История коренных народов Крыма (стр. 4 )

Судьба солдат, чьи части стояли в Крыму, оказалась иной. Усеинов Асан их Узунджи (Балаклавский район), служивший в Приморской армии, вспоминает: "После 18 мая мне перестали доверять…. Я стал замечать, что за мной следят. В один день меня вызвал старшина и сказал: "Берите продукты, вы поедете в другую часть, в артполк". Я сдал автомат, а продукты не взял. Мой попутчик, старший сержант, привёл меня в т. наз. артполк, расположенный за Симферополем и огороженный колючей проволокой. Здесь мне дали новую одежду. В этом полку собрали со всего Крыма крымских татар-фронтовиков, всего 150-200 человек. На вышках вокруг нас охраняли вооружённые солдаты. У нас же ни у кого оружия не было. Среди нас было немало офицеров-крымских татар и несколько медсестёр. Однажды ночью нас погрузили в машины и привезли в Симферополь, где нас оцепили "зелёные фуражки". Всю ночь мы простояли. Утром нам приказали построиться по четыре и идти к вокзалу. Строй вели наши, но по краям шли "зелёные фуражки". Пришли на вокзал, подали команду "Смирно!".

К нам вышел генерал (зам. Берия), мы не дали ему говорить, стали кричать, чтобы убрали от нас оцепление. Генерал дал команду убрать… и обратился к нам со следующими словами: "Ваши семьи находятся в Средней Азии. Простите, у нас не было возможности разобраться с ними. Вы сейчас без всякой охраны поедете в Узбекистан. Ваши родные находятся в очень тяжёлом положении. Прошу вас не задерживаться в дороге".

Некоторые офицеры ещё некоторое время оставались служить в своих частях. Капитан Топчи Сеитнафе, как-то в свободное время, зашёл во двор своей симферопольской школы и увидел там костёр из крымско-татарских книг. Естественно, он был так потрясён этим, что на него обратили внимание те, кто подбрасывал в костёр книги, то есть "крымчане". Несмотря на то, что Сеитнафе был в офицерской форме, они напали на него - важнее погон и орденов была его национальность. Окружив боевого офицера, улюлюкая, толпа орала: "Он - крымский татарин! Гоните его, а ещё советскую форму надел!". Затем озверелые шовинисты сорвали с него погоны, растерзали гимнастёрку с боевыми наградами, потом избили там же, у стен старой крымской школы.

Так же обращались с солдатами, отправившихся после демобилизации прямо в ссылку. В первом же посёлке, где они, стремясь найти семью, обращались в спецкомендатуру, с них обычно срывали "погоны, ордена и медали", после чего зачисляли в списки местных поселенцев.

Кое-где по "недосмотру" крымско-татарских военнослужащих демобилизовали на общих основаниях, как и их боевых товарищей, то есть отпускали на все четыре стороны. Но когда они возвращались на родину (это случалось и в 1944 г., и годом позже), то местные власти предлагали им в 24 часа "освободить Крым". Как предупреждали в таких случаях, нарушение этого предписания означало арест и осуждение на 15 лет. По прибытию же "к семье, в Среднюю Азию у них отбирали военный билет, заполняли новый, в конце записывали, что заполнен со слов владельца". Эта непонятная операция проводилась с дальним прицелом - в будущем предвиделись какие-то льготы фронтовикам-ветеранам, а документ, составленный с собственных слов владельца, не мог стопроцентно подтверждать его участие в военных действиях…

Ещё меньше церемонились с солдатами, демобилизованными раньше, и 18 мая, находившимся в своей семье. В Ойсуле безногого инвалида, на днях вернувшегося из госпиталя домой "по чистой" и заявившего о своих правах, волоком потащили к машине и, как куль муки, бросили в кузов. … В Тав-Бодрак сразу после выселения "с фронта вернулся с тяжёлыми ранениями инвалид войны Мамутов Ибраим, 15-летний сын которого был расстрелян [немцами] за селом. Мамутов Ибраим не нашёл свою семью и детей. А ночью наши схватили его и отправили в высылку. Но по дороге, не доехав до Урала, он умер от лишений и ран". Вообще фронтовики. Особенно перенёсшие ранения, умирали и в ссылке быстрее, чем те, кто не испытал фронта. Так, из десятков тысяч демобилизованных и попавших в Узбекистан, уже к 1949 г. осталось менее 9 000 человек.

