Beyond Enlargement: the New Members and New Frontiers of the Enlarged European Union. E. Barbe, E. Johansson-Nogues. Barcelona: Institut Universitari d’Estudis Europeus.
 Stefanowicz J. 1995. One
or Two Europes? // After Communism. A Multidisciplinary Approach to Radical Social Change. E. Wnuk-Lipinski. Warsaw: Institute of Political Studies, Polish Academy of Sciences.
 Stolarczyk M. 2002. Bezpieczenstwo Polski i Europy Srodkowej u progu XXI wieku // Stosunki miedzynarodowy w Europie na przelomie XX i XXI wieku. Katowice: Wydawnictwo Uniwesytetu Slaskiego.
 Zieba R. 2001. Instytucjonalizacja bezpeczenstwa Europejskiego. Warszawa: Scholar.