Распятие

12. (29.) Распятие

Четверо крепких мужчин, похожих на иудеев, да ещё на таких, которые более достойны креста, чем арестанты – скорей всего, они были из одной категории с бичевавшими Господа – выскочили к месту казни. на них были короткие туники без рукавов, а в руках они держали гвозди, молотки, веревки, которые, поддразнивая, они показали трём смертникам. Толпа ревёт в жестокой радости.

Сотник подаёт Иисусу амфору с обезболивающим напитком: вино с миррой. Но Иисус не принимает её. Зато два разбойника пьют много, а потом отставляют пустую амфору за лежащим сбоку камнем.

Приказано раздеться. Двое преступников делают это без тени стыда, даже делают непристойные жесты, особенно в направлении белой группы священников, которые осторожно заняли места поближе. К священникам присоединилось два или три фарисея и несколько других важных лиц, которых лютая ненависть теперь сделала друзьями. Вижу также знакомых книжников.

Палачи подают приговорённым три тряпки, чтобы те повязали себе бёдра. Разбойники делают это, страшно матерясь. Но Иисус, который разделся медленней из-за того, что болели раны, отказался взять. Он, видимо, надеялся, что Ему оставят те короткие штанишки, которые были на Нём даже в момент бичевания. Но когда Ему велено было их снять, Он протянул руку за этим отвергнутым тряпьём, желая укрыться хотя бы им. Он абсолютно обнажён, вплоть до того, что вынужден просить у злодеев тряпку.

Мария, увидев это, быстро стянула со своей головы длинную тонкую белую шаль, которой была покрыта под тёмной накидкой, и которая была влажна от Её слёз. Она подала её Иоанну, чтобы тот передал через Лонгина Иисусу. Сотник охотно взял Материнский платок и подал его Сыну. Иисус повернулся задом к народу, обнаружив свою окровавленную израненную спину, и, узнав шаль Марии, несколько раз со всем старанием обернул ее вокруг бёдер, чтобы потом она не сползла. И на эту ткань, до сих пор смоченную только слезами, упали первые капли крови, потому что многие раны снова открылись от этих движений и наклонов.

Теперь Иисус повернулся лицом, и стало видно, что Его грудь, руки и ноги тоже сплошь изранены бичами. Колени, разбитые множеством падений, почернели от кровоподтёков и покрыты широкими кровавыми ранами, особенно правое колено.

Толпа издевается над Иисусом, крича:

- О, прекраснейший из сынов человеческих! Дочери иерусалимские Тебя обожают…

А потом тоном псалмов распевают:

- Милый мой, белоснежный и румяный, единственный среди тысячи. Голова его – чистое золото, а кудри его волос, как ветви пальм. Очи его как голубки. Щёки его, как травы бальзамические. Как лилии его губы, источающие чистейшее миро. Руки его как из золота, украшенного сапфирами. Ноги его – колонны из белого мрамора, опирающиеся на золотые подножия. Стан его высокий как Ливан, стройный словно кедр. Уста его сладки и весь он желанен…

И смеялись над ним, и орали:

- Прокажённый! Ты что, отступил от Бога, что Он Тебя так наказал? О, о! Ты - совершенство! Ты разве Божий Сын? О, нет, Ты сатанинское отродье! Но он могуч и силён, а Ты? Ты всего лишь нищий оборванец!..

Разбойники уже привязаны к своим крестам и помещены по обе стороны от Спасителя. Они кричат и ругаются, особенно когда их спускают вниз и, доставляя им боль, перетягивают запястья верёвками. Тогда их ругательства в адрес всех стали просто адскими.

Пришла очередь Иисуса. Он тихо ложится на крест. Те двое так метались, что на помощь четырём палачам пришли ещё и солдаты. Они должны были держать их, так как те брыкали ногами палачей, привязывавших им руки. Но для Иисуса не нужно было никакой помощи. Он был покорен и лёг там, где Ему велели. Он протянул руки, как Ему сказали, вытянул ноги. Он беспокоился только о том, чтобы его хорошо прикрывала шаль. И вот его длинное стройное белое тело лежит на тёмном дереве и каменистой земле. Двое палачей садятся ему на грудь, чтобы не двигался. Сколько же боли и удушья, должно быть, доставила ещё и эта тяжесть… Третий палач берёт Его правую руку и держит ее выше локтя и за ладонь. И тогда четвёртый, держа в руке длинный заострённый гвоздь с большой круглой шляпкой, проверяет, совпадает ли приготовленное отверстие в дереве с указанным на руке местом. Итак, он вдавливает острый конец в руку над ладонью, поднимает молот и наносит первый удар. Глаза Иисуса были закрыты; от боли Он вскрикнул и открыл их, полные слёз. Гвоздь порвал связки, мышцы, нервы.

На крик Сына Мария ответила вскриком, похожим на вскрик убиваемого ягнёнка. Она согнулась как надломленная, схватившись руками за голову.

Иисус, чтобы поберечь Мать, больше ни разу не крикнул. Стук железа о железо, а также о живое тело Божьего Сына, был громким и ритмичным.

Правая рука уже прибита. принялись за левую. Но тут дыра не подходит к месту на руке. Тогда берут верёвку и привязывают её к левой ладони, а затем тянут вплоть до того, что вывихивают сустав, разрывая связки и мышцы, раздирая кожу, и без того подранную узлами верёвки. Правая рука от натяжения тоже пострадала, поскольку рана у гвоздя разорвалась шире. Но вопреки всем усилиям распинавшие не смогли достаточно притянуть левую руку. И тогда прибили её там, где смогли, то есть, посередине ладони между пальцами. Здесь гвоздь вошёл легче, но причинил больше боли, так как пробил главные нервы так, что пальцы руки омертвели, в то время как пальцы правой руки дрожали и крючились, так как в них была жизнь.

Иисус больше не кричал, только глухо застонал сквозь крепко стиснутые губы. Только слёзы текли с древа креста прямо на землю.[1]

Теперь пришла очередь ног. За два метра до окончания креста был вбит маленький клин, которого едва хватало, чтобы опереть одну ступню. К нему подтянули ноги, чтобы проверить, в нужном ли месте он прибит. Всё-таки он находился слишком низко, ноги не доставали, и несчастного Мученика стали тянуть, схватив за щиколотки. Шершавое дерево скребло по ранам, сдвинуло венец, который, покосившись, снова вырвал часть волос. Он мог упасть, поэтому один из палачей ударом снова всадил его на голову…

Теперь те, кто сидел на груди Иисуса, встали, чтобы пересесть Ему на колени, так как Иисус невольно отдёрнул ноги, увидев блестящий на солнце очень длинный гвоздь, вдвое длиннее и шире тех, которыми прибили руки.

Очень тяжелы были те, кто сидел у Него на ободранных коленях давил на несчастные израненные голени, в то время как двое других справлялись со сложнейшей операцией: прибивая одним гвоздём сразу обе ноги. И хотя они крепко держали ноги за щиколотки и пальцы, прижимая их к тому клину, нижняя ступня высунулась из-за вздрагиваний гвоздя, и его пришлось вынуть. Потому что, когда он вошёл в мягкие ткани, затупился, уже пробив правую ногу, и теперь его нужно было подвинуть на середину.[2] И они вбивали, вбивали, вбивали… Раздавался страшный звон ударов молота по шляпке гвоздя. Вся Голгофа навострила уши, чтобы радоваться этому…

С каждым ударом Мария пригибалась всё ниже, как будто молот ударял по Ней. К страшному звуку железа примешивался тихий стон голубки – сдавленный возглас Марии.

Распятие – это жуткая вещь. По боли оно близко к бичеванию, но для наблюдающего оно более страшно, ибо тут в живое тело проникает гвоздь. Но зато оно короче чем бичевание, которое доводит до изнеможения своей продолжительностью.

Теперь крест подтянули к выкопанному отверстию, подвергая несчастного Распятого сотрясениям, так как земля была неровной. Стали поднимать крест, но дважды он не поддавался палачам и неожиданно падал; второй раз он упал на своё правое плечо, доставив Иисусу огромное страдание, встряхнув все Его израненные члены. Наконец крест опущен в яму, но прежде чем его укрепили землёй и камнями, он шатался во все стороны, приводя к постоянной смене положения измученного тела, висящего на трёх гвоздях. Это страдание должно было быть ужасно. Когда тело всей своей тяжестью перевешивалось вперёд и вниз, раны от гвоздей расширялись, особенно на левой руке, и на ногах, кровь также хлестала сильней. Она стекала по пальцам ног на землю, а частично текла по древесине креста. С рук кровь течет к локтям, так как раны оказались выше, затем к подмышкам и по рёбрам до пояса. Пока неукреплённый крест раскачивался, корона тоже сменила положение а удар затылком о крест привёл к тому, что верхнюю часть шеи впился огромный комок сплетшихся шипов, которым заканчивалась корона. Наконец венец снова занял своё место на голове, оцарапав и жестоко поранив её.