Нашлись, конечно, более здоровые и крепкие, к тому же сильные духом солдаты и офицеры, которые нашли в себе мужество протестовать против депортации своего народа. О судьбе некоторых из них рассказывает военный повар Джуневтов Асим, скрывший своё национальное происхождение и некоторое время ещё прослуживший Крыму. После 18 мая прошёл какой-то срок, и он получил приказ ехать с помощником в командировку к военным строителям на Ай-Петри. "Утром рано я поднялся, чтобы вскипятить чай. Рядом с этим домиком на Ай-Петри был с правой стороны сосновый лесок - я туда пошёл за дровами. В это время подъехали закрытые брезентом машины. С этих машин сошли люди в военной форме, погоны оторваны, ремни сняты, глаза завязаны и руки завязаны назад. Все они были босиком. Их погнали в сторону от леса, к самому обрыву над Ялтой. Я их считать стал - 25 человек, все в офицерской форме. И против них строились автоматчики. Я понял, что их стрелять будут, командовал один полковник. И один генерал по одежде и погонам, я заметил, ходит туда-сюда, что-то шепчет. Не мог слышать всего, мне трудно было, я отвернулся, а когда повернулся лицом, людей уже не было, автоматных очередей не слышал, наверное, их толкали, там очень большой обрыв.

Пошёл к котлу, ко мне подошли два солдата, просили пить. Я дал им чай холодный, они пили, стал спрашивать, кто они были?"Крымские татары, офицеры, стали требовать свою семью, подняли шум в Симферополе, их там арестовали, сразу приговорили к расстрелу. Среди них было 5-6 человек русских [очевидно, речь идёт о смешанных, русско-татарских семьях - В. В.]. Это было в 1944 году, в июне или июле".

Такой же инцидент почти в точности повторился через год, высоко над берегом между Гаспрой и Мисхором, свидетелем стал старый русский человек из местных. Там группу крымскотатарских офицеров столкнули с обрыва в море живыми. "Обычно такие казни, говорят, происходили в 1945-46 гг., когда демобилизованные офицеры, не найдя своих родных в Крыму, выражали возмущение несправедливостью содеянного. Таким предлагали собраться в определённый день, [чтобы] помочь им поехать в места высылки, найти семьи, но вывозили их на расстрел".

Похожая, но не во всех деталях, расправа произошла в совсем другом краю Крыма. В Судакском районе, близ Туака, группу крымских татар-офицеров взорвали вместе с машиной, на которой доставили туда откуда-то из другого места. Знаменитый партизан и авторитетный свидетель Османов Бекир сообщал, что 78 татар-офицеров было расстреляно на склоне Сапун-горы (Севастополь), он же уточнял количество жертв взрыва в Туаке - 12 человек.

Гораздо позже окончания депортации произошёл расстрел в Корбекуле, у стены сарая для сушки фруктов. Свидетели, на сей раз не татары, рассказывают, что у офицеров ордена и медали не были сняты, сверкали на солнце до последней минуты. Поскольку казнь происходила не в глухом лесу или на пустынном побережье, то её наблюдали многие, и подробностей сохранилось больше. Среди 7 человек расстрелянных двое - Арнаутов и Подош - были местными, их узнал в лицо корбекульский пастушок, русский мальчик Володя Шеленга, рано утром проходивший со стадом близ сараев. Лётчик Арнаутов Муаррем, брат казнённого, узнал о казни брата совершенно случайно, от соседа по палате в госпитале, во время обычной беседы, то есть из совершенно независимого источника.

