КАРЕТА ПОДАНА Борис Телков
Когда стол в архиве был наконец-то накрыт, и именинница под радостный гвалт сотрудниц уже водрузила меж тарелок со свежими осенними заготовками бутылку «Беленькой», в железную дверь музея кто-то забухал кулаком.
Женщины, приглушенно повизгивая, как нашкодившие девчонки, разлетелись по своим кабинетам. Замахали папками, затрясли ладошками, пытаясь согнать с лица подозрительный румянец. Лариса Николаевна, начальница, мерно цокая каблуками по гулкому коридору, неторопливо пошла открывать дверь.
На пороге монументально стояла делегация, состоящая из трех женщин в серых сатиновых халатах. Из-за этой каменной гряды с любопытством выглядывал худощавый мужчина с седым пушком волос на голове.
Одна из делегаток, завхоз, выступила вперед и безапелляционно заявила, что к ним, в музей подселяют «гражданскую оборону». Мужчина в камуфляжной форме широко улыбнулся, показав отсутствие переднего зуба, и помахал Ларисе Николаевне рукой, мол, все в порядке, не переживайте, я уже здесь.
- Я не поняла, какое отношение имеет наш музей к гражданской обороне? – надменно поинтересовалась хозяйка, презрев жестикуляцию вояки.
- Таков приказ директора колледжа. Разрешите пройти и осмотреть кабинеты…
Встревоженные долгим отсутствием начальницы и недовольные тем, что их оторвали от праздничного стола, к двери подтянулись все музейные работницы. Они придирчиво оглядели «гражданскую оборону» и, не смотря на беззубую приветливую улыбку квартиранта, тоже возмутились решением руководства: от мужчины веяло табачным неуютом и легким безумием. Катя, юное картавое существо и всеобщая любимица, выразилась более откровенно:
- Что, ногмальных мужиков себе забгали? Между пгочим, нам одного сумасшедшего и так вполне хватает!
Имела в виду она, конечно, историка, старика Себастьяна Иваныча, которого они из жалости приютили у себя в умывальной комнате. Его стол находился как раз рядом с дверьми в туалет, поэтому первое время дамочки стеснялись вольно журчать в присутствии историка. Под любым предлогом они выпроваживали его в коридор, правда, потом ничего, привыкли. Они убедились, что старика мало интересуют женщины, да и вряд ли когда-либо он был охоч до них. Его сжигала другая страсть – музыка, а точнее - историк был капитально задвинут на сочинении военных маршей. Мычание, топот и свист доносились из умывальной, доводя стареющих матрон к вечеру до приступов мигрени.
Делегация под недружелюбными взглядами музейщиц медленно двинулась осматривать комнаты, пытаясь найти в них уголок для мужчины в жабьей форме. Всюду плотными рядами стояли безголовые манекены, одетые в тускло мерцавшие парчой и шелком старинные одежды. Это были дипломные работы выпускниц-швейниц профессионального колледжа, собранные здесь чуть ли не за четверть века и превратившиеся в уникальную коллекцию. Путешествуя из зала в зал, из одного века в другой, гостьи, невольно зачарованные бальными платьями, вскоре вообще забыли, зачем они сюда пришли.
- Как же они, бедняжки, дышали-то… - пробормотала завхоз, поглаживая корсет на платье времен короля Людовика.
Когда все комнаты были осмотрены, делегатки и музейщицы тяжело задумались, что же им делать с «гражданской обороной», будь она трижды неладна… Вернее, он. Все знали: директриса своих решений не меняет, а, попавшись ей под горячую руку, можно вообще лишиться работы.
- А давайте я здесь, у дверей, в коридоре поселюсь? Никого не стесню, да еще музей охранять буду… - неожиданно предложил сам вояка, по-прежнему простодыро улыбаясь неведомо кому.
Женщины переглянулись меж собой.
- Николавна, соглашайся, пока этот ухабака не передумал, - сквозь зубы процедила завхоз.
- Ладно, - вздохнула начальница, - делайте, что хотите… Такая уж у меня натура - не могу мужчинам отказывать…
Время было далеко за обед, можно даже сказать, конец смены, поэтому женщины, уверенные, что переезд «гражданской обороны» состоится завтра, вновь вернулись к столу. Картошка уже остыла, а водка, в панике припрятанная за штору возле батареи, стала теплой. Первая рюмка и тост прошли комом – женщины вяло поддевали вилками салатные стога, глубокомысленно жевали. Вся надежда была на вторую рюмку.
В железную дверь вновь постучали, как в бочку.
- Катя, деточка, иди, открой, а то я убью сегодня кого-нибудь… - Лариса Николаевна закатила глаза и положила руку на левую грудь.
На гулкий грохот и Катин взвизг все сорвались с места и устремились в коридор.
«Гражданская оборона» пропихивал в музей письменный стол.
- Мужчина! Э-э… как вас там? – на лице Ларисы Николаевны сквозь пудру уже стали проступать пятна.