Наконец-то крест укреплён и осталась только мука висения. Подняты также и разбойники, но они сразу правильно, в вертикальной позиции. Они завопили, как будто кто-то заживо сдирал с них кожу, из-за того, что верёвка сдавила им запястья, и ладони почернели, а жилы натянулись как струны. Иисус молчал. А толпа не утихла, но начала снова жутко кричать.

Теперь на вершине Голгофы есть свой трофей вместе со своим почётным караулом. На более высоком месте стоит крест Иисуса, а ниже – два другие. Полсотни солдат с оружием при ноге стоят вокруг вершины. В этом кругу пятеро вооружённых играют в кости за одежду Казнённого. Справа от креста Иисуса выпрямившись стоит Лонгин. Он выглядит как почётный гвардеец Мученика Царя. Другие пол центурии отдыхают, готовые к срочным распоряжениям. Солдаты равнодушны ко всему, только изредка кто-нибудь бросит взгляд на распятых. Лонгин же внимательно следит за всем происходящим и мысленно осуждает. Он сравнивает распятых, весь облик Иисуса и зрителей. Чтобы лучше видеть, он рукой заслоняет глаза от солнца. По сути своей солнце сегодня какое-то странное: оно приобретает всё более красный цвет, будто жаркая луна. Затем эту луну гасит какая-то чёрная туча, которая быстро движется по небу, пока не скрывается за горами… Тогда открывается настолько палящее солнце, что на него невозможно смотреть.

Озираясь, Лонгин увидел Марию, стоящую у основания вершины со скорбным лицом обращённым к Сыну. Он позвал одного из солдат, сказав ему:

- Если Мать вместе с сыном хочет подойти к кресту, приведи их сюда.

Мария с Иоанном, принятым за «сына», приходит под крест сквозь кордон солдат, но встаёт немного сбоку, чтобы видеть Сына и быть видной Иисусу. Толпа осыпает Её оскорблениями, но не реагирует на это, но болезненной улыбкой пытается подбодрить Сына. Но всей силой воли Ей не удаётся сдержать слёз, набегающих на глаза.

Толпа, начиная от священников, фарисеев, саддукеев, иродиан и им подобных, устроила себе прогулку, прохаживаясь по верхней части горы в ту и в другую сторону. Проходя по крестом, они швыряют ругательства в адрес Умирающего. Всю подлость, жестокость, ненависть и безумие, на какое только способен человек, проявили эти адские языки. Наиболее усердны были служители храма и фарисеи.[3] Наконец, кто-то воскликнул, повернувшись в сторону женщин:

- А где Лазарь?

Те, испугавшись, отбежали к пастухам. Только Магдалина смело закричала:

- Идите, идите к нашему дворцу, там вас ждёт римское войско и пятьсот вооружённых людей, которые заколют вас как старых козлов в пищу для рабов!..

- Бесстыжая, как ты разговариваешь со священниками?

- Проклятые святотатцы, держитесь! Вижу у вас за спинами языки адского пламени.

Магдалина сказала это таким уверенным тоном, что испуганные они оглянулись, но вместо пламени почувствовали на своих спинах острия римских копий, потому что Лонгин отдал приказ, и до сих отдыхавшее войско бросилось колоть всех, кто попался под руку. Люди с воплями разбегались, а центурия встала и заслонила доступ на верхушку горы. Иудеи ругались, но Рим был сильнее. Тогда Магдалина укрылась среди женщин.

Разбойник слева продолжал бросать оскорбления и выкрикивал:

- Спаси Себя и нас, если хочешь, чтобы Тебе поверили! Бога нет, есть только я! Да здравствую «я», это и есть царь и бог!

Неподалёку от второго стояла Мария, он посмотрел на Неё и воскликнул:

- Заткнись! Ты не боишься Бога, хоть уже наказан? Зачем оскорбляешь Его? Он ничего плохого не сделал, а страдает больше нас…

Иисус продолжал молчать… После стольких мук, весь обвисший Он ищет себе какого-то облегчения; Он старается дать облегчение ногам, перенося тяжесть на руки. Он это делает наверно для того, чтобы усмирить дрожь в мышцах, появляющуюся от судороги ног. Но та же самая дрожь охватывает слишком напряжённые руки. Кровь, вытекающая через раны от гвоздей, уже не доходит до пальцев, и руки деревенеют. Особенно на левой руке пальцы уже мертвы и согнуты к ладони.

Пальцы ног тоже крючатся. Особенно большие пальцы, у которых нерв меньше пострадал, поднимаются, опускаются, отодвигаются от остальных. Пытаясь облегчить руки и ноги, туловище инстинктивно вздымается, но это лишь добавляет страданий. Поскольку это Тело было идеально по форме – широкий мощный торс – то теперь, распятое на кресте оно стало ещё шире, возможно, ещё из-за отёка лёгких. Хотя весь живот помогает почти парализованной диафрагме, дышать становится всё трудней. Каждую минуту кровь прибывает в лёгкие и растёт удушье, что видно по синеющим воспалённым губам и по набухшим венам на шее; уже и щеки, и уши, лоб приобретают красно-фиолетовый цвет. Бескровный нос заострился, под глазами круги. Много крови пролито от тернового венца.

Под дугой рёбер с левого боку видно, как бурно и неритмично бьётся сердце; диафрагма вздрагивает, максимально натягивая кожу, насколько она ещё может натягиваться на этом несчастном израненном умирающем Теле. Весь облик уже выглядит примерно так, как мы его видим на снимках Туринской Плащаницы: с носом искривлённым и опухшим с одной стороны, с почти закрытым из-за отёка правым глазом. Губы приоткрыты, на верхней губе запекшаяся рана.

Должно быть, Иисуса мучает страшная жажда из-за воспаления, потери крови и жары. Машинальным движением Он сглатывает капли Своего пота и слёз, и даже языком собирает кровь, стекающую со лба на усы… Терновый венец мешает Ему опереть голову о крест, когда Он хочет облегчить ноги и повиснуть на руках. Предплечья полностью выгибаются вперёд, а бёдра не достают до поверхности креста из-за бессилия, и так всё тело провисает вперёд.

Выгнанные с вершины, иудеи не перестают издеваться над Иисусом, в чём им помогает один из распятых разбойников. Другой же, всё чаще поглядывая на Марию, плачет и напоминает другого. Затем он говорит:

- Молчи! Помни, что тебя родила женщина. и подумай, сколько наши плакали из-зи своих сыновей. У них были слёзы стыда… ведь мы были преступниками. Наших матерей уже нет. Если бы я мог, я попросил бы прощения… Но возможно ли это? Она была святая… Боль, что я ей доставил, убила её… Я грешник. Кто меня простит? Мать, ради твоего умирающего Сына, помолись за меня!

Мгновение Мария смотрела на него ласковым взглядом.

Дисмас[4] плачет всё горше, что вызывает волну новых конвульсий. В это мгновение первый раз Спаситель подаёт голос:

- Отче, прости им, ибо не ведают, что творят.

Услышав эти слова, Дисмас отваживается обратиться к Христу:

- господи, вспомни обо мне, когда будешь в царстве Твоём… Я заслужил моё страдание, дай мне мир и милосердие по ту сторону жизни. Я слышал однажды, как Ты говорил, но тогда не принял Твоих слов. Я сейчас каюсь в моих грехах, о Сын Всевышнего. Я верю в тебя, в Твою силу, в Твоё милосердие. Христе, прости меня во имя Твоей Матери и Твоего Всевышнего Отца!

Иисус обернулся к нему, взглянул с милосердием и сказал с улыбкой, всё ещё прекрасной на исстрадавшихся губах:

- Говорю тебе, сегодня будешь со Мной в раю!

Полный радости Дисмас, не помня других молитв, повторял только:

- Иисус Назорей, Царь иудейский, помилуй меня. Иисус Назорей, Царь иудейский, я уповаю на Тебя. Иисус Назорей, Царь иудейский, в верю, что Ты – Бог!

Небо становится всё темнее. Собираются всё более густые оловянно-зеленоватые тучи, заслоняя друг друга в зависимости от порывов ветра, который пробегает по небу, падает вниз и снова возносится. Но воздух ещё более напряжён, когда ветер стихает, чем когда он свистит резко и порывисто. Резкий свет становится каким-то зеленоватым, а лица приобретают какие-то странные очертания. Солдаты в потемневших от этого света шлемах выглядят как мертвые истуканы. Евреи, преимущественно темноволосые, теперь похожи на утопленников с землистыми лицами.

Иисус мертвецки бледен. Голова Его спадает на грудь. Он полностью обессилен. Он весь дрожит, несмотря на сжигающую горячку. В этой слабости из глубины сердца Он шепчет: «Мама! Мама!» Его шёпот тих как дыхание, которое не удержать. А Мария каждый раз вытягивает к нему руки, как бы пытаясь поддержать Его.

Многих людей беспокоят перемены в атмосфере. Даже солдаты обращают внимание на небо и на сто-то тёмное в форме стожка, напоминающее морскую трубу. Он поднимается, поднимается, и кажется, рождает всё более тёмные тучи, словно вулкан, изрыгающий дым и лаву.