Сообщают, что в 1945 году крупная группа средних и старших офицеров-крымских татар (300-400 чел.) собралась в Симферополе. Они требовали возвращения их семей в Крым. Дело дошло до Москвы, из ЦК партии поступило распоряжение отправить всю группу временно в какой-нибудь санаторий на Южном берегу, пока будет решена техническая сторона дела. Так и сделали, а затем состоялось обычное "решение проблемы", свидетелем исполнения которого оказался вполне конкретный человек, военный шофёр Гриша: "Была глубокая ночь, мы, не зная для чего, остановились у здания санатория, в машины стали грузить каких-то людей, охрана была такая, что у каждого из этих людей был поставлен охранник, и каждый вёл своего. Я услышал только, что мы едем в какое-то дере (ущелье). С нами никто не разговаривал. По приезду в это дере, мы, выгрузив людей, стали отъезжать, я услышал частые автоматные очереди, услышали это и другие водители. Людей [которых казнили] было приблизительно человек 400".

Ещё одно свидетельство - о расстреле на склоне Бабугана, куда офицеров доставили прямо из Симферополя; ещё одно, того же рода, - о бойне близ деревни Топлы, а сколько подобных акций было проведено более профессионально, то есть совершенно скрытно?

Несмотря на скудость информации, дошедшей до нас, уже сейчас можно сделать некоторые осторожные выводы. Судя по всему, казни татарских офицеров заранее не планировались - несколько десятков крымско-татарских солдат и офицеров, лежавших в крымских госпиталях, по выздоровлении были благополучно отправлены в среднеазиатскую ссылку. Расстрелы же, скорее всего, были вызваны настойчивостью и последовательностью требований боевых офицеров (судя по всему, их скопилось в Крыму неожиданно много), которые наверняка пользовались симпатией таких же, как и они, фронтовиков - русских офицеров. Эти крымско-татарские группы грамотно и настойчиво требовали отмены постановления о депортации, не имевшего под собой никакой правовой основы, противоречивших советской Конституции - всё это было очень серьёзно. Тогда, очевидно, и было принято какое-то решение об их "обезвреживании" обычным для карательных органов методом. Соответствующее распоряжение было, очевидно, разослано в райвоенкоматы Крыма. Этот вывод следует их того, что аппарат именно РВК явился единственным исполнителем указанной акции. Дальнейшее научное расследование, безусловно, уточнит эту картину, нарисованную здесь в самых общих чертах.

Размышление над судьбой обеих небольших групп крымских татар, отколовшихся от основной массы народа, и тех мирных жителей, что остались на родине после депортации, и боевых офицеров прорвавшихся на полуостров гораздо позже завершения "этнической чистки" Крыма - приводят к схожим выводам. И первые, и вторые не могли не осознавать, что бросают вызов сталинскому режиму, вызов не просто опасный, но ведущий к практически неизбежному смертельному исходу. Об этом им наверняка говорил весь опыт жизни под сапогом кремлёвского убийцы. Тем не менее, они вышли на бой с режимом, причём не тайно, а так, как много веков подряд выступали против нашествий с севера их предки - открыто и бесстрашно.

Что руководило этими гордыми людьми, что именно оказалось сильнее естественного и властного инстинкта самосохранения, сильнее даже любви к ближним, на вечную разлуку с которыми, они знали, себя обрекают? На этот вопрос не может быть двух ответов: это было могучее чувство любви к родине, к Крыму, которую они не могли (не хотели?) преодолеть. Это было именно то чувство, из-за которого несколькими годами спустя начала разгораться всё шире и шире всенародная и многолетняя борьба за Возвращение. Это было чувство, которому обязано своими достижениями всё Национально-освободительное движение крымских татар.

Эти победы пришли позже, гораздо позже. Но в годы, последовавшие за чёрным маем 1944-го, внимательный наблюдатель мог бы заметить, что выброшенный в азиатские степи народ продолжает жить своим Крымом, остаётся крымским народом не только в прошлом. Тому было множество примеров и доказательств. Назовём лишь три их них; все они связаны со смертью, а перед смертью люди не лгут.

Старушка Алиме-Хатана из Симеиза была депортирована в Мари АССР. Оттуда она и пустилась в далёкий путь ("умирать", как она сказала соседям) не к дочери Зекие в Узбекистан, а в Крым, где никто не ждал её приезда. Её вела высшая любовь, и мечта старой женщины исполнилась, несмотря на препоны и трудности. Её похоронили чужие люди, но в родной каменистой земле Южного берега.