- Травушкин, - радостно гаркнул воин, вытягивая обшарпанный стол вдоль стены. – Андрей Егорыч.
- Послушайте, Андрей Егорыч, а вы не могли бы э-э-э … - Лариса Николаевна с трудом подыскала синоним словосочетанию «убраться вон», - оставить нас в покое, а? Хоть на сегодня? У нашей сотрудницы, между прочим, день рождения, мы бы желали посидеть спокойно, без этого вот… – и она в сердцах пнула новенькой туфелькой по древесным развалинам, - гроба с музыкой!
- А у кого день рождения-то? – спросил Травушкин, с восторженным любопытством оглядывая возникший перед ним весь женский цветник.
- Вон у нее!!! – чуть ли не хором вскричали возмущенные музейщины и выдвинули, почти вытолкнули из своих рядов Виолетту, невысокую белокурую женщину.
- Ага, - крякнул вояка и исчез, будто испарился.
Вторая рюмка пошла еще хуже, чем первая. Виолетте как-то неубедительно пожелали молодого любовника - все знали о ее семейных неурядицах.
Когда в дверь вновь нетерпеливо постучали, Лариса Николаевна, разламывая в пальцах кусочек хлеба, сказала устало:
- Катюша, будь еще раз добра, впусти этого фашиста…
Травушкин в наполеоновской треуголке, позаимствованной у одного из манекенов, и с охапкой уже тронутых первым морозцем астр ворвался в архив, как ураган. Отыскав глазами среди сидящих Виолетту, он припал на одно колено подле и протянул, вернее, швырнул ей на грудь цветы:
- Вам, моя королева!..
После того, как Андрей Егорыч, цокая подковками на ботинках, чеканным шагом покинул кабинет, женщины стали медленно возвращаться к жизни.
- Кажется, он всю клумбу у входа в колледж оборвал…
- Цигк уехал, а клоуны остались… - нахмурив щенячьи бровки, сделала свое заключение Катя.
- Девочки, может, его вернуть? Как-то нехорошо получилось - пусть хоть водки выпьет… - пролепетала смущенная Виолетта, по самую шею усыпанная цветами. На улице моросил дождь, цветы были мокрыми, но ей даже не хотелось шевелиться.
- Лета, даже и не думай! Этот еще похлеще твоего будет… Давай, убирай цветы, разливай остатки по рюмкам, а то лежишь, как блаженная покойница!
* * *
Вечером следующего дня начальница собрала женщин на экстренное совещание. Повестка его такова: «Как вести себя в связи с изменившейся обстановкой в музее». Техника безопасности. Лариса Николаевна прочитала краткое досье на Травушкина, собранное из предельно достоверных источников. Как выяснилось, их квартирант воевал и небезуспешно, имел награды, чин капитана, потом был серьезно контужен, вернулся домой, где потерпел полный разгром от жены. Бежал, сейчас вынужден скитаться. У директрисы выпрашивает комнату в общежитии, так как с сентября обитает на чьей-то даче, сторожа яблоки и перезрелые кабачки.
- Ну, что будем делать, подруги? – строго спросила Лариса Николаевна.
Женщины удрученно покачали головами: действительно, в музее стало небезопасно.
- Ужас! Как в казагме – этот запах ваксы… Я на себя уже полфлакончика духов опгокинула.
- Да, да, какой-то Отравушкин!
- Иду я, девочки, по коридору, а этот тип коварный, как удав, мне в спину смотрит…
- Откуда ты знаешь? У тебя что, на затылке глаза?
- Ну, нет, я же оглядываюсь…
- Ты, Зойка, головой своей не верти и бедрами поменьше виляй! Мужик-то голодный…
- Может быть, мне совсем умереть, да?!
Виолетта стояла у окна и делала вид, что слушает, о чем говорят женщины.
А внизу, студенты, сбитые в зыбкую разношерстную колонну, вот уж в течение четверти часа маршировали по периметру внутреннего двора. В центре этого вращения, как вкопанный столб, стоял Травушкин. Его длинный брезентовый плащ горчичного цвета колыхался на ветру, фуражка с высокой тульей была глубоко посажена на самые брови, отчего Андрей Егорыч держал голову надменно запрокинутой. От высокой, одинокой фигуры Травушкина исходила какая-то трагическая торжественность, и в эту минуту впечатлительной Виолетте он показался полководцем, отправляющимся с последней горсткой солдат на смерть. Она живо представила себе этот неравный бой: хриплые крики на двух языках об одном и том же, земля, рвущаяся к небу, смоляные клубы дыма с просвечивающимся сквозь них золотым ободком солнца и осколок, похожий на бритву, с тонким свистом летящий прямо в грудь Травушкину…
Виолетта тихонько вскрикнула. Женщины разом замолчали и настороженно посмотрели на нее.
- В боку что-то кольнуло… Пойду таблетку выпью, - густо покраснев, Виолетта почти выбежала прочь.