В этом меркнущем, нагоняющим страх, свете Иисус дал Марии Иоанна, а Иоанну – Марию. Он наклонил голову, поскольку Мать стояла к кресту ближе, и сказал:

- Женщина, это Твой Сын! Сын, вот твоя Мать!

После этих слов Сына Мать ещё больше потрясена. В своём завещании Он отдал Ей только человека! Он из любви к Человеку лишил Её Бого-Человека, родившегося от Неё! Бедная Мать старается явно не плакать, но не может удержать слёз… Слёзы текут, хоть губами Она силится улыбнуться Иисусу, чтобы поддержать Его.

Мука всё возрастает, а света всё меньше. В этом свете как из морской глубины из-за иудеев выныривают Никодим и Иосиф.

- Расступитесь! – кричат они.

- Нельзя! Чего надо? – спрашивают солдаты.

- Пройти, потому что мы – друзья Христа.

Священники поворачиваются к ним с возмущением:

- Кто тут смеет заявлять, что он – друг бунтовщика?

Иосиф отважно отвечает:

- Как благородный член Большого Совета, Иосиф из Арифамеи Старший, а со мной Никодим, иудейский начальник.

- Кто встаёт на сторону бунтовщика, тот сам бунтовщик.

- А кто с убийцами, тот сам убийца, Елиазар. Я жил праведно, а теперь стар и близок к смерти, поэтому не хочу стать неправедным сейчас, когда приближается небо, а с ним и Вечный Судья.

- Ты что, Никодим? Не могу поверить!

- Потому что Израиль так низко упал, что не может узнать Бога.

- Мне всё это отвратительно!

- Отодвиньтесь и дайте пройти! Я хочу только этого.

- Чтобы оскверниться ещё больше?

- Если я возле тебя не осквернился, то меня уже ничто не осквернит. Солдат, вот мой пропуск, - подал он восковую табличку римлянину.

Десятник посмотрел и сказал:

- Пропустить обоих.

Иосиф и Никодим приблизились к пастухам. Не знаю, увидел ли их Иисус в такой темноте, да ещё с замутнённым агонией зрением. Но они плакали, не обращая внимания на людей, хотя евреи оскорбляли их.

Страдания Иисуса всё возрастали. На теле проявились первые признаки агонии, и каждый выкрик толпы их увеличивал. Отмирание жил и нервов, начавшись от конечностей, теперь достигло туловища, всё более затрудняя дыхание, ослабляя движения диафрагмы, заставляя замирать сердце. Лицо Иисуса то краснело, то покрывалось зелёной бледностью умирающего от потери крови. Губы шевелились с огромным трудом из-за того, что мышцы головы и шеи обессилели от многократных попыток приподнять всё тело, опирающееся на перекладину креста, и теперь судорога сводила челюсти. Горло, набухшее от сдавленных шейных сосудов, наверняка болело, опухоль перешла на язык, который стал непослушен и малоподвижен. Позвоночник всякий раз всё больше прогибался вперёд, потому что все члены тела становились тяжелее за счёт омертвевших.

В нарастающем мраке видеть это можно лишь стоя прямо под крестом.

В какой-то момент Иисус весь отклоняется вперёд как умерший и перестаёт дышать. Голова Его неподвижно свисает, всё Его тело сгибается и создаёт угол с руками наверху.

-Умер! – крикнула Мария.

Этот трагичный крик растворился в тёмном воздухе. Иисус действительно выглядел как мёртвый. Но Иудеи тут же бросили камни и, похоже, попали в голову, ибо целились вверх. Иисус застонал и начал с трудом дышать. Голова Его двинулась вправо, ища положения, в котором бы меньше мучилась, но не нашла. С огромным усилием, опираясь ещё раз на измученные ноги, единственно усилием Своей воли, лишь им одним, Иисус выпрямился, как будто был здоров. Он поднял лицо, глядя открытыми, несмотря на опухоль, глазами на стоящих у Его ног, на далёкий город, в тёмное небо, на котором погас последний просвет. И в это небо – закрытое, мёртвое, мрачное, похожее на громадную тёмную плиту – Иисус возопил громким голосом, силой воли побеждая препятствия окаменелых скул, набухшего языка и распухшего горла:

- Элои, Элои, лема саватхани! – Боже Мой, Боже Мой, почему Ты оставил Меня?

Он должен был чувствовать Себя совершенно оставленным Небом, если огласил таким голосом, что Отец оставил Его.

Опять накатились волны отчаянья и боли, которые так измучили Его в Гефсимании. Набежали волны грехов всего мира, чтобы утопить невинного страдальца и погрузить его в горечь. Несмотря ни на что вернулось чувство, распинающее сильнее самого распятия, чувство, которое больнее любой пытки – что Бог Его оставил, и что молитва до Него уже не доходит… Это была последняя скорбь, которая приблизила смерть, так как выдавила последние капли крови, порвав последние волокна в сердце, ибо завершила то, что начало первое переживание оставленности, - смерть. Это то, из-за чего прежде всего умер мой Иисус. О Боже, как же Ты испытал Его ради нас!

Темнота всё сгущалась. Иерусалима уже не видно. Даже склоны Голгофы как будто исчезли. Видна лишь вершина, как будто тьма выпятила её, чтобы она могла принять единственный, оставшийся на подсвечнике огонь – Божью Добычу, чтобы видели её все – и любовь и ненависть.

И послышался жалобный голос Иисуса: «Жажду!»

По сути ветер, который дул, мог высушить даже здорового. Долгий порывистый ветер, полный пыли, холодный, пугающий. Какое же мучение он своим веянием доставил лёгким и ноздрям Иисуса… Всем Его измученным и израненным членам. Но всё так сошлось, чтобы терзать Божественного Мученика. Один из солдат подошёл к сосуду, в котором помощники палача смешали желчь и уксус, чтобы своей горечью способствовала выделению слюны у казнимых. он взял губку, смоченную в жидкости, вдел е на приготовленную для этого твёрдую хворостину и подал Умирающему. Иисус жадно повернулся к этой губке, как изголодавшийся младенец к материнской груди, но почувствовал горький напиток и неохотно отвернул голову. Наверно Он просил свои пересохшие губы потерпеть.

Теперь вся тяжесть тела оперлась на ноги, выгибая фигуру вперёд; раны растянулись, доставляя ужасную боль. Я не вижу больше никакого движения, которое в этом страдании могло бы помочь. Всё тело от бёдер и ниже отделяется от древа креста и так застывает. Голова так тяжело свисает, что шея кажется сломанной в трёх местах. Дыхание становится всё медленней, но не прерывается, хоть и хрипит. Время от времени тяжёлый кашель оставляет на губах розоватую пену. Всё большими становятся промежутки между вздохами. Мышцы живота не двигаются, только грудная клетка ещё делает тяжёлые, измученные движения. Всё явственней становится паралич лёгких.

Слышен слабеющий зов: «Мама!»

И несчастная мать отвечает:

- Да, Моё сокровище, я здесь!

- Иисус шепчет:

- Мама, Ты где? Я уже не вижу Тебя! Ты что, оставила Меня?..

Это не слова, а только шёпот, слышимый скорее сердцем, чем ухом…

Мария говорит:

- Нет, нет, Сынок! Я Тебя не оставлю. Дорогой Мой, Ты слышишь? Мама здесь, Она здесь, только мучается, что не может быть вместе с Тобой!..

Это так горько, что Иоанн громко плачет. Иисус должен слышать это, но Он не реагирует. Думаю, смерть так близка, что Он говорит в полубреду, не понимая что… Не видя усилий Матери и любви возлюбленного ученика…

Лонгин, который до этого стоял в небрежной позе, сложив руки и переминаясь с ноги на ногу, теперь встал навытяжку, положив левую руку на меч, а правую опустив вниз, будто находился на ступенях императорского дворца. Он неподвижен, но по лицу видно, как трудно ему владеть собой и побороть переживание, только в глазах блестят слёзы. Другие солдаты, до сих пор игравшие в кости, тоже повставали, надели шлемы и стоят в молчании.

Молчание… И затем в абсолютном мраке отчётливо прозвучало:

- Свершилось!

И потом всё больше хрипов, всё реже вдохи…

Молчание… и вдруг полный нежности и горячей молитвы возглас:

- Отче, в руки твои предаю дух Мой!

Снова молчание. Хрипы почти исчезают, только лёгкое веяние выходит из рта и гортани. Наконец последний спазм Иисуса. Страшная конвульсивная судорога, которая будто хотела сорвать с креста тело, висящее на трёх гвоздях. Она пробегает по Нему трижды – от стоп до головы – по всем измученным нервам. Трижды неестественно вздымается живот, а затем он опадает совсем. при этом туловище перекручивается так сильно, что кожа на нём углубляется в напрягшиеся кости, снова приводя к разрыванию ран от бичевания. Потом Иисус резко ударяет головой – раз, второй, третий, - в дерево креста. В конвульсиях напрягаются все мышцы лица, сворачивая рот вправо. Он Широко открывает веки и двигает глазами. Всё тело напружинивается в дрожащую дугу (картина эта ужасающа!), а потом вырывается мощный крик, неожиданный для этого изувеченного тела. Тот мощный крик, о котором сказано в Евангелии, пронзает воздух. Это первый слог слова «Мама»…

И больше ничего.