("12") Сейдулла-ага Чачи схоронен в далёком Узбекистане. В памяти земляков, вернувшихся в родной Корбекуль, он остался благодаря его удивительному чувству сроднённости с природой Крыма, которое не смогла загасить даже депортация. Среди домашних работ он нередко глубоко задумывался и, глядя куда-то поверх узбекских дувалов, тихо говорил: "Ну вот, у нас время окота пришло, пора в отарах маток отделять", или "Сейчас самое время стричь барашек", или "Ого, уже 10 июня - можно отары на Чатырдаг гнать, там такая трава поднялась!" - и так было до самого его последнего часа.

Да и умирая, старики слали свои последние земные мысли туда, в Крым. Инвалид войны Джамбаев Ибрагим, чудом купивший в 1968 г. дом в Крыму, был нагло и беззаконно снова лишен родины. Не желая удаляться от обретённой было родной земли, мечтая снова вернуться туда при малейшей возможности, он вырыл для своей семьи землянку в Ново-Алексеевке Херсонской области и стал терпеливо ждать перемен. Когда же подошёл его час, то последними словами Ибрагима-ага были: "Себие, я ухожу, это ясно, но меня не это мучит: детей своих я до Крыма так и не довёз!".

1.Й Депортация из-за рубежа

Ещё одна мрачная сторона всех войн, когда-либо прокатившихся над Крымом: их результатом неизбежно оказывалась эмиграция части коренного народа за рубеж. В этом смысле даже гражданская война не стала каким-то исключением. По Второй мировой таких сведений гораздо меньше - хотя это вовсе не означает, что эмиграции не было. Так, известный турецкий историк крымскотатарского происхождения Мустюджип Улькюсал утверждает, что только в 1943-44 гг. из Крыма в Румынию, Австрию, Германия и Италию выехало околокрымских татар. Это важное историческое событие ещё ждёт своего исследователя, здесь же поместим крайне незначительную пока часть такой информации.

Эмиграция началась стихийно, ещё вовремя оккупации, это были разрозненные, частные попытки уберечься от снова надвигавшейся красной лавины с её "органами", от которых следовало бежать, скрываться, не важно где и как. Чаще всего таким убежищем представлялась соседняя Румыния, где, как, известно, давно существовала многочисленная и крепко спаянная крымско-татарская диаспора. Туда бежали отдельные люди - в том числе девушки, связавшие свою судьбу с бывшими оккупантами-румынами, но были и коллективные попытки.

Самая известная из них связана с историей крымско-татарского Муздрамтеатра. Этот талантливый коллектив блистал и до войны, и в период оккупации такими дарованиями, как мастер сценического танца Усеин Баккал (он был вообще крупнейшим балетмейстером Крыма), как Муртаза Велиджанов - не только крупный театральный деятель, но и собиратель крымскотатарскиой народной песни; были и другие славные имена. В период оккупации труппа продолжала работу, не видя в том большого греха. Но чем ближе подходили Красная армия, тем чаще артистам приходилось слышать о расправах, которым подвергались все, не "забастовавшие" с установлением оккупационного режима. Им приходилось тем более всерьёз задумываться о своей судьбе, что грозивший им трибунал наверняка учёл бы два отягчающих вину обстоятельства: во-первых, имело место групповое преступление, а, во-вторых, оно относилось не к экономическим (как работа в поле или лесу), а скорее к идеологическим, то есть особо опасным. Короче, здесь пахло не 10 годами тюрьмы, а чем-то гораздо более серьёзным.

Поэтому не было ничего страшного в том, что лёгкие на подъём актёры, привычно собрав свой нехитрый гардероб в чемоданы, отправились, не дожидаясь краснозвёздных освободителей, в Румынию. А точнее в южную часть Добруджи, в г. Пазарджик, где осело немало крымских ногаев из давних эмигрантов, и где видный крымско-татарский публицист и историк, уже упоминавшийся Мустюджип Улькюсал издавал с 1930 г. свой знаменитый журнал "Эмель". Как и следовало ожидать, историк радушно встретил земляков, с особым удовольствием приветствуя находившегося среди беглецов Амета Озенбашлы.