Оказавшись одна в своем кабинете, она кинулась к окну и тут же едва не отпрянула назад: Травушкин что-то пытливо выискивал взглядом на верхних этажах колледжа. Заметив Виолетту, он резко вскинул руку и торжественно отдал ей честь. Она медленно, как под гипнозом, тоже подняла руку и пошевелила пальцами. Счастливый Травушкин, держа равнение взглядом на ее окно и шлепая блестящими антрацитными сапогами по лужам, строевым шагом покинул двор. Улыбался он так широко, что дырка меж зубов была видна с третьего этажа…
* * *
Против ожидания, отставной вояка легко сдружился с историком, существом крайне обидчивым и дерзким.
- Здравствуйте, маэстро! – громко так, что сидящие за столом женщины вздрагивали, приветствовал Травушкин каждое утро сочинителя маршей.
- Приветствую тебя, генерал… - скрипел польщенный старик.
Во время перемен Себастьян Иванович заглядывал в музей, и мужчины прогуливались по коридору с дымящимися кружками чая в руках.
- У греков, а особенно у римлян военные музыканты ценилась очень высоко… Как поэты! А что у нас теперь? Кто пишет для нашей армии, кто поднимет воинский дух, сделает не только победу, но и смерть прекрасной?!
- В корень зришь, старик…
- Они нашли дгуг дгуга, - заметила Катя по поводу их душевного родства.
И она была права.
Как-то, Виолетта задержалась в музее на вечер. Девчонкам она сказала, что решила спокойно доделать отчет, а на самом деле, ей просто не хотелось идти домой – утром они крепко поцапались с мужем. После того, как их единственный сын уехал учиться в Москву, скандалы между супругами участились.
Она закрыла музей за сотрудницами и вернулась в кабинет. Опустилась на стул, морщась, спихнула с ног тесные туфли и легла щекой на прохладные листы отчета. Было одиноко и жалко себя до слез, как в детстве.
Так в печали Виолетта незаметно задремала. Проснулась она от ощущения, что ей в голову кто-то мерными ударами молотка вбивает гвоздь – по гулкому коридору раздавался чеканный топот, порой захлестываемый какими-то всхлипываниями и воплями. Что за вечерний шабаш? Как эти незнакомцы проникли в музей?! Босиком – в одних колготках – перепуганная Виолетта на цыпочках, как балерина, порхнула к двери и, ломая маникюр на ногтях, быстро-быстро провернула ключ, торчащий из замочной скважины.
- Раз! Раз! Раз, два, три! И раз! Тум! Тум! Ту-тум, ту-тум, ту-тум!.. – услышала Виолетта зашедшийся в истеричной страсти голос Себастьяна Ивановича. – Вперед, вперед, мой генерал! Мы создадим с тобой музыку из сапога!
Любопытство оказалось сильнее страха, и Виолетта выглянула из кабинета. По коридору, высоко, по-парадному задирая ногу и запрокинув лысеющую, сплюснутую с висков голову, вышагивал Травушкин, а рядом с ним с прутиком в руке колченого подпрыгивал историк. Он, то забегал вперед, то отставал, размахивал руками, словом вел себя, как киношный голопузый мальчишка, впервые увидевший военного. Каждый удар сапога о каменный пол приводил его в дикий восторг.
Травушкин первый увидел Виолетту. Он замер с поднятой ногой, как механическая кукла, у которой что-то сломалось в шестеренках. Музыкант с лету наскочил на вояку и чуть не завалил его на пол.
- Извините, - пролепетала Виолетта.
Себастьян Иванович бросил на нее косой, почти ненавидящий взгляд, потом поднял глаза на онемевшего неживого Травушкина и в сердцах, сломав вицу, удалился в свою коморку.
- Что вы тут делали? – почему-то шепотом спросила Виолетта, все еще не решаясь полностью распахнуть дверь.
- Маэстро искал вдохновения в строевом шаге, - Травушкин смущенно показал ей дырку меж зубами. – У старика творческий кризис, я хотел ему помочь…
- А-а, понимаю, - покачала головой Виолетта и медленно прикрыла дверь, оставив вояку одного в коридоре.
Возвращаясь на место, она остановилась возле длинного настенного зеркала. Осмотрела себя снизу вверх: волосы, как разворошенная копна сена, напряженный взгляд, на левой щеке розовый рубец, оставленный скрепкой скоросшивателя, сползшие по ногам колготки. Что ж, она могла бы составить достойную компанию музейному вояке и сочинителю маршей…
Через четверть часа, когда приведшая себя в порядок Виолетта уже собиралась домой, решив, что на улице она в большей безопасности, чем за железной дверью наедине с двумя безумцами, в кабинет осторожно постучались.
- Разрешите войти? – в проем двери на полкорпуса просунулся Андрей Егорыч.
- Да-да, - пробормотала рассеянно Виолетта: увидев Травушкина, она вдруг подумала о том, что Андрей Егорович давно и мучительно кого-то ей напоминает, и вот сейчас она как никогда близка к разгадке.
«Гражданская оборона» прошел до середины комнаты и вопросительно посмотрел на свободный стул.