Голова упала на грудь, тело свесилось вперёд. Кончилась дрожь, прекратилось дыхание. Он скончался…

На крик Убитого земля ответила ужасающим воем. Казалось, тысяча гигантских труб зазвучала разом, и после этого единого аккорда начались одиночные удары грома; молнии прошивали небо во всех направлениях и падали на город, на храм, на толпу… Думаю, были убитые, потому что молнии ударяли прямо в толпу. И молнии были единственным светом, позволяющим что-либо видеть.

А потом вдруг, когда ещё продолжались раскаты, задрожала земля и сорвалась воздушная труба – смерч. Землетрясение и смерч объединились вместе, чтобы отмерить апокалиптическое наказание безбожникам.

Вершина Голгофы раскачивалась и тряслась, как чашка в руке сумасшедшего. А эти «прыгающие» и «волнообразные» сотрясения так двигали крестами, что должны были вырвать их с места.

Лонгин, Иоанн и солдаты схватились как могли и за что могли, чтобы не упасть. Иоанн одной рукой ухватился за крест, а другой поддерживал Марию, которая целиком оперлась на него.

Разбойники на двух крестах кричали от страха. толпа кричала ещё громче и пыталась бежать. Одни падали на других, толкались, попадали в трещины, возникшие в земле, травмировались, неслись по склонам как ошалелые.

Трижды повторилось землетрясение и налетал ураган. А потом всё замерло, и наступила тишина будто мёртвого города. Только молнии без громов ещё рассекали небо и освещали картину убегающих во все стороны иудеев с руками в волосах или протянутыми вперёд или вознесёнными к небу, над которым поначалу насмехались, а теперь боялись его. Темноту смягчал проблеск света, который, дополненный тихими магнетическими вспышками, позволял видеть, что множество людей не встало с земли. Были ли они мертвы? Не знаю. Какой-то дом горит изнутри, и языки пламени вырываются вверх, создав красную точку в пепельно-зелёной атмосфере.

Мария отрывает голову от груди Иоанна и смотрит на Иисуса. Её полные слёз глаза не видят его в этой тьме, и она троекратно зовёт:

- Иисус! Иисус! Иисус!

Наконец в блеске молнии она видит Его неподвижным, безвольно свисающем к креста, с головой так свёрнутой вправо, что щекой касается плеча, а бородой ключицы. Она поняла. Вытянула дрожащие руки и зовёт:

- Сынок Мой! Сынок Мой! Сынок Мой!

А потом прислушивается… Уста Её открыты, будто пытается ими слышать. Глаза Она широко открыла, чтобы видеть… Она не может поверить, что Иисуса уже нет!

Иоанн тоже смотрит и слушает, а потом обнимает Мать, желая увести Её, и говорит:

- Он больше не мучается.

Мария зашаталась и наверняка бы упала, если бы Иоанн не поддержал Её. В это время прибежали женщины, потому что теперь им никто не препятствовал. Магдалина села под крестом, обняла осевшую, чуть не бесчувственную мать и они начали плакать все одновременно.

Из-за скалы появились Иосиф с Никодимом. Они подошли к Лонгину, требуя выдать им тело.

- Только Пилат может дать разрешение. Идите быстро, чтобы вас не опередили Евреи с требованием перебить ноги; я бы не хотел, чтобы его опозорили.

И они быстро ушли.

Тогда Лонгин подошёл ук Иоанну и тихо сказал ему что-то. Затем он взял у солдата широкое копьё, убедился, что женщины не обращают на него внимания, занятые Марией; он подошёл поближе к кресту и ударил Иисуса в бок снизу вверх, справа влево. Иоанн взглянул в последний момент.

- Дело сделано, дружище! – сказал Лонгин. Так-то лучше. Как рыцарь! А не ломанием костей… Это действительно был Праведник!

Из раны брызжет много воды и немного меньше крови, которая уже стыла.

Иосиф и Никодим спешат как могут. У подножья горы они встретили бегущего запыхавшегося Гамалиеля. Он был без плаща, с открытой головой, нарядная одежда вываляна в земле и подрана ветками. Руки он держал в поредевших седых волосах. Они заговорили, не останавливаясь:

- Гамалиель, это ты?

- А ты, Иосиф, оставляешь его?

- Я-то нет. А ты что тут делаешь? Да ещё в таком виде!..

- Страшные дела! Я был в храме. Знамение! Святилище нарушено! Пурпурная завеса висит порванная! А место Святая Святых обнажено! Мы прокляты! – всё это он сказал, продолжая бежать в сторону вершины. А те поспешили в своём направлении, а по пути встретили многих людей, выглядевших как одержимые. Они носились, выкрикивая всевозможные вещи. Иосиф потянул за рукав человека, бьющегося головой о стену:

- Что ты делаешь, Симон?

- Оставь меня! Все умерли и проклинаете меня…

- Он сошёл с ума! – махнул рукой Никодим.

В городе кто-то с сокрушением бил себя в грудь, кто-то в ужасе убегал от звука любого голоса. Один из фарисеев воззвал к Никодиму:

- Не проклинай меня! Явилась мне моя мать и закричала: «Будь ты проклят навеки!»

Он упал на землю с воплем:

- Мне страшно!

И вот Иосиф и Никодим пришли к Пилату. В ожидании прокуратора они узнали там, что под действием землетрясения открылось много гробов, из них вышли скелеты, тут же обретая человеческий облик. Они обвиняли живых в богоубийстве и проклинали их. Вернувшись на Голгофу, они застали там Гамалиеля, который, лёжа крестом, умолял:

- Подай мне знак! Скажи, что Ты меня прощаешь!

Наконец какой-то солдат пошевелил его копьём и сказал:

- Встань и успокойся. Ничего теперь не выйдет, надо было раньше думать. Он уже мёртв. Я язычник, но говорю тебе, Тот, кого вы распяли, был действительно Сыном Божьим!

- Он умер? Оооо…

Гамалиель поднялся и попытался рассмотреть вершину горы. Он мало что увидел, но понял, что Иисус мёртв. Он увидел женщин вокруг Марии, плачущего Иоанна слева под крестом, а справа Лонгина, стоящего в торжественной позе. Тогда он упал на колени, вытянул руки и зарыдал. Он причитал:

- Значит, это был Ты, Ты! И теперь нам нет прощения… Мы навлекли на себя Твою Кровь… Кровь Твоя взывает к Небу, а Оно нас проклинает… Но Ты был Милосердием! Твоя Кровь может выпросить для нас милосердие. Окропи нас Ею! Ибо только Она может вымолить нам прощение! Оживи моё несчастное сердце, которое в плену формул. Исаия сказал: «Он взял на Себя грехи многих…» Возьми тогда и мои, Иисус Назорей!

Он встал, посмотрел на крест и, сгорбившись, ушёл. А на Голгофе царило молчание, прерываемое только плачем Марии.

Два разбойника молчали, охваченные ужасом.

Никодим и Иосиф сообщили, что у них есть разрешение от Пилата. Лонгин до этого послал конного гонца, чтобы узнать, что делать с распятыми разбойниками. И теперь пришёл приказ добить их мечом. Тогда позвали тех четверых палачей, укрывавшихся за скалой. Дисмас принял приговор без сопротивления и после того, как ему перебили колени и нанесли удар в сердце, умер с именем Иисуса на устах. Зато второй разбойник закончил жизнь ужасно ругаясь.

Тогда Иосиф и Иоанн скинули плащи и взошли по лестнице, чтобы снять Тело. Они отказались от помощи четырёх палачей. Мария при поддержке женщин встала возле креста. Солдаты, окончив своё задание, отправились прочь. Ладонь левой руки Иисуса уже свободна от гвоздя. Иоанн перекинул себе эту руку вокруг шеи так, что она свесилась у него за спиной, и полуобнял всё Тело. Женщины крепко держали лестницу. Когда ноги были уже свободны, Иоанн с усилием удерживал Тело своего Учителя.

Мария села под крестом, готовая принять Сына к Себе на колени. Трудно было вытащить гвоздь из правой руки, но наконец её освободили. Иоанн всё ещё держит под мышки Иисуса, голова которого лежит у него на плече. Никодим же с Иосифом осторожно стали сходить вниз, держа Его один за бёдра, а другой – под колени. Конечно, женщины следили, чтобы ни рука, ни нога не ударились ни обо что и не коснулись земли.

