Елена Анатольевна Вишленкова,
Денис Анатольевич Сдвижков (Москва)
НАШ XIX ВЕК:
ОЩУЩЕНИЯ И МОДЕЛИ ВРЕМЕНИ
ЗАМЫСЕЛ
«Наш XIX век» — именно так называлась международная
конференция, по результатам которой был сформиро-
ван этот сборник1. Первым желанием организаторов
и было — прояснить исследовательские отношения с веком как мыс-
лительной категорией и аналитическим конструктом.
Темпоральные модели давно являются объектом изучения исто-
рических социологов, историков повседневности и сторонников
культурной антропологии, однако фокус их интереса, как правило,
простирается не далее до - или предмодерной эпохи и не распростра-
няется на модерн. Антропологический подход к прошлому как ино-
му, характерный для нынешнего понимания Средневековья и раннего
Нового времени, не заходит за грань XVIII–XIX столетий. Дальше ина-
ковость ощущаться перестает, и XIX век кажется гомогенным, понят-
ным и данным нам почти что в ощущениях. В отношении культуры
российский XIX век воспринимается как непротиворечивое «наше
все», синоним русской классики, подобно, скажем XVII веку — Grand
siecle для французов или Gouden Eeuw для голландцев2.
1 См.: Файбышенко В. Международная конференция «Наш XIX век. Феномен
культуры и историческое понятие» // Новое литературное обозрение. 2011. № 000.
С. 474–483; Наш XIX век. Заметки с конференции // <http://net.
/node/1935> (10.02.2013).
2 , В. Классическое наследие. М., 2010. Об общих
принципах создания культурного канона: Assmann J. Das kulturelle Gedachtnis: Schrift,
Erinnerung und politische Identitat in fruhen Hochkulturen. Munchen, 1992. «Это слиш-
ком близко», — отвечал на вопрос, почему его предпочтения не захо-
дят далее XVIII века <http://www. *****/viktor-zhivov-o-literaturnyx-biografi yaxevangelii-
v-sovetskix-xrestomatiyax-i-simpatichnyx-90-x-foto-video> (30.05.2013).
6 Введение
Но насколько XIX век целостен и для кого он действительно «наш»
и «золотой»? Как произошло это присвоение или признание? О чем
мы вспоминаем, говоря о XIX веке сейчас? Как он «собирался» из раз-
розненных событий и явлений прошлого? Как соотносится русский
XIX век с западным Moderne/modernity и как соотносится современ-
ность/модерность XIX века с веком XX и с новым тысячелетием?
Можно ли по аналогии с «первой глобализацией» говорить о «пер-
вой современности» — или скорее о «множественных модерностях»
в ином понимании этого термина3?
Длительность и преемственность имеют в глазах историков пре-
имущество перед прерывным и уникальным. Организация прошло-
го в периоды и блоки, использование концептов конечного времени
представляются неизбежным злом в изучении и дидактике истории,
уступкой атомистическому мышлению Нового времени. Одновре-
менно предлагается держать в уме, что с точки зрения эвристики по-
добные конструкты характеризуются «абсолютной никчемностью для
исторического по знания»4.
Вот уже несколько десятилетий доминирующей практикой в исто-
рическом цеху остается деконструкция всех «измов», которые были
выпестованы XIX веком в качестве мнимо естественных оснований
истории, таких как органицизм, национализм, евроцентризм. При
этом собственно временная семантика XIX века в расчет не принима-
ется, ибо сам этот век учил нас видеть в истории историю процессов,
a не историю эпох и учил не видеть настоящего. Поэтому из всех услов-
ностей хронологии XIX век кажется едва ли не самой очевидной услов-
ностью.
Однако постмодернистский демонтаж основ уже подступает
и к каузальности, детерминизму «исторических закономерностей»
как необходимого условия научности истории в «классическом» по-
нимании XIX века. Им противопоставляется прерывистость и случай-
ность, только входящая в наш лексикон «контингентность»5. Она ра-
ботает с иным пониманием исторического времени и, если не входить
3 См.: Eisenstadt S. N. Multiple modernities // Daedalus. Vol. 1Winter.
P. 1–31.
4 Остерхаммель Ю. Транформация мира: История XIX века. Главы из книги //
Ab Imperio. 2011. № 3. С. 21–140, здесь с. 23. Полная версия книги Юргена Остер-
хаммеля в русском переводе запланирована к выходу в настоящей серии Studia
europaea в 2014 г.