- Разрешите присесть?
- Ну, конечно… - Виолетта, испытав легкое раздражение от его нудной вежливости, не удержавшись, съязвила: - Какой же вы галантный!
- Армейская привычка, - наивный Травушкин безуспешно пытался скрыть самодовольную, на весь рот улыбку.
- Вы что-то хотели?
- Так, ничего… Поболтать.
- Поболтать?! – Виолетта так внимательно посмотрела на гостя, что тот заерзал на стуле и беспокойно спросил:
- А что?
- Н-ничего, просто это на вас непохоже. Поболтать, хм… Вроде, как-то не по-военному, верно?
- Так точно, - уныло согласился Андрей Егорович и, вздохнув, неуверенно спросил: – Тогда что… разрешите идти?
- Я вас не задерживаю… - с шутливой надменностью сказала Виолетта и чуть не добавила «генерал».
Она подошла к окну, чтобы закрыть форточку, как вдруг с улицы прямо на нее на бреющем полете спикировала крупная оса. Она, кажется, где-то объелась забродивших фруктов или допила разлитый на столике в открытом кафе джин-тоник. Виолетта так боялась насекомых, что стоило даже какому-нибудь дружелюбному лесному паучку пробежать по ее руке, она не визжала, как это делают обычно женщины – нет! – ее охватывал паралич. Всего тела. В тот момент, когда оса развязно плюхнулась ей прямо на грудь, Виолетте показалось, что вся она от пяток до макушки покрылась коркой льда.
- А-а-а… - в последний раз не то простонала, не то промычала жертва осиного нападения.
Виолетта не заметила, когда подле нее появился Травушкин. Сознание начала возвращаться к ней, когда она почувствовала его большие ладони, то скользящие, а то плотно прихлопывающие ее по груди и животу. Лицо вояки, сосредоточенно-азартное, было так близко, что Виолетта ощутила его жаркое дыхание. Когда руки его перебрались на ее бедра, на ягодицы, это окончательно возмутило женщину – у нее прорезался голос.
- Что вы делаете! – вскричала она и отвесила хаму пощечину. – Выйдите вон!
Травушкин распрямился – лицо его было красным от возбуждения. Как-то странно посмотрев на Виолетту, он широким шагом вышел из кабинета, одной рукой потирая щеку, а в щепоти другой держа за крылья пойманную осу, как нагадившего щенка...
Когда вояка покидал кабинет, Виолетту после пережитых волнений наконец-то озарило: Травушкин похож на старого облезлого орла. Вот.
* * *
На следующее утро она пришла на работу с небольшим опозданием. На ее столе лежал огромный, как дирижабль, кабачок.
- Это чье добро?
- Твое! – хором ответили сотрудницы и как-то странно рассмеялись: кажется, они только и ждали, когда Виолетта задаст этот вопрос.
- Ну, спасибо… А кого благодарить?
- Генерала! – еще радостнее и слаженнее гаркнули женщины.
Виолетта почувствовала, как ее лицо запылало.
- Странно…
- На снагяд похож, - сказала Катя.
-А мне он что-то другое напоминает!.. - Зойка подошла к столу и, мечтательно закатив глаза, погладила кабачок рукой. – Я думаю, Леточка, это намек. Мужчины все такие дурачки…
Виолетта схватила тяжелый овощ и выскочила в коридор. В спину ей ударила волна хохота.
Травушкин, увидев бегущую прямо на него с кабачком наперевес Виолетту, медленно поднялся со стула. Одернул на себе пятнистую форму, поправил ворот.
- Та-ак… - брякнув на стол свою ношу, зловеще прошипела женщина. - Зачем вы мне ЭТО принесли?
- Я.. я хотел извиниться за вчерашнее.
- За вчерашнее?! Вы говорите так, будто между нами что-то вчера было! Ха-ха-ха! А что было? Ничего!
- Ну, мне показалось, что вы рассердились… за осу.
- Ешьте свой кабачок, и пусть вам ничего не кажется. Ясно?
- Так точно, - как новобранец перед офицером пролепетал Травушкин. - Только я это…
- Что еще «это»? – Виолетта воинственно подперла кулаки в бедра.
- Я кабачки уже видеть не могу. У меня от них изжога, – виновато признался Андрей Егорович.
- Ага! Еще хуже для вас…Поэтому вы и подарили мне его?
- Нет-нет, не поэтому.
- А почему?
- Так… просто. А хотите, я вам яблок принесу. Целый мешок. До дому помогу донести…
- У вас что, он яблок диа… э-э-э…аллергия? – и Виолетта с достоинством унесла свое маленькое тело.
Едва она вернулась на рабочее место, ей стало стыдно. Человек подарок хотел сделать: вез в электричке, тащил через весь город этот злосчастный пудовый кабачок, а она... Виолетта посмотрела на старательно склоненные над бумагами головы сотрудниц и вдруг подумала: «Когда Травушкин ловил осу по ее телу, он действительно пытался защитить ее от нападения пьяного насекомого или же под видом ловли получал свое удовольствие?»