Мария ждала с разложенным на коленях плащом, чтобы принять этот драгоценный груз. И вот Он уже лежит на коленях Матери, которая правую руку подложила Ему под плечи, а левой приобняла Его спереди. Голова Иисуса покоится на Её предплечье. Она гладит её левой рукой, потом берёт пробитые руки и складывает их, целуя. Затем Она гладит Его щёки, целует глаза и рот, немного искривлённый вправо. Она хотела уложить Ему волосы, также как уложила склеенную кровью бороду, но наткнулась на шипы. Нужно было снять этот терновый венец, хотя это трудно было сделать одной только свободной рукой. И всё же Она никому не позволила это сделать, Сама осторожно сняла её, поправляя затем волосы, целуя каждую рану этой святой головы и плача над ней.

Она потянула конец длинной шали, которой опоясался Иисус, и старалась вытереть ею от крови и омыть слезами все Его раны, каждую целуя отдельно. И вот Её рука натыкается на рану в боку. Маленькая ладонь почти вошла в эту рану. Мария наклонилась и увидела открытый бок и сердце Своего Сына. Её показалось, что меч пробил Её собственное сердце. Она вскрикнула и согнулась над Сыном, как будто умерла Сама.

Окружающие старались помочь, поддержать, но также и забрать у Неё божественного Покойника, но Она запричитала:

- Где я положу Тебя, Сынок Мой?

В ответ на эти слова перед Ней склонился Иосиф:

- Госпожа, у меня есть гроб, новый и достойный кого-то великого. Я отдаю его Ему. Никодим уже принёс туда благовония от себя. Приближается вечер, так позволь же, святая Мать, совершить обряд.

Иоанн и женщины присоединились к этой просьбе. Наконец Мария поддалась и позволила забрать Тело Спасителя. Лишь, когда Его оборачивали саваном, просила:

- Делайте это осторожно!

Никодим с Иоанном взяли Тело за плечи, а Иосиф за колени, и святые останки, завёрнутые в саван, уложили на плащи, которые теперь служили носилками. Марию повели Магдалина и Мария Алфеева, остальные пошли за ними, неся гвозди, верёвки, венец, губку и хворостину; и так вместе пришли ко гробу.

На Голгофе остались три креста: один пустой, и два – с мёртвыми разбойниками.

Гроб Иосифа. Невыносимая скорбь Марии.

Я присутствовала, Когда Тело Нашего Господа клали в гроб.

Небольшая процессия сошла с Голгофы к гробу Иосифа из Арифамеи, выдолбленного у подножья этой горы в известковой скале. Это грот находился в цветущем саду. Он состоял из гробового помещения с нишами наподобие катакомб. Сейчас там пусто. Посреди прихожей стоит каменный стол, чтобы класть на него умершего и бальзамировать его. Кроме мужчин сюда вошла только Мария, так как для других просто не было места. Остальные женщины встали при входе. В углу, на чём-то вроде столика лежат ткани и благовония. Мария в свете факела со слезами берёт ые бедные истерзанные руки, целует их, выпрямляет пальцы, разглаживает разрывы ран, плачет над ними. Затем Она выпрямляет несчастные ноги, которые так уставали, ходя ради нас. Они чересчур пострадали на кресте, особенно левая, которая стала плоской, будто в ступне вовсе не было костей. Мария обихаживала всё Тело, холодное и окоченевшее. Она вернулась к голове, которая была наклонена и сильно свёрнута вправо. Она старалась закрыть Его веки и губы, искажённые и открытые. Она расправляла Его волосы, вчера ещё такие прекрасные, а сейчас все слипшиеся от крови. Она отделяла более длинные кудри и наматывала их себе на палец, чтобы вернуть им прежнюю форму.

Видно, как Он лежит на камне, обнажённый и застывший. Она прижала Его к Себе и начала баюкать как когда-то в гроте Рождества. Она замечает, что в открытой ране на боку отчётливо виден кончик сердца, а на нём сантиметра в полтора рана от копья. И Она громко вскрикнула, схватившись за собственное сердце.

Колеблющееся пламя факела освещает Её, и я вижу, как крупные слёзы бегут по Её бледному лицу.

- Идите, - говорит Она всем, - а я останусь здесь. Буду стоять на коленях перед Тем, Кто пришёл ко Мне с Неба и родился в лучах Света. А теперь здесь темно и холодно… Но я буду любить Тебя за всех, кто Тебя ненавидел, за весь этот мир возлюблю Тебя, Сын Мой. Только у Матери любовь к своему Сыну может быть велика как вся вселенная… Идите же, а я останусь. Придёте через три дня и выйдем вместе. Как же прекрасен будет мир в свете Твоего Воскресения, о, Иисусе![5]

Никодим и Иосиф начинают подготовку к погребению Тела. Они берут медный таз, губку, бинты, а также чистый саван. Видя это, Мария восклицает:

- Что вы собираетесь делать? Сейчас я вам Его не отдам! Однажды уже дала Его миру, но мир его не захотел. Вы говорите, что любите Его! А почему не защищали Его?! Считаете Его своим Учителем, но чему вы от Него научились? Не верите, что Он воскреснет? Зачем все эти приготовления? Потому что не верите, хотите Его бальзамировать…

Она плачет…

Никодим и Иосиф дают знак Магдалине и Иоанну, который пробует увести Мать в сторону. Она уже успокоилась и говорит:

- Делайте, что хотите, он всё равно воскреснет. Благословляю Тебя сейчас, Сынок Мой Драгоценный!..

Двое друзей приступили к делу. Они обмыли всё Тело губкой, потом помазали благовониями. Они покрыли Его мазями со всех сторон: сначала ноги, потом руки, а в конце голову. Эти мази, похоже, были клейкими, потому что вначале трудно было сложить руки вместе, а после бальзамирования они сложились сразу. Они тщательно обработали голову, обвязали её, чтобы закрылся рот. Положили чистый саван и аккуратно обернули им Иисуса. На лицо Ему положили отдельный плат. Затем саван обвили бинтами так, чтобы он плотно прилегал к Телу. Теперь на сером камне лежит только полотняный свёрток. Мария плачет ещё отчаянней.

Иисус сказал:

- Мучения продолжались до рассвета воскресения. Я во время Своих Страданий прошёл только одно искушение. Но у Марии их было больше. На Нее с яростью нападал сатана, но Она победила его. Марию постигло самое тяжкое искушение, искушение, охватывающее тело Матери, ударяющее в Сердце Матери, искушение духа Матери. Мир думает, что искупление исполнилось с Моим последним вздохом. Нет. Его дополнила Матерь, присоединяя к нему Свою утроенную муку во искупление тройной похотливости. Три дня она сражалась с сатаной, пытавшимся довести Ее до того, чтобы подорвать в Ней веру в Мое Воскресение. Только Мария неустанно верила в него. Ее вера была огромна… Она пережила скорбь, подобную Моей в Гефсимании. Мир не понимает этого. Но «те, кто в мире, но сами не от мира сего» - они это поймут. И тогда возлюбят Мать Скорбящую. Для этого Я дал вам Ее.

, 32, 33) Возвращение в Горницу.

Иосиф погасил один из факелов, всё обвел своим взглядом и приступил к закрыванию гроба. Придвинули ко входу огромный тяжелый камень. Длинные ветви куста вьющейся розы, растущего сверху от грота, теперь провисли до самого низа, будто хотели заглянуть внутрь и стать на стражу при Господе. Они будто плакали каплями крови, так как с них осыпались красные лепестки, засыпав тёмный гробовой камень.

Мария бросилась ко входу и умоляла отодвинуть камень, а нет, так оставить Ее здесь одну! Когда Ее предостерегли, что тут кто-то может надругаться над ней, ответила:

- Разве есть такое надругательство, какого я не испытала под крестом?

Она отвергла все просьбы и увещевания. Наконец Магдалина нашла повод, способный заставить скорбящую Мать подчиниться.

- Матерь, - сказала она. – Ты так сильна и крепка в вере. А что мы без Тебя? Ты ведь сейчас и наша Матерь и обязана вернуться к нам и пребывать с нами. Или ты хочешь, чтобы бедная Магдалина, которую с таким трудом Иисус вытянул, снова погибла?

- Ты права. Мне надо вернуться с вами… Я должна разыскать апостолов и вернуть им веру. Ну, так идёмте!

Она встала, и они пошли. Вся дорога была «перепахана» множеством людских ног, забросана камнями и разными тяжестями, даже частями одежды. Наконец, они дошли до дома. Напрасно женщины старались хоть немного подкрепить Марию, Она ничего не принимала. Чтобы отвлечь Ее мысли от страшного переживания, начали разговор о Воскресении.

- Думаю, Учитель пришлёт к нам ангела за новой чистой одеждой, - сказала Магдалина. – Моя любовь уже приготовила ее. Она у меня во дворце. Моя нянечка ее соткала. Я взяла для нее самый лучший лён. Плавтина покрасила ее в пурпуровый цвет, а Ноеми соткала нижнюю кайму. Я сделала пояс, мешочек и … , вышила жемчужинами Его Имя и украсила его своими поцелуями любви и посвящения. Я отдам ему эту одежду, позволишь, Мама?