5 См. на русском языке: Ю. О понятии «контингентность» //
На пути к новой рациональности. Томск, 2000. С. 43–45.
Наш XIX век: ощущения и модели времени 7
в детали, как минимум обращает внимание на конечное и субъектив-
ное в нем.
Это стимулировало наши вопросы — только обертон был иной,
поскольку, как мы видели, деконструировать во временной модели
XIX века особо нечего. Наоборот, в качестве основы для исследования
здесь нужна ре-конструкция, о методологической потребности кото-
рой мы уже слышим голоса6.
Временные модели — модели временные, они живут эфемерной
жизнью мотыльков истории; это материал, неочевидный для потом-
ства и сомнительный для исследователя как рецидив «духа эпохи»7.
Но отделяя хронологическую условность истории от «реальности»
историй — национализма, модернизации, войн, институций и т. п.,
исследователи игнорируют голоса участников этих процессов и со-
бытий, для которых привязка к потоку времени имела экзистенци-
альное значение и которые мыслили себя людьми XIX века. Рекон-
струкция синхронных смыслов требуется тут хотя бы из уважения
к их выбору.
В отличие от антропологов и исторических социологов с их акцен-
том на разломах и переходных периодах, с фокусом на маргинальном
и аномальном8, наше обсуждение началось с выявления временных
континуумов, которые использовались для социальных идентифика-
ций. И это первая общая рамка — реконструкция временных моделей
XIX века как самоописания эпохи и факта социальной жизни.
Вряд ли оправдан в избранной области и другой современный
тренд — переключение пространственного фокуса с нации и Европы
на микро - (регионы, сети и т. п.) или макроуровни. Глобальная пер-
спектива, которой оперирует в своей истории XIX века Юрген Остер-
хаммель, еще может констатировать универсальность раннего Но-
вого времени9, но дальше она скорее высвечивает одновременность
неодновременного (Gleichzeitigkeit des Ungleichzeitigen) и, наоборот,
6 М. Гуманитарные науки: чем мы страдаем и как лечиться [Отзыв
на статью Кевина Платта] // Новое литературное обозрение. 2010. № 000. С. 43–48.
7 Об «эпохе духа эпохи» (age of the spirit of the age) начала XIX века в Англии
см.: Chandler J. K. England in 1819: Th e Politics of Literary Culture and the Case of
Romantic Historicism. Chicago, 1998.
8 Lechner D., Reusch N. Breaking up Time. Settling the Borders between the Present,
the Past and the Future. 07.04.2011–09.04.2011, Freiburg // H-Soz-u-Kult, 12.07.2011
(<http://hsozkult. geschichte. hu-berlin. de/ tagungsberichte/id=3726> [30.01.2013]).
9 См.: Osterhammel J. Uber die Periodisierung der neueren Geschichte // Berlin-
Brandenburgische Akademie der Wissenschaft en, Berichte und Abhandlungen. Bd. 10.
Berlin, 2006. S. 45–64, здесь S. 61–64.
8 Введение
разновременность подобного между Европой и не-Европой. История
«глобального XIX века» возможна тогда только как история «перехо-
дов и трансформаций», «непрерывностей»10.
Поскольку наша цель была иной, то в качестве второй общей рам-
ки сборника мы решили не выходить за пределы Европы, но понимая
их расширительно, то есть относя сюда и Россию.
КОНФЕРЕНЦИЯ КАК РЕВИЗИЯ
ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКОГО ПОЛЯ
Итак, в центре нашего внимания оказалась специфика русского
XIX века, проявляющая себя в условиях контекста. За этим не было
намерения искать особость «русского XIX века» как части Sonderweg’
а11 — нас интересовали моменты и условия слияния потоков/куль-
тур времени.
На их выявление специально нацелены как исследования рос-
сийской рецепции, так и тексты о начале «долгого» XIX века Линн
Хант (одной из основательниц «новой культурной истории») и Пи-
тера Фрицше о «меланхолии истории» в первой половине XIX века.
Материал для сопоставления с ближайшим соседом Российской им-
перии, также исчезнувшим с исторической арены, предоставил обзор
XIX века Габсбургов, подготовленный Яном Сурманом и Францем
Филлафером.
Бытование временных моделей логично отслеживать в динамике.
В сборнике аккордно звучит «начало», то есть фаза их формирования.