* * *
После этих нелепых историй с пьяной осой и перезрелым кабачком Виолетта не заметила, как у нее изменилось отношение к Травушкину. Если раньше солдафон в камуфляже вызывал у нее лишь насмешливое любопытство с небольшой долей презрения, то в последнее время она увидела в Андрее Егоровиче нечто привлекательное – да-да! – конечно, он недалек умом, но зато добр, предан и мужественен. Почти, как средневековый рыцарь. Травушкин Львиное Сердце.
Всякий раз, выходя из кабинета, она бросала беглый – исподтишка, как двоечник, на спасительную шпаргалку - взгляд вглубь коридора, желая узнать, на месте ли «гражданская оборона». Если Виолетта обнаруживала его полуразвалившийся стол пустым, ей становилось беспокойно. Под предлогом мытья рук и кружек после чаепития, она то и дела выбегала в туалет. К первым морозам у нее меж пальцев высыпали, как у девчонки, красные муляжи цыпок.
Когда Травушкин при ее появлении вытягивал, как суслик, шею, даже привставал со стула, Виолетта рдела и потом долго не решалась пройти мимо него. Ей начинало казаться, что он догадывается о ее душевном смятении.
Неизвестно, сколь долго длилось бы это стыдливое переглядывание, если бы не два происшествия, последовавшие одно за другим.
Виолетта случайно, из-за какой-то пустяковой справки позвонила мужу на работу, не секретарше, как обычно, а в бухгалтерию, и с удивлением узнала, что сейчас ее суженный находится не в командировке в городе Барнауле, а в двухнедельном отпуске за свой счет. Еще до этого известия она сама почувствовала что-то неладное в отсутствии мужа: обычно невнимательный нынче он звонил каждый вечер домой и устало сетовал, что «дела идут туго».
Придя домой, Виолетта упала на диван и… захохотала: она до полуночи прождала звонка мужа, чтобы спросить, что значит «туго». Даже хотела предложить ему несколько вариантов ответа, один язвительнее другого. Муж так и не позвонил. Может быть, успели предупредить?
На работе ее тоже ожидало «чп».
- Ну, все, лапоньки мои, допрыгались… - Лариса Николаевна собрала своих подчиненных у себя в кабинете и плотно прикрыла дверь. Сама она заметно нервничала: запустив карандаш под платиновый паричок, она почесала затылок. Подобных интимных вольностей при подчиненных она раньше себе не позволяла. – Так дальше жить нельзя – этой ночью «гражданская оборона» ночевал в музее.
Возникла тишина.
- Дугдом… - наконец буркнула Катя, стирая ваткой с ацетоном лак с ногтей.
- Ага, мужчины - они такие коварные, - закатила глаза Зойка. – Пожалеешь, постелешь ему коврик у порога, а он еще норовит туда какую-нибудь женщину притащить. Что, своих не хватает? Ужас, какой разврат!
- Какую женщину? – раздраженней, чем следовало бы, спросила Виолетта.
- Ну, а как?! Станет он один ночевать… Ха-ха-ха! Он даже не заснет, пока руку куда-нибудь не положит - знаю я мужиков.
- Но ведь он же солдат?! – привела неожиданный аргумент хранительница архива и экскурсовод Надежда Юрьевна.
- И что? – Зойка даже хлопнула себя по бедрам. – Спит в обнимку с ружьем?
- Все, молчать! - неожиданно по-военному прикрикнула на подчиненных Лариса Николаевна и для убедительности постучала перстнем по столу. – Пока ни о какой женщине разговор не идет. По моим агентурным данным – ну, вы знаете мои каналы? – все музейщицы уважительно покачали головами, - хозяйка дачи отказалась от услуг нашего Андрея Егоровича – зима, сторожить нечего - а директриса еще не решила давать Травушкину комнату в общежитии или нет. Какие-то у нее сомнения…
- И что же, он теперь оказался без жилья? – не выдержала Виолетта.
- А ты, Лета, возьми его к себе на постой…
Зойкины глаза были голубыми и по-детски невинными.
* * *
Удивительно, но оставшуюся часть дня Виолетта совсем не думала о том, с кем и где сейчас отдыхает муж. Ее волновала дальнейшая судьба Травушкина, где жить отвергнутому и всеми гонимому?
Выйдя из музея по делам (конечно, наполовину надуманным), она задержала на Андрее Егоровиче взгляд чуть дольше обычного. Он тут же вскочил со стула.
- Здравия желаю, - как показалось Виолетте, грустно приветствовал ее «гражданская оборона».
- Заполняете журнал?- пролепетала она.
- Так точно.
- Да садитесь же вы… - тихо, почти нежно сказала Виолетта. Она почувствовала, что ей приятно командовать Травушкиным. – А вы тут уютно устроились, Андрей Егорович…
- Так точно, стараюсь.