- О, никогда не думала, что его так обнажат… - и снова начала плакать. – Родина дала Ему только гвозди, тернии, да уксус с желчью. И оскорбления, оскорбления, оскорбления… Но сейчас идите, ступайте, ступайте, ступайте себе, ибо даже ваш вид Мне причиняет боль…

Тогда все вышли и стали ждать за дверью, что будет дальше. Тем временем вернулся хозяин дома и принёс страшные новости: говорят, много людей погибло во время землетрясения, есть много раненых и многих арестовали… Пилат многих арестовал, значит, будут новые приговоры за бунты и выступления против Рима… Все женщины стали причитать, опасаясь за своих близких, но время от времени они заглядывали к Марии, которая всё это время стояла на коленях.

Вдруг громкий стук в дверь поднял всех на ноги. Первой подошла к двери Магдалина и спросила:

- Кто там?

- Это я, Ника. Откройте скорей, у меня есть кое-что для Матери.

Отперли, вошла Ника со служанкой и каким-то крепким мужчиной.

- Что? Что у тебя? – стали спрашивать ее с любопытством.

- Сначала я покажу это Матери. Я вытерла на Голгофе лицо Учителя, оно было всё в поту и крови, тот платок спрятала для себя на память, а видя настрой иудеев, вышла из толпы вместе с римлянками, чтобы никто не отобрал его. Когда земля затряслась, я вынула его, чтобы поцеловать, и увидела на нём Лик Спасителя…

- Ну-ка, покажи! Покажи!..

- Сначала идёмте к Матери.

Иоанн подошёл к двери.

- Это я, Мама. Ника принесла огромный дар, наверняка он Тебя утешит! Это ткань, которой Ника вытерла Лик Иисуса…

Вошла Ника и опустилась перед Марией на колени вместе со своим сокровищем. И вот скорбное Лицо Иисуса смотрит на Свою Мать и улыбается Ей…

Все с возгласом упали вокруг на колени. Ника не могла говорить. Она подала плат Матери, поцеловала край Ее одежды и вышла…

В тот день Всегда храбрая Магдалина отправилась в свой дворец за благовониями. Она вернулась, принеся разные масла и ладан. В городе никого не встретила.

- Солдаты наверно спят, а остальные боятся выходить. Иоанна вместе с Элизой, и Валерия тоже там. Она сразу сходила к Клавдии, у которой много ладана. Она принесёт его позже.

Иоанн стоит заплаканный, и Магдалина упрекает его:

- Перестань, наконец, плакать. Я верю. А ты?

- Я тоже верю…

- Плохо говоришь. Ещё недостаточно любишь. Когда бы любил Его всем своим существом, верил бы. Потому что любовь – это свет и голос. Даже смерти ты говоришь: я верю!...

Иоанн смотрит на неё с восхищением и говорит:

- Ну ты и сильная!

Снова слышен стук: это Валерия. Иоанн идёт открывать. Принесённая рабами на носилках, Валерия соскакивает с них и приветствует: «Salve!»

- Мир тебе, сестра, входи! – приглашает Иоанн.

- Я могу передать привет от Плавтины? И от Клавдии тоже. Можно увидеть Матерь?

Иоанн спрашивает Марию:

- Можно, Валерия войдёт?

- Я должна принимать каждого. Иисус призывал и язычников. Всех призывал. Но…

Он мёртв… Теперь Я должна принимать всех сама. Пусть войдёт.

Валерия в белом платье входит и отдаёт земной поклон. Она говорит:

- Госпожа, ты знаешь, кто мы. Мы первые искупленные из язычников. Твой Сын освятил нас. Сейчас Он уснул в мире. И мы хотим преподнести Победителю римские благовония.

- Пусть Бог благословит вас, дочери Моего Господа, и простите, что сегодня ничего больше сказать не могу.

- Не переживай о нас, Госпожа. Рим тоже способен понимать боль. Мы понимаем Тебя, Мать Скорбящая. Прощай!

- Мир тебе, Валерия. Передай Мое благословение Плавтине и всем.

Валерия вышла, где-то близко запел петух. Иоанн встрепенулся.

- Что с тобой? спросила Магдалина.

- Думаю о Петре и хочу найти его.

День Великой Субботы.

Когда забрезжил рассвет, Иоанн, глухой к просьбам своей Матери, вышел из дома. Встревоженные из-за этого ещё больше женщины тщательно заперли дверь.

Мария всё время в своей комнате, Она сидит неподвижно, устремив взгляд в окно, сквозь которое видны разные цветы. Женщины заглядывают к Ней, спрашивают, предлагают поесть. Но Она не откликается и сидит погруженная в ожидание…

Кто-то стучит. Входит Магдалина и говорит, что пришёл Манахен, может ли он чем-либо помочь?

- Пусть войдёт. Он всегда был так добр…

И вот он вошёл, в тёмной одежде, без каких-либо украшений. Поклонился, поприветствовал, потом опустился на колени перед алтарём.

- Встань и прости, что не отвечаю на твой поклон.

- Я бы не позволил. Я Твой Слуга. Не нужно ли Тебе чего-нибудь? Знаю, что все разбежались. Я тоже ничего не мог сделать, но сейчас хочу Тебе помочь. Приказывай, Госпожа!

- Хотела бы знать, что делается у Лазаря и где остальные.

- Что касается меня, говорит дворянин, то вчера я родился для мира, а моя Мать – это Иисус из Назарета. Он родил меня, когда издал последний крик. Скажите мне, когда пойдёте к Гробу. Я тоже пойду туда… Не знаю, как выглядит мой Господь!

- Он смотрит на тебя, Манахен. Обернись!

Он обернулся и пораженный увидел Плат. Упал на землю в позу поклонения и заплакал. Потом встал, склонился к Марии и сказал:

- Иду туда…

- Но ведь суббота, а они обвиняют в подстрекании к нарушению Закона!

- Мы с ними на равных, потому что они нарушают закон Любви. А он, наверное, важнее! Он так говорил. Пусть Господь укрепит Тебя.

И вышел. Прошли долгие часы. Мария встаёт и выходит. К Ней подбегает Марфа и спрашивает, куда Она собралась.

- В Горницу! Ведь вы Мне обещали!

- Подожди Иоанна.

- Довольно этого ожидания. Откройте Мне.

Сусанна пошла к хозяину. Он пришёл, боязливо открыл и ушёл. Они вошли. Всё было так, как во время Вечери. Мария подошла к месту Сына, преклонила колени у стола и снова плакала. Потом молилась, оперев голову о стол. Все молчали. Мария говорит:

- Я хотела бы иметь сундук: красивый, большой, запираемый, чтобы спрятать в нём все Мои сокровища.

- Я завтра принесу Тебе из дворца. Хороший и добротный. С радостью даю его Тебе, - обещает Магдалина.

Снова стук. Мария быстро возвращается к Себе. Пастух Исаак вошёл, плача, стал на колени перед Платом, потом повернулся к Марии и не знал, что сказать. Мария заговорила:

- Благодарю тебя. Он видел тебя, и я тоже видела. Смотрел на вас, пока мог.

Исаак плакал, а потом сказал:

- Мы потом не знали куда идти, потому что всё было кончено. И не знаю, как мы собрались в Вифании. Были там сыновья Алфеевы, Андрей, Варфоломей, Матфей, Их туда позвал Симон Зелот. А утром подошли другие. Лазарь всех принял и угостил. Говорил, что так велел ему Сам Божественный Учитель. И то же говорил Зелот.

После этого Исаак уходит с поручением Марии.

Снова кто-то стучится. Когда при входе увидели бритое лицо Лонгина, все женщины спрятались, будто увидели мёртвого или дьявола собственной персоной. Хозяин дома, который высунулся из любопытства, спрятался первым. Выбежала Магдалина, а Лонгин с невольной кривой усмешкой вошёл и закрыл за собой дверь. Он был не в мундире, а в широкой тоге и в темном плаще. Лонгин спросил:

- Я могу войти, никого не оскверняя и не пугая? Иосиф из Аримафеи сказал мне о желании Матери. Вот копьё. А что касается одежды – постараюсь ее найти.

- Пожалуйста, Мать здесь.

- Но я – язычник.

- Неважно. Я доложу Ей, если хочешь.

- Не думал, что этого заслужу…

Мать сказала?

- Я Матерь всех. Также как Иисус – их Спаситель…

Лонгин вошёл и с порога поприветствовал по-римски жестом руки (снял плащ) и словами:

- Salve Domina! Римлянин приветствует Тебя как Матерь человеческого рода. Истинная Матерь… Я не хотел участвовать в этом. Это был приказ. Даю Тебе то, что Ты хотела, прости, что применил его… - и подал наконечник копья, завернутый в красную ткань.

Мария взяла этот подарок и побелевшими губами произнесла:

- Да приведёт тебя Иисус к Себе за твою услужливость.

- Это был единственный праведник, какого я встретил во всей империи. Жаль, что знал Его только со слов товарищей. А сейчас уже поздно!

- Нет, сынок. Он перестал учить, но Его Евангелие осталось в Церкви.

- Но где эта церковь? – спросил Лонгин.