Конечно, в 1944 г. было нетрудно догадаться, чем кончится война, и какова будет судьба соседней с Союзом Румынии. Поэтому новые крымские эмигранты стремились пробраться дальше, в Турцию. Это оказалось не так просто, хотя брат Улькюсала, Меджип Нусрет, занимал немалый пост в фильтрационном лагере Констанцы. Турки всячески затягивали выдачу визы группе крымско-татарских беглецов, не прекращавших ежедневные хождения в консульство и после вторжения в Румынию Красной армии. Вскоре их посетили некие официальные лица с предложением вернуться на ждущую их Родину, предложили денег на дорогу. Часть труппы согласилась отправиться по домам - и почти все очутились по 58 статье (как вредители и предатели они получили по 25 лет). Остальные стали скрываться у румынских друзей и знакомых. Но в чужой, по сути, стране это неизмеримо труднее, хотя "старые" крымско-татарские эмигрантские комитеты Добруджи сделали им документы, удостоверяющее их румынское гражданство. Советские органы, которые вели себя в Румынии как дома, устраивали облавы по базарам и городским кварталам, обыскивали дома румынских ногаев. За дело взялась и новообразованная "Секуритате". Но и эта всемогущая карательная организация, заимствовавшая опыт печально известных Сигуранцы и Железной Гвардии, оказалась бессильной перед мужеством добруджинских татар и лично Меджипа Нусрета, руководившего сложными ходами, помогавшими его крымским друзьям ускользать от всё туже стягивавшейся удавки секретных служб СССР и "народной" Румынии.

Председатель Центра, руководившего деятельностью упоминавшихся комитетов, Фазыл был убит, многих молодых членов комитетов арестовали и отправили в Сибирь, невзирая на то, что они родились и выросли в Добрудже. Другие осуждались на румынские тюрьмы или каторжные работы по резке тростника в дельте Дуная, в том числе и крымско-татарские интеллигенты, вообще никак не касавшиеся работы комитетов.

Наконец, крымской группе, точнее её остаткам, удалось достать паспорта беженцев из болгарской Добруджи. С этими документами эмигранты продержались за рубежом около 8 лет. Но Амет Озенбашлы, ставший неофициальным лидером этой группы, в конце концов, понял, что ни турецкое, ни какое иное посольство, аккредитованное в Румынии, не предоставит виз всей группе - в разгар холодной войны никто, очевидно, не хотел нового скандала с СССР. Правда, Амет-ага получил предложение ехать в Турцию одному, взяв с собой только семью, чтобы там совместно с Джафером Сейдаметом добиваться виз для остальных.

А. Озенбашлы согласился, не зная, естественно, что турецкий агент-посредник был одним из агентов КГБ, которыми в те годы буквально кишели Румыния, Болгария и Турция. Семья погрузилась в самолёт, но вышла из него не в Турции, а в Москве, где их ждала машина с Лубянки. Амет-ага был помещён в ту же камеру, где сидел в 1928 г., ожидая два с половиной года исполнения высшей меры наказания за своё сотрудничество с Вели Ибраимовым.

Вскоре в СССР были насильно возвращены и остальные члены эмигрантской группы. Им дали по 5-6 лет сибирских лагерей, почти все они выжили, и после освобождения осели в Ходженте (Ленинабаде).

Несколько иной была судьба крымско-татарских эмигрантов военных лет, очутившихся в Германии. Накануне начала оккупации страны Красной армией они пытались собраться вместе. Таким местом сбора стали окрестности лагеря Миттельвальд, затем их вместе с "австрийской" частью эмиграции поселили в лагере для перемещённых лиц Альбершвенде, в Тироле. Всего там осело около 300 человек. Второй лагерь был в Ландеке, тоже Австрия. Условия жизни были хоть и не самыми тяжёлыми, (французская зона оккупации), но достаточно сложными. Тем не менее, в обоих лагерях были организованы школы, где преподавание велось на крымско-татарском языке. Кърымджан Абдулла и ещё несколько преподавателей из Фельдкирхе даже подготовили и издали на шапирографе "Книгу для чтения" на родном языке; другие учебники присылали турки. Французская военная администрация оказывала и посильную материальную, и техническую помощь. Эта удивительна школа - шестилетка работала три года. Занятия шли по полной программе, так что когда эти дети в 1948 г. переправились в Турцию, то были беспрепятственно приняты в средние школы и лицеи. Большинство из них впоследствии получило высшее образование.