- Старайтесь, старайтесь…
Разговор не получался – о пустяках говорить уже не хотелось, а как перейти к более доверительной беседе Виолетта не знала. Остаток дня она провела в раздумьях, даже один раз всплакнула, и лишь к концу смены вымучила не очень оригинальный, но зато достаточно надежный, проверенный женщинами на протяжении многих веков план завоевания мужчины – она решила пригласить Травушкина посидеть с нею за бутылочкой вина. А дальше – как пойдет… Вот только бы повод придумать… День рождения – прошел, повышение по службе – даже не предвидится… Лариса Николаевна занимается йогой, собирается жить сто двадцать лет и всех нынешних сотрудников музея обещала похоронить лично. Может, придумать историю про выигрыш по какой-нибудь лотерее? О-о, тут, вообще, темный лес…
Виолетта взяла в руки календарь, полистала. М-да, грустно - в этот день во всей мировой истории не произошло ничего такого, что можно было бы отпраздновать… Правда, если не считать того, что Петр III Федорович (Петр-Ульрих) почти два с половиной столетия назад занял российский престол. Бедняга правил недолго, чуть более полугода, был свергнут женой и ее фаворитами. Даже убит. До недавнего времени историки характеризовали Петра лишь, как человека ограниченного, солдафона, поклонника Пруссии, словно, забыв при этом, что за краткий срок своего правления он издал 192 достаточно смелых и во многом прогрессивных государственных акта.
Все это, конечно, интересно, вот только никак не похоже на повод для интимного застолья. Как-то серьезно и грустно…
Еще немного помучившись, Виолетта решила сказать Травушкину, что у нее сегодня день ангела – не будет же он проверять? Повеселев, она, под предлогом покупки канцтоваров, сбегала в магазин, купила вина, кое-какой снеди и тюбик помады цвета сдержанной страсти. Осталось дождаться вечера…
* * *
После окончания работы Виолетта покинула музей вместе с его сотрудницами, а потом, поминутно озираясь, вернулась окольными путями. Сердце ее колотилось, как маленький барабан. Больше всего сейчас она боялась двух вещей: встретить кого-нибудь из музейщиц и – наоборот - не застать на месте Андрея Егоровича. Уже взбегая по ступенькам и почему-то стараясь не цокать каблучками сапог, Виолетта вдруг подумала о том, что она, после того, как вышла замуж, первый раз бежит на встречу с другим мужчиной. От этого ее охватил еще больший страх и какая-то полузабытая приятная взволнованность. Когда она взялась за ручку двери музея, пальцы ее подрагивали…
Травушкин – слава Богу! – был на месте, но… не один: напротив него за столом сидел, нервно покачивая ногой в дырявом башмаке, историк Себастьян Иванович.
- Здр-расте! – увидев на пороге раскрасневшуюся Виолетту, почти хором сказали опешившие мужчины.
- Здрасте! – в тон им пискнула она и прошмыгнула в свой кабинет.
Оставшись одна, Виолетта в досаде заметалась по кабинету, не зная, что делать дальше. Старикашка-музыкант спутал все ее планы. Надо же, провести такую подготовку, взлелеять столько надежд… Сейчас она почти ненавидела Себастьяна Ивановича. До хруста кулачков, до колючих слез. Нет! Так просто сдаваться нельзя, надо вырвать Травушкина из лап этого маньяка…
Виолетта стремительным шагом направилась к двери, но та вдруг сама распахнулась перед ее носом. На пороге стоял Андрей Егорович. Как видно лицо Виолетты было преисполнено такой решимости, даже непонятной отваги, что «гражданская оборона», кажется, оробел и отступил назад. Потом, поняв, что ему ничего не грозит, вошел в комнату и замер, смущенно переминаясь с ноги на ногу.
Так они некоторое время стояли друг перед другом, тяжело дыша и глядя в разные углы комнаты.
- Что-то случилось? – наконец тихо спросила Виолетта. От ее решимости не осталось даже намека. Ей хотелось одного – тряпичной куклой упасть на грудь Травушкину и долго-долго слушать, как бьется его благородное сердце.
Виолетта даже прикрыла глаза, отдавшись своим ощущениям…
- Извините, Виолетта Васильевна, я хотел вас попросить об одном одолжении, - откуда-то издалека донесся голос Травушкина. – У вас есть ключи от комнат с костюмами?
- Да, - тихо ответила она, нехотя возвращаясь в реальность из другого, более прекрасного мира. – А зачем они вам?
- Даже не знаю, как сказать… - Андрей Егорович, тяжело вздохнув, покрутил вокруг талии ремень. – Надо как-то спасать Себастьяна Ивановича, старик в глухой депрессии - он опять потерял вдохновение…
- И что? Я чем-то могу ему помочь? – упоминание о безумном музыканте, испортившем ей романтический вечер, окончательно опустило Виолетту на грешную землю. Надо же, она должна еще и пожалеть его! Виолетта не сдержалась от ехидства: - Может быть, мне его поцеловать?