Хронологически это конец XVIII — первая четверть XIX века (статьи
Дениса Сдвижкова, Вадима Парсамова, Андрея Андреева и Елены
Корчминой). В контраст с «началом» семантика «конца» века, fi n de
siecle, осталась скорее desideratum. Такой же лакуной оказалась история
бытования и трансформаций временных моделей в течение столетия.
Многие участники конференции описывают их в духе столь любимой
XIX веком диалектики и анализируют противоречивые характеристи-
ки, которыми этот век был щедро награжден современниками.
Мы коснулись темы поколений как основной для культурной
антропологии времени XIX века. Для начала века Елена Марасинова
10 Остерхаммель Ю. Трансформация мира. С. 24.
11 М. Время и его собственник в России раннего Нового времени
(XVII–XVIII века) // Под ред. . Очерки исторической семантики рус-
ского языка раннего Нового времени. М., 2009. С. 27–101.
Наш XIX век: ощущения и модели времени 9
релятивировала «поколенческую» парадигму, проследив амбивалент-
ность противопоставления екатерининских «стариков» и «людей на-
шего времени», привычную нам по «Горю от ума». Реальное же ста-
новление этой парадигмы происходило, как показывают Татьяна
Сабурова и Анна Серых, уже в пореформенной России, прежде всего
в мемуарах и в профессиональном историческом дискурсе.
Мы увидели, что напряжение, порожденное осознанием исто-
ричности времени, выражено бинарной оппозицией «прогресс–ра-
зочарование». Обе составляющие, как показывают статьи данного
раздела, конститутивны для самопонимания современников, обе
связаны с новыми практиками отношений со временем — эмоцио-
нальным переживанием, технизацией жизни, новой мобильностью,
возникновением массового досуга (статьи Питера Фрицше, Викто-
рии Файбышенко, Веры Дубиной, Светланы Малышевой и Фритьо-
фа Беньямина Шенка).
Если Шенк пишет о влиянии новых пространственных параме-
тров на временные, то большинство других участников диалога гово-
рят о временном феномене XIX века и темпоральных моделях, исходя
из пространственных координат и идентичностей. Такая оптика по-
зволяет препарировать темпорализацию пространственных пред-
ставлений. В результате обсуждения стало очевидным, что освоение
времени имеет много общего с «ментальной географией», укладывает-
ся в схожие схемы, использует те же допущения и абстракции — и что,
скажем, складывание понятия XIX век в русском варианте тесно увяза-
но со становлением и наполнением понятия Запад12.
В сборнике широко представлен «имперский» императив XIX века.
На примере «сибирского короткого XIX века» Анатолий Ремнев по-
казал, что периферийное положение региона воспринималось со-
временниками не только как пространственное, но и как временное.
Анализируя специфический казус, Маргарита Фабрикант (Минск)
представила белорусский XIX век как сконструированный постфак-
тум, асинхронно «золотой век» национализма.
Конференция подтвердила, что для оформления модели XIX века
исключительную роль сыграл пафос канонизации, классики — клю-
чевой механизм формирования коллективной исторической па-
мяти вообще (Ян Ассманн). Для русского XIX века этот механизм
12 См. в общем: Lewis M. W., Wigen K. E. Th e Myth of Continents: a Critique
of Metageography. Berkeley, 1997; Schenk F. B. Mental Maps. Die Konstruktion von
geographischen Raumen in Europa seit der Aufk larung. Literaturbericht // Geschichte
und Gesellschaft. Bd. S. 493–514.
10 Введение
связан с образами «золотого века» (дворянской по духу) культуры
и со становлением образованного общества — интеллигенции и ин-
теллектуальных, в том числе научных, сообществ. Легенды и тропы,
с этим связанные, a также способы сборки собственного группового
прошлого в единый гомогенный век или «традицию» анализируют-
ся в статьях Ольги Эдельман, Татьяны Сабуровой и Елены Вишлен-
ковой.
Мы ставили перед участниками обсуждения вопрос, насколько
уникальна или универсальна временная модель «XIX века» и как мыс-
лят, чем обосновывают и укрепляют временные рубежи специалисты
по иным периодам. С распадом цельности мира предыдущей эпохи,
как бы ее ни называть (пусть останется Средневековьем), осмысление
времени стало ключевой проблемой европейской культуры. Право-
мерность «раннего Нового времени», как утверждает Павел Уваров,
лежит в решающей для становления «социального времени» катастро-
фе распада христианской ойкумены в Европе, начавшегося в XVI сто-
летии. В этой перспективе дальнейшее развитие семантики времени
предстает своего рода преодолением коллективной травмы, влияю-
щей и на временные модели XIX века13.