Более печальной оказалась судьба "итальянской" эмиграции. Часть беглецов из Крыма, согласно позорному Ялтинскому соглашению, была депортирована из Италии прямо в советские лагеря, часть - успела в последний момент покончить жизнь самоубийством, - так они избежали судьбы, которая казалась им страшнее смерти.

2. Крымские татары, спустя годы…

Известно, что незадолго до окончания войны советское правительство депортировало ряд малых наций со своей родины в малообжитые районы, где для них был установлен особо жестокий режим спецпоселений. В числе этих народов были и крымские татары. В результате зверского обращения с людьми в период депортации и в первый год спецпоселения погибла почти половина крымских татар (46,2%). Впоследствии, на XX съезде КПСС, депортация и режим спецпоселений были названы геноцидом.

О выселении из Крыма и последствиях этой акции сами крымские татары в одном из последних своих писем в ЦК КПСС (март 1977 г.) рассказывают следующим образом: "Среди высланных оказались все, вплоть до семей погибших бойцов, партизан и подпольщиков. Лишенные кормильцев, эти семьи в первые же годы ссылки в основном погибли. По окончании войны после демобилизации под комендантским надзором оказались также солдаты и офицеры, сражавшиеся в рядах Советской Армии против фашистских захватчиков, Герои Советского Союза и многие честные коммунисты, и беспартийные, до последнего дня принимавшие участие в освобождении оккупированных территорий, в том числе и Крыма".

Выселение было проведено повсеместно только по национальной принадлежности, без оглашения населению решения правительства.

Действия военных властей в отношении крымско-татарского народа 18 мая 1944 г. преподносились как "необходимые меры" против самого "отъявленного врага". По всему пути следования железнодорожных составов из крытых красных вагонов, забитых детьми, женщинами, стариками, больными, на всех станциях их встречала унизительными выкриками и забрасывала камнями специально подготовленная, организованная толпа.

Такой же "прием" ожидал крымских татар по месту прибытия - их по заранее составленному распределению отправляли в самые отдаленные точки отстающих хозяйств, при этом, не считаясь даже с тем, насколько пригоден ссыльный к тяжелому физическому труду.

("13") С этим актом выселения крымско-татарский народ лишился:

родного края, в котором предки нынешних крымских татар, осваивая землю, с первых веков нашей эры сформировались как народность, назвав край на родном языке "Крым"-ом, а себя впоследствии - крымскими татарами;

памятников материальной культуры, созданных руками талантливых представителей народа в течение многих веков.

У крымско-татарского народа ликвидированы:

начальные и средние школы обучения на родном языке - гарантия существования и сохранения крымско-татарского языка;

высшие и средние учебные заведения, специальные и профессиональные, технические училища с преподаванием на родном языке - кузницы национальных кадров;

национальные театры, ансамбли и студии;

газеты, издательства, радиовещание и другие национальные органы и учреждения (союзы писателей, журналистов, художников и т. д.);

научно-исследовательские институты и учреждения по изучению крымско-татарского языка, литературы, искусства и народного творчества.

У крымско-татарского народа уничтожены:

кладбища и могилы предков с надгробными камнями и надписями;

памятники и мавзолеи исторических личностей народа.

У крымско-татарского народа отняты:

национальные музеи и библиотеки с десятками тысяч книжных томов на родном языке; клубы, читальни, молитвенные дома - мечети и медресе.

У крымско-татарского народа фальсифицирована история формирования его как народности и переименованы названия:

городов и сел, улиц и кварталов, географические названия местностей и т. п.;

переделаны и присвоены народные легенды и другие виды народного творчества, созданные веками предками татар.

В результате таких мер, подорвавших корни национального существования и развития народа, на глазах всего советского народа и мировой общественности запятнана честь всего крымско-татарского народа.