- Здесь. Сегодня она рассеяна, а завтра соберётся. Она как дерево, которое после грозы выпрямляется. Если бы и не было никого, то есть Я. А все Евангелие Иисуса Христа и Моё записано в Моём сердце. Мне достаточно заглянуть в сердце, чтобы повторить его.

- Церковь, во главе которой такой герой, должна быть Божьей. Ave, Domina! – и вышел.

Мария поцеловала копьё со следами Крови Сына и спрятала его.

Иоанн вернулся в полдень. Он не нашёл никого кроме Искариота и рассказал:

- Висит на оливе такой распухший и чёрный, как будто повесился неделю назад. Ужасный… Над ним кричат и бьются за добычу стервятники и вороны. Я пошёл на их крик и увидел тучи чёрных птиц. Страшно!...

- Ты прав, это страшно. Потому что над Добротой была Справедливость. А где Пётр? Иоанн, у Меня есть копьё, но где одежда? Лонгин ничего о ней не сказал.

- Мама, я сейчас схожу в Гефсиманию, может, найду плащ. А потом к Лазарю.

- За плащом сходи, а к Лазарю уже не надо.

Иоанн отказался даже чего-нибудь съесть, поспешил бегом. Женщины поели хлеба с оливками, готовя бальзамы.

- с Джонатой. Они были сокрушёны и убиты. Мария утешала их, говоря:

- Сколько же еще дел ждёт вас! Мужчины попрятались, а мы остались. Всегда женщина совершает как доброе, так и злое. От нас произойдёт новая Вера. Бог наполнит нас, а мы передадим это земле для блага мира. Мужайся, Иоанна, и больше не плачь.

- Но чего стоит этот мир без Него?

- Он вернется. Молись и жди. Чем сильней уверуешь, тем скорей Он вернётся. Эта вера – Моя сила. Только сама Я, Бог и сатана знаем, чего Мне стоит эта вера в Его Воскресение.

Когда Иоанна вышла, Мария заплакала:

- Я должна всем придавать силу, а кто даст ее Мне?..

Пришли Иосиф с Никодимом и принесли миро и алоэ. Увидев Плат с Обликом, сидели молча, а потом ушли.

Подошли Зеведей, Алфей Сусанны и Симон с Иосифом. Симон подошёл к Марии и поцеловал Её. Иосиф сразу не вошёл, не посмел. Потому что так трудно было ему поверить в божественность Иисуса, в истинность Его послания Мессии, в Его Воскресение.

- Иосиф, - сказала Мария. – Мой суженный был твоим дядей и сумел поверить, что бедная маленькая Мария из Назарета стала Избранницей и Матерью Бога. Почему же ты, его племянник, не можешь поверить, что Бог способен сказать смерти «Хватит!», а жизни «Вернись!»?

- Ну, прости меня и выпроси мне покой!

- Я говорила когда-то, что так трудно быть Спасителем. А сейчас скажу: как же трудно быть Матерью Спасителя! А теперь иди. Хочу быть одна. Я бедная женщина, висящая на нитке над пропастью. Эта нитка – это Моя Вера. А ваше неверие, ибо никто из вас не умеет верить полностью, всё время тянет за эту Мою нитку. Вы не знаете, сколько доставляете Мне боли. Не знаете, что помогаете дьяволу мучить Меня…

Мария осталась одна. Наступила ночь. Но была тёмной, без звёзд. Мария осталась во тьме со своей болью.

Ночь великой субботы.

Осторожно вошла Мария Алфеева и прислушивается. Она думает, что Мария вздремнула, поэтому наклоняется над Ней; но видит, что стоит на коленях перед Платом… Все время на коленях! В темноте!.. Окно открыто и так зябко!...

- Мне легче, когда молюсь, и только Всевышний знает, как Я устала после укрепления стольких маловерных людей и просветления стольких умов, которые даже Его смерть не озарила. И Мне показалось, что чувствую ангельский аромат, какое-то дуновение с неба и прикосновение крыла – это длилось всего лишь секунду… и больше ничего. Но чувствую, что в это море горечи, которое три дня Меня окружает, упала капля утешительной сладости. И Мне показалось, что запертый свод небес открылся, и луч светлой любви сошёл на покинутую. И с этого момента Моя молитва наполнилась миром и покоем. Я всегда ожидала времени молитвы, хотя молилась и во время работы. Когда сосредотачивалась на Боге, сердце Моё билось живей, а когда погружалась в Него… тогда… Нет, не могу это объяснить… Когда ты уже будешь у Бога, тогда поймёшь…

И это всё три дня назад пропало. А сатана использовал эти две раны: смерть Моего Сына и оставленность Богом, открывая при этом третью рану – бремя недостатка веры. Скажи об этом, Мария, твоим сыновьям апостолам, чтобы сумели победить сатану. Я уверена, что если бы поддалась сомнению и сказала: это невозможно, чтобы Он воскрес – противореча этим Истине и Силе Божьей – всё Искупление оказалось бы напрасным. А Я, как новая Ева, снова вкусила бы плода гордыни и уничтожила бы плод Муки Моего Спасителя.

Апостолы все время будут искушаемы подобным образом: со стороны мира, властей, тела и сатаны. Пусть не поддаются иссушениям, не пугаются мучений (физические мучения из них будут самыми лёгкими), чтобы не уничтожить того, что сделал Иисус.

- Мария, скажи им это сама, потому что я, твоя бедная родственница, не сумею этого. И где они?

- Лазарю и Симону было поручено забрать их в Вифанию. Иисус всё предусмотрел.

- О, когда их увижу, я им сурово задам за это, никогда этого не забуду. Пусть бы все другие, но они!.. Никогда им не прощу!..

- Прости, прости… Это было временное ошеломление, они не ожидали, что Его могут арестовать…

- Но они знали, были подготовлены к этому. А когда о чём-то знаешь, к тому же, веришь сказавшему – потом не можешь быть удивлённым!

- Но ведь и вам Он говорил: «воскресну». А однако… Если бы можно было заглянуть в ваши головы, то там внутри было бы написано: «Этого не может быть!».

- Так трудно в это поверить… Но мы, по крайней мере, выдержали на Голгофе.

- Это была Божья благодать, иначе и мы сбежали бы. Слышала, как сказал Лонгин, что это была «страшная вещь». А он ведь солдат. А мы, женщины - одни, только с пареньком Иоанком – выдержали единственно благодаря помощи Божьей. Нечем тут хвалиться, потому что это не наша заслуга!..

- А почему это не дано было им?

- Потому что завтра они будут священниками. Поэтому должны з н а т ь и и с п ы т а т ь, как легко от веры перейти к ее отрицанию. Иисусу не нужны священники, которые только с виду священники, а в самом деле один шаг – и могут стать Его завзятыми врагами.

- Ты так говоришь, как будто Иисус уже к нам вернулся!

- Ну вот, видишь! Сама призналась, что не веришь, как же ты можешь обвинять своих сыновей?

Мария Алфеева не нашлась, что и ответить.

- Может, попьешь чего-нибудь? – спросила она.

- Хорошо. Немного воды.

Но Алфеева возвращается с молоком.

- Не настаивай, не могу. Только воды, потому что пить хочется… Такое ощущение, как будто у Меня вообще нет больше крови…

Стук в дверь. Слышен разговор в сенях, и наконец заглядывает Иоанн.

- Иоанн, ты вернулся? Что-нибудь принёс?

- Да. Я привёл Петра и принёс плащ Иисуса… - Иоанн поклонился и продолжает: - Вот он, правда, весь порванный и окровавленный. Это следы рук Иисуса, потому что только у него были такие длинные и тонкие пальцы. Но вот эти разрывы – от зубов. Кто-то искусал плащ, наверно Искариот, потому что рядом лежал клочок его одежды. Похоже, был там перед тем, как повесился. Смотри, Мама!

Мария развернула плащ, видит пятна крови и следы зубов.

- Сколько крови! – произносит Она с дрожью.

- Мама, Симон пошёл туда в первый час рассвета и видел свежую кровь на траве и на листьях. Но откуда столько крови? Иисус тогда не выглядел раненным.

- Это из Его Тела… от отчаяния… О, Иисус был Жертвой целиком и полностью! О, Мой Иисус!

- Мария плачет так горестно, что женщины начинают заглядывать в дверь, но потом отходят.

- Это случилось, когда все Тебя бросили… Но чем вы занимались, когда Он страдал от отчаяния?

- Мы спали, Мама… - и Иоанн плачет.

- Ты встретил там Симона? Рассказывай.

- Я пошёл туда за плащом, но никого не было. Я был так расстроен, что не мог вспомнить, когда Учитель его снял. Я пошёл по Его пути и увидел Симона, который всем телом прижался к скале. Он приподнял голову, вскрикнул и хотел бежать. Но споткнулся, ослеплённый слезами, и упал, и тогда я его удержал. Он просил: «Оставь меня… я от Него отрёкся… я убежал и блуждал по полю, пока не оказался здесь. Обнаружил тут столько крови!» Я хотел забрать его оттуда, но он не согласился. Говорил: «Хочу остаться на страже этой крови и этого плаща и омыть его слезами. А когда смою эту кровь, вернусь к вам, буду бить себя в грудь и говорить: «Я отрекся от Господа!» Я сказал ему, что Матерь зовёт и ждет его. Тогда он чуть успокоился, но мне пришлось подождать до сумерек, чтобы он наконец пришёл со мной.