Единство «долгого XVIII века» Анна Ананьева мыслит не в кате-
гориях когерентности или связности, a в терминах динамики, видит
его как поле, где решающую роль играют коммуникативные процес-
сы. Ее версия близка к трактовке Просвещения как «общественно-
сти» Хабермаса. «Долгий XVIII век» предстает здесь как своего рода
лаборатория для рождения модерна: он проектировал, обсуждал,
отбрасывал или проводил в жизнь дискурсивные фигуры и модели
нового, которые следующим веком были осмыслены как «современ-
ность».
XX век, который со всем своим драматизмом мастерски рисует Ни-
колаус Катцер, долго представлялся «прошедшим будущим» века XIX.
С окончанием «века-волкодава» предыдущее столетие освободилось
из плена демона классификации и закономерностей — этого «комми-
вояжера в веках, подающего нам прейскурант истории»14. Так что мы,
ищущие пространство свободного существования истории вне тисков
13 О временных моделях XIX века как преодолении коллективной травмы см.
выступление «Зарождение ностальгии по “золотому веку русского
дворянства” во второй половине XIX века» (Гуманитарные чтения РГГУ-2011 //
<http://www. gumchtenia. *****/section. html? id=8018> [12.12.2012]).
14 Набоков В.В. On generalities [1926] // Звезда, 1999, № 4. C. 12.
Наш XIX век: ощущения и модели времени 11
детерминизма, присутствуем как бы при рождении нового XIX века.
«История XIX века снова должна была стать открытой», — подводит
Катцер итог, который мог бы стать итогом всей конференции.
ПОСЛЕВКУСИЕ
За три дня конференции российский XIX век оброс коннотация-
ми, метафорами, расслоился, раздробился и вновь собрался в целост-
ность. Но даже собранный, он стал восприниматься как организо-
ванная множественность и рукотворный продукт. В таком знании
и признании мы приблизились к ощущениям и замыслам современ-
ников, людей XIX века.
Отвечая на вопрос императора Александра I о том, как «обустро-
ить Россию» в будущем, Михаил Сперанский предварил описание
конкретных проектов и реформ любопытной прелюдией:
Человек создан для общества и предназначен к вечности. Ему дан
разум, чтобы понимать сие двоякое назначение, и воля, чтоб желать
его достигнуть; и сверх того, ему дана особенная сила, свобода воли,
посредством коей, всегда стремясь к бесконечному, он может бороться
с собственными желаниями, предпочитать будущее настоящему, веч-
ность времени и во времени полагать пределы своего и чуждого. Он
есть самостоятелен15.
В начале XIX века казалось естественным, что наделенный волей
субъект станет творцом времени, главным героем истории и соединит
в себе «общественное» и вечное. Имея привилегию ретроспективного
взгляда, мы можем констатировать, что в реальности «самостоятель-
ный» универсум оказался в XIX веке подавленным и вытесненным
различными коллективными проектами вроде нации или социализма.
Век начался в России с утверждения времени общества наряду с веч-
ностью, прошел в попытках найти равновесие между ними и закон-
чился намерением заместить одно другим.
Оптимизма ради хочется предположить, что цезура 1917–1991 го-
дов дает исследователям «первой современности» XIX века в Рос-
сии эксклюзивную возможность отчуждения, без которой не может
15 М. О союзах (ОР РНБ. Ф. 731. Ед. хр. 1365. Л. 7–7 об.). Цит.
по: И. Государст венно-политические взгляды (Исто-
рико-теоретическое исследование). СПб., 1999. С. 181.
12 Введение
быть анализа. Как и в исторической семантике имперской России
в целом, в семантике времени важна релевантная постановка объек-
та изучения, важна способность исследователя судить о «русском как
иностранном»16. Только отойдя на почтительную дистанцию от языка
эпохи, мы можем адекватно воспринимать синхронные смыслы и идеи
его носителей. А заодно это позволит определить наши собственные
координаты между «обществом и вечностью».
Надеемся, что те, кто уже ушел от нас, знают об этом больше. Мы
посвящаем сборник светлой памяти участника нашей конференции,
замечательного историка и хорошего человека Анатолия Викторовича
Ремнева (1955–2012).
16__