После XX съезда, особенно с момента опубликования Указа Президиума Верховного Совета СССР от 01.01.01 г., крымские татары начали петиционную кампанию за восстановление своего национального равноправия. Названный Указ облегчал жизнь народа в местах его высылки, так как снимал с учета спецпоселения и освобождал из-под административного надзора, но не снимал с него обвинения в измене и ничего не давал ему как нации: снятие указанных ограничений не влекло за собой возвращения конфискованного при выселении имущества и не давало права возвращения в места, откуда они были выселены. Такой Указ, естественно, не мог удовлетворить народ. Ему нужна была родина, т. е. территория, язык, культура. Поэтому петиционная кампания приобретала все более массовый характер. Письма в ЦК и правительство подписывают сначала десятки и сотни, затем - тысячи и десятки тысяч человек. Одно из писем с требованием отменить все дискриминационные законодательные акты и возвратить народ в Крым подписали 126 тысяч человек. Всего за шестидесятые годы было собрано более 3 миллионов подписей. Иными словами, каждый взрослый подписался 6-7 раз.

Под напором этой мощной волны народного протеста, принимавшего все более организованный характер, правительство вынуждено маневрировать. Трижды представители Политбюро встречаются с представителями крымско-татарского народа, обещают им рассмотреть и решить положительно их вопрос. А тем временем репрессии против организаторов петиционной кампании усиливаются.

("14") Переломный момент наступил после третьей встречи крымско-татарских представителей с представителями Политбюро. Результатом этой встречи явился Указ Президиума Верховного Совета СССР "О гражданах татарской национальности, проживавших в Крыму" от 5 сентября 1967 г. Более лицемерного документа, чем этот Указ, трудно придумать.

С одной стороны, снимаются огульные обвинения с народа, что может быть понято, как уравнение крымских татар в правах с другими народами и нациями.

С другой стороны, вопреки действительной воле крымских татар, выраженной в петициях, утверждается, что они укоренились в местах, куда их депортировали. Это является неуклюжей попыткой замаскировать тот факт, что запрет на возвращение в места, откуда крымские татары выселены, объявленный Указом Президиума Верховного Совета СССР от 01.01.01 г., остается в силе.

И, наконец, этим Указом предпринята попытка исключить крымских татар из числа наций. В этом Указе они названы "гражданами татарской национальности, проживавшими в Крыму". Нет больше крымских татар, бывших полновластных хозяев Крыма, покоренных Россией, а есть граждане татарской национальности, проживавшие в Крыму наряду со многими другими нациями. Значит, твоя прародина, крымский татарин, не Крым, а Татарская АССР. Нельзя даже вообразить более грубую историческую фальсификацию. Нация, самостоятельно развивавшаяся в течение многих веков, создавшая собственную богатую культуру, имеет с казанскими и волжскими татарами только то общее, что и в ее названии есть слово "татары". И вот эта нация объявлена несуществующей, и появляется какая-то никогда не существовавшая татарская национальность. Чего только не придумаешь, чтобы оправдать изгнание с родины целого народа.

Но подавляющее большинство простых крымских татар не заметили этого лицемерия. Людям было радостно, что они уже не "преступники", что они могут смело смотреть в глаза людям труда всех наций. И они думали, что они могут теперь свободно вернуться на родину. Сразу после Указа и в течение последних двух лет в Крым прибыло свыше 20 тысяч крымско-татарских семей (около 100 тысяч человек), но их встретили милиция, войска. Их частично снова депортировали в те места, где они "укоренились", т. е. туда, где они находились в ссылке, а остальных просто выбросили из Крыма, и они осели на подступах к нему. Наступили отрезвление и разочарование, упадок сил. Все эти годы продолжались репрессии, и к 1970 году массовое движение было подавлено. Наиболее активные участники петиционной кампании оказались в тюрьмах и лагерях: свыше 300 крымских татар было осуждено за участие в национальном движении на различные сроки заключения. И это несмотря на то, что движение имело лояльный, мирный характер.