- Нет, нет! – замахал на нее руками «гражданская оборона». – Не надо, что вы…
Неподдельный испуг Травушкина показался ей забавен, если не сказать больше, и она решила продлить удовольствие.
- Ага, значит, вы считаете, что мой поцелуй его не вдохновит?
- Ну, что вы… Конечно, вдохновит… Кого угодно… счастье такое…
- Тогда в чем дело? Я готова, - Виолетта сделала вид, что хочет пойти к старику.
- Не делайте этого, прошу вас, - Травушкин, кажется, был готов упасть перед ней на колени, лишь бы она не целовала музыканта.
- Странно, а я думала, что вы хотите помочь Себастьяну Ивановичу… - Виоллетта уже не сдерживала улыбку.
- Хочу. Но не таким способом…
- А каким же?
- Маэстро говорит, что его может вдохновить только что-нибудь необычное…
И тогда Травушкин, заикаясь и краснея, поведал Виолетте о том, как можно – без поцелуя - творчески зажечь сочинителя военных маршей. Если в прошлый раз Андрей Егорович вернул музыканту на какое-то время вдохновение, расхаживая перед ним строевым шагом, то теперь он решил «углубить впечатление»: Травушкин, переодеваясь в костюмы разных эпох, будет разыгрывать перед Себастьяном Ивановичем различные сценки, по возможности, военного характера. Хорошо, если старик тоже сменит прикид и воплотиться в какой-нибудь исторический персонаж.
- Ну, как? – робко спросил Травушкин.
- Знаете, фантастично, - сказала Виолетта, чуть помедлив, потому, что подбирала более мягкое определение этой идее.
Когда обрадованный Травушкин убежал с ключом, Виолетта достала из пакета бутылку вина. Кое-как открыла ее, промучившись со штопором и надломив ноготь. Она только приготовилась пригубить бокал, как в комнату постучались. Виолетта быстро спрятала в шкафчик бутылку и бокал.
- Да!
Это был снова Травушкин. По одному его растерянному, даже обескураженному виду Виолетта поняла – случилось непредвиденное.
- Ну, что там еще, Андрей Егорович? Не томите, говорите!
- Даже не знаю, как доложить…
- Порвали костюмы? – назвала Виолетта самое ужасное из того, что пришло ей в голову.
- Никак нет.
- А что?
- Себастьян Иванович говорит, что для полноты ощущений не хватает женского персонажа. Вот. Извините уж… Я тут непричем – это так маэстро показалось. Без женщин он не чувствует конфликта, повода для войны…
- Как интересно… - пробормотала Виолетта. – Я узнаю Себастьяна Ивановича с неожиданной стороны. Ну, а я-то тут причем?
- Он хочет, чтобы вы тоже переоделись…
- Я?! Да он точно не в своем уме! – она чуть не задохнулась от возмущения. – Чтобы я пошла с вами играть в дурацкую войнушку?!
- Ну, что вам стоит… Просто так постоите в сторонке, - умоляюще проканючил «гражданская оборона».
- Ни за что!!! – выкрикнула Виолетта и даже больно ударила ладонью по столу. – Так и передайте ему…
Едва за Травушкиным захлопнулась дверь, Виолетта махом выпила бокал вина. Налила еще. Вскоре предложение с переодеванием показалось ей не таким уж безумием…
* * *
В полночь житель соседнего с музеем дома вызвал пожарку и милицию. В окно он увидел, как на третьем этаже дома напротив какие-то люди бегали по комнатам с горящими факелами. Бдительный жилец через полевой бинокль разглядел на безумцах странные одежды, но более всего его поразили выкрики, которые неизвестные производили в распахнутые форточки, по всей видимости, наслаждаясь акустикой глухого двора. Они кричали: «Да здравствует император Петр III! Смерть заговорщикам!»
Пожарники, взявшие штурмом железную дверь музея, ничего опасного, кроме нескольких тлеющих тряпок на полу, не обнаружили, зато милиции пришлось поработать. Они увезли с собой в «коробке» возмутителей спокойствия, а музей опечатали.
Задержанных было трое: женщина в бальном платье и двое мужчин: один - в зеленом кафтане гвардейского офицера екатерининских времен, другой, старик – в мундирном фраке гражданского чиновника. Все трое были пьяны и насквозь пропахли дымом. Посаженные за решетку, они пытались петь «Марсельезу».
До утра выяснялись личности задержанных. Потом им выписали штраф и отвезли обратно в музей – не выпускать же их в таком виде на свободу…
* * *
Директриса колледжа, к которой из разных источников поступили сведения о ночном происшествии, уволила с работы в одночасье Травушкина и Себастьяна Ивановича. Они, по ее мнению, уже не подлежали исправлению.
Простодыро улыбаясь, Травушкин вышел из кабинета директора в приемную. Подойдя к Виолетте, ожидавшей с убитым видом решения своей судьбы, он что-то шепотом сказал ей. Она рассеянно кивнула головой. Виолетта чувствовала себя опозоренной навеки, ей казалось, что все, даже дети с обложки перекидного календаря, смотрят на нее с укором и презрением, поэтому не сразу поняла, что ей шепнул на ухо Андрей Егорович. После того, как он ушел, она догадалась: в шесть часов вечера Травушкин будет ждать Виолетту под окнами ее дома.