- Где он?

- Тут, за дверью… Но, Мама, не выговаривай ему… Он так раскаивается…

- Иоанн, ты еще настолько не знаешь Меня? Пусть войдёт…

Но Пётр не хотел двинуться из своего угла. Мария ласково позвала:

- Симон Ионин, иди сюда.

Тишина.

- Симон Пётр, иди сюда.

Даже не шелохнулся. Наконец:

- Пётр Иисуса и Марии, иди сюда.

Послышался взрыв рыданий, но Пётр не вошёл. Тогда Мария встала и вышла за ним. Пётр забился в угол как бездомный пёс и плакал, не видя и не слыша ничего. Мария взяла его за руку и потянула за собой как ребёнка. Она заперла дверь на засов и села на своё место. Пётр на коленях приблизился к Ней, не переставая плакать. А Мария гладила его по седеющей голове до тех пор, пока он не успокоился. Тогда он сказал:

- Ведь Ты не можешь простить меня… поэтому, не гладь меня… потому что я от Него отрёкся.

- Да, Пётр, ты отрёкся от Него, у тебя была смелость труса сделать это публично. Другие… Все – кроме Манахея, Никодима, Иосифа, Иоанна – были просто трусами. От Него отреклись все в Израиле кроме нескольких женщин и родных. У вас была сатанинская смелость врать для собственной защиты, но не было духовной смелости, чтобы сожалеть и плакать или публично признать свою ошибку. Ты слабый человек и был им, пока переоценивал себя. Сегодня ты – человек, а завтра будешь святым, но даже если бы им не стал, Я тебе прощаю всё. Я бы и Иуде простила, только бы спасти его душу. Потому что каждая душа заслуживает того, чтобы ради нее сделать над собой усилие, пересилить своё нежелание или гнев. Помни, Пётр, я тебе повторяю это: ценность одной души такова, что если даже ценой за то, чтобы удержать ее при себе, является смерть от вложенного в это усилия, все равно ее надо прижать к себе так, как я сейчас прижимаю твою поседевшую голову.

Бедный Пётр, который был в тот час в руках сатаны, иди, иди сюда, на сердце Матери сыновей Моего Сына. Тут сатана тебя уже не достанет. Тут затихают бури, а в ожидании Божьего Солнца – Моего Иисуса, который воскреснет, чтобы сказать тебе: «Мир, Мой Пётр!» - восходит утренняя звезда. Поэтому я так хотела увидеть тебя. У подножья Креста Я страдала ради Него и ради вас. Приняв вас всех в Моё сердце, я держала вас в очищающем потоке Его Крови и слёз. Почему ты заставил Мать так долго ждать тебя, бедный, раненый Пётр, которого соблазнил сатана? Разве не знаешь, что задача Матери – обращать, исцелять, прощать и вести? И сейчас Я тебя к Нему провожу. Ответь Мне теперь, какое последнее чудо совершил Господь?

- Думаю, чудо Евхаристии…

- Послушай: одна женщина, смелая и любящая, подошла к Нему на Голгофе и отёрла Его Лицо. А Он отпечатал его на полотне. Это был дар, который женщина получила благодаря своей любви. Помни об этом, Пётр, когда будет казаться, что дьявол сильнее Бога. Бог ведь был заключённым, был осуждён, был избит, умирал… Однако при всех самых тяжких преследованиях Бог всегда остаётся Богом; если даже рухнет Идея, то Бог, её сотворивший, останется нетронутым. Потому что этим полотном Он без слов отвечает всем отрицающим, не верящим, задающим глупые вопросы «Зачем?» или говорящим «Этого не может быть» или «Чего я не понимаю, то не может быть правдой». Ты своим человеческим умом столько раз не мог дать себе правильного ответа. И что Мне скажешь теперь на всё это?

- Прости!

- Нет, Я жду другого слова.

- Верую.

- Опять не то.

- Ну, тогда не знаю.

- Л ю б л ю! Люби, Пётр, и всё тебе простится. Потом верь и будешь Священником, а не фарисеем, который от других требует только формальностей. Смотри на Его Облик. Сначала Он был Наставником и другом. Теперь Он – Царь и Судья и таким уже останется. Единственно, что после Своего славного Воскресения уже не будет Человеком – Судьёй и Царём, но будет Богом-Судьёй и Царём. Смотри сейчас на образ Его Человечности и Боли, чтобы потом ты мог видеть триумф Его Божественности.

Наконец Пётр поднимает голову с колен Марии, смотрит как старый ребёнок, расстроено и жалобно и начинает молиться:

- Прости меня, Иисусе. Не знаю, что со мной стряслось. Но я люблю Тебя, Учитель. Вернись! Вернись!

Мария протягивает руки и жертвует Богу этого кающегося грешника, как Мать святых и грешников. Потом обращается к Петру:

- А теперь ступай к Иоанну и к женщинам. Вам нужно поесть и отдохнуть. Ступай.

Весь дом в эту вторую ночь более спокоен и возвращается к человеческим потребностям в сне и пище. Мария остается на вахте одна. Она ждёт и молится. За живых и умерших. За праведных и виноватых. А особенно – за возвращение своего Сына.

Все вокруг заснули, где сумели. Обычные человеческие нужды, потребности тела взяли слово. Только Звезда Утренная бодрствует одна перед Обликом Своего Сына.

Так миновала ночь Великой Субботы. Пока громкий первый рассветный крик петуха не сорвал на ноги Петра. А в свою очередь его испуганный горький крик разбудил всех остальных. Передышка окончилась.

Возвращается труд и страдание.

А Марии только возрастает мучительное беспокойство ожидания.

[1] Прим. ит. изд.: Ферри, художник и скульптор, более 35 лет подробно изучал Туринскую Плащаницу на основе подробнейших снимков в натуральную величину, чтобы как можно точнее передать все черты Иисуса, а в последние 15 лет внимательно и увлечённо читал Труд, написанный Марией Валтортой, оставил нам такое письменное свидетельство:

«Рим, 15 августа 1965 г.

Я, нижеподписавшийся Л. Ферри, скульптор, художник и профессор, свидетельствую в согласии с совестью о следующем:

В 1945 году, пребывая в Риме по случаю конкурса, касающегося дверей в Базилике св. Петра, благодаря одному отцу-монаху я познакомился с г. Марией Валтортой, проживающей в Вьяреджо. Уже тогда я очень интересовался Туринской плащаницей и старался найти настоящие черты нашего Господа Иисуса Христа, но за 30 лет своей работы так и не мог этого достичь. Это удалось лишь благодаря описаниям этой госпожи. Я не только усовершенствовал изображение Божьего Лица, но и получил полное подтверждение тех научных исследований, которые вёл. Год спустя, продолжая свою работу по изучению Тела нашего Господа, я обнаружил, что Его левая рука была на четыре сантиметра короче правой. Удивлённый такой разницей, я консультировался у знакомых медиков. И мы пришли к выводу, что у Господа Иисуса была вывихнута рука. Я спросил об этом Валторту, а она усмехнулась и прочла мне отрывок из своей книги, в которой во всех подробностях описан этот вывих. Текст этот был написан за четыре года до этого. Итак, у меня появилось второе подтверждение того, что всё, описанное Валтортой, было абсолютной правдой. Там представлены также и другие подробности, которые из любви к истине я опишу отдельно. Я должен добавить, что знакомство, а затем и дружба с Марией Валтортой, а также несколько раз прочитанные тексты полностью изменили мою внутреннюю жизнь. Познание Христа стало таким полным, что прояснило мне Евангелие и помогло каждый день всё больше жить им. К тому же, все мои последующие работы свидетельствуют об этом положительном влиянии. – Лоренцо Ферри».

[2] Прим. ит. изд.: Ср. с описанием проф. Ферри, который спустя 4 года после описания этого Валтортой открыл на Туринской Плащанице отчётливую вторую рану правой ноги, показывающую, что гвоздь был вынут и вбит повторно. Что же касается таких подробных и многочисленных описаний мучений Распятого Иисуса, то их ещё в 1952 году подтвердил проф. Никола Пенде. Этот известный врач с помощью епископа Каринчи познакомился с трудами Валторты в 1947 году, тогда ещё в машинописном виде. Он много раз посещал больную писательницу и высоко ценил её записи не только с точки зрения писательской и доктринальной, но и с медицинской.

[3] Здесь приводится около пятнадцати высказываний в адрес Христа от разных людей.

[4] Апокриф III века «Евангелие от Никодима» говорит, что разбойника благоразумного звали Дисмасом. Несмотря на то, что Церковь не подтвердила этого источника, но она и не отвергла всего его содержания.

[5] Здесь пропущено пять страниц, описывающих страдание Марии, дополненное Её воспоминаниями из детства Иисуса.