2.А Правовое положение депортированных лиц в спецпоселениях

После отправления из крымской земли последнего эшелона так называемого человеческого „контингента", который подлежал выселению, специальные операции относительно депортированных за национальным признаком лиц еще не считались законченными. Исследователь истории депортации крымско-татарского народа Г. Бекирова в своей монографии привела телеграмму заместителя наркома внутренних дел Узбекской СССР

Бабаджанова, отправленную 8 июня 1944 г. в адрес Л. Берии, где докладывается о том, что в тот же день прибыл и разгруженный последний эшелон СК со спецпереселенцами для Кашка-Даръинской области. По его подсчетам, в целом в Узбекистане очутилось 33775 крымско-татарских семей, которые насчитывали 151529 лиц, в том числе мужчин 27558, женщин - 55684, детей - 68287. Не выдержало переезда и умерло в дороге 191 лицо. А тех, которых доставили до места назначения - Ташкентской (56362), Самаркандской (31540), Андижанской (19630), Ферганской (16039), Наманганской (13804), Кашка-Даръинской (10171), Бухарской (3983) областей, расселили в совхозах, колхозах и на промышленных предприятиях „в пустых жилищных помещениях и за счет уплотнения местных жителей" [91, с].

В последствии крымские татары были обязаны ежемесячно регистрироваться в комендатуре по месту жительства. Никто не имел право покидать место, район проживания без санкции коменданта. Самовольная отлучка из спецпоселения считалась побегом и была уголовно наказуема (двадцать лет каторжных работ).

Крымские татары были выселены без права на возвращение в Крым (следовательно, они были выселены навечно). Тех же, кто приезжал на исконно крымско-татарскую землю, возвращали обратно в места депортации ().

2.Б Умерщвление нации продолжается

"Геноцид - убийство рода, племени". Так БСЭ расшифровывает это слово.

Депортация из Крыма в малообжитые местности, в непривычные климатические условия стоила крымско-татарскому народу жизни половины сынов и дочерей. Расселение на большой территории - Урал, Узбекистан, Казахстан, Туркмения, Киргизия - среди инонационального населения, лишение школ на родном языке, национальной культуры, периодической печати и других средств массовой информации ставят крымских татар в условия национальной деградации, потери чувства общности со своими братьями по языку и культуре, утраты сознания принадлежности к своей нации. Нация умирает.

Но это не естественная, а насильственная смерть. Нация - это люди. А им от рождения присуще национальное чувство. "Нет человека, который не испытал бы неискоренимого чувства любви, привязанности к земле своих дедов и предков, к родной культуре, к своему языку, к своим традициям". Но пока это живет в людях, живет и нация.

Слова в кавычках принадлежат . Следовательно, мы можем считать, что наше правительство понимает недопустимость преследования за такие чувства. Но эти чувства поднимают на борьбу против условий, в которых народ может погибнуть как нация. Искусственно рассеянные крымские татары после Указа 1967 г. массами хлынули со всех мест их ссылки в Крым. Будучи выброшенными оттуда, осели на подступах к нему - в Херсонской и Запорожской областях, на Кубани и на побережье Кавказа. В результате рассеяние нации возросло. Но с другой стороны, создалась как бы исходная позиция для переселения в Крым.

Наиболее смелые, упорные, предприимчивые из крымских татар, не страшась никаких трудностей, начали проникать в Крым. Власти, опираясь на неотмененные геноцидные законы и основанные на них инструкции и устные указания, повели решительную борьбу против такого "беспорядка". Если смотреть на обстановку в Крыму с точки зрения количества арестов и осуждений, то дело изменилось к лучшему. Сейчас в заключении только Мустафа Джемилев. Да отбывают принудительные работы и высылку несколько десятков человек, о которых говорит Энвер Аметов в своем заявлении для печати (приложение 2). Но зато неизмеримо усилились внесудебные репрессии, обрушиваемые на всех пытающихся поселиться в Крыму. Только человек невероятной выдержки и выносливости может перенести все удары властей, закрепиться и жить на земле предков.

За время, истекшее со времени издания Указа "О гражданах татарской национальности, проживавших в Крыму", т. е. за 10 лет, смогли вернуться на родину и прописаться только 1409 семей (7-8 тысяч человек). Сколько же лет потребуется на возвращение в Крым всего народа, если уже сегодня его численность - свыше полумиллиона? 650 семей живет без прописки. Многие из них добиваются прописки уже по два-три года. Так, с 1974 г. живут без прописки: в селе Пушкино - семья Халич (семь детей), а в селе