Ее не уволили, хотя Виолетта с каким-то мазохистским удовольствием желала, чтобы с ней поступили именно так и даже еще более жестоко. Директриса сочла ее бедной заблудшей овечкой, поэтому она отделалась выговором и лишением месячной премии. Но более всего Виолетта была благодарна директрисе за то, что та разрешила ей пойти домой, привести себя в порядок, отоспаться и осмыслить происшедшее.
* * *
Дома ее ждал сюрприз – неожиданно приехал из «командировки» муж. Еще день назад Виолетта, образно выражаясь, точила ногти, при мысли, как она встретит своего благоверного. Сколько вопросов, от изощренно издевательских до лобовых и грубых, возможно, даже с употреблением нецензурных слов, она собиралась ему задать! А сейчас, когда он сидел перед нею за столом, хлебал борщ и блаженно отпыхивался, Виолетта молчала. Мужу, обычно невнимательному и толстокожему, вдруг это показалось подозрительным.
- Слушай, а что это от тебя костром попахивает? На шашлычки с мужичками ездила?
Он с ленивым негодованием задал ей еще несколько каверзных вопросов, а напоследок упрекнул в том, что она не рада его приезду.
Чтобы не сорваться на скандал, Виолетта прикинулась больной, превозмогая брезгливость, чмокнула мужа в небритую щеку и отправилась в ванную комнату. По пути она почти безразлично отметила, что от мужа тоже исходит запах, то только не дыма, а вина и приторно сладких восточных духов. Похоже, Шахеризада совсем не кормила его, одной только любовью потчевала, вон третью тарелку борща уже поглощает…
Проснулась она в ванне от холода – набранная вода к тому времени уже изрядно остыла. Виолетта взяла со стиральной машины снятые с руки часы – около девяти. Ничего себе, сколько проспала… Впрочем, это хорошо – муж, утомленный двухнедельной «командировкой», сейчас, наверняка, уже дрыхнет, теперь не надо одновременно с ним в постель ложиться, о чем-то говорить, что-то изображать – ах, как я соскучилась! – или, наоборот, устраивать скандал на всю ночь… Нет ни сил, ни настроения.
Чтобы согреться, она включила горячую воду. Закрыв глаза, Виолетта стала вспоминать события прошедшей ночи, Травушкина… Боже мой, неужели она больше никогда его не увидит! Где он теперь ночует? И тут, словно в ванну опустили провод под напряжением – Виолетта вспомнила: в шесть часов вечера Травушкин назначил ей встречу у подъезда! Она резко поднялась – с полведра воды плюхнулось через край ванны. Как же она могла об этом забыть… Слишком много на нее свалилось – как говорит Зойка, от таких событий может парик с мозгами в форточку вылететь! Сначала - позор в милиции, нравоучения директрисы, коллективные увещевания ее коллег, потом - приезд мужа…
Что же теперь делать, куда бежать, где искать Травушкина? Стоп, а как он узнал ее адрес, ведь она не говорила ему, где живет … Может быть, он и вовсе не приходил? Нет, нет, Андрей Егорович не такой – он был, стоял возле подъезда и ждал, ждал ее. Потом, когда в их квартире погас свет, он ушел, где-то замерз и… умер. А адрес он мог узнать где угодно: в отделе кадров, у тех же музейщиц, в конце концов, мог запомнить в милиции, когда у них, задержанных, спрашивали про место жительства. Для него узнать ее адрес – пустяк. Ведь он – военный, оклеветанный Петр III, а она - дура неблагодарная… Вот.
В состоянии тихой истерии Виолетта села на край ванны, не зная, что делать дальше. Идти ложиться в постель, рядом с мужем ей не хотелось. Лучше - в гроб! Мысль провести еще одну бессонную ночь на диване, а потом пойти на работу, как ни в чем не бывало, а там увидеть в конце коридора полуразрушенный стол, за которым никто не сидит – это ужасно…
Она хочет быть с Травушкиным, и она будет с ним. Она тоже замерзнет и умрет.
Виолетта, кое-как обтершись полотенцем, кинулась одеваться.
* * *
Вся в слезах она выскочила из подъезда и… тут же наткнулась на Травушкина. Он стоял у дверей ее дома навытяжку, как часовой, как стойкий оловянный солдатик. Треуголка наползла на уши под тяжестью целого снежного сугроба, но Травушкин словно не замечал этого. Глаза его сияли в темноте, как начищенные пуговицы. Он протянул руку Виолетте и тихо, торжественно сказал:
- Карета ждет вас, моя королева.
Поодаль она увидела почти засыпанный снегом горбатый «Запорожец». Внутри него слабо теплился желтый свет, на руле, как на подушке, покоилась чья-то косматая голова. Кажется, это был Себастьян Иванович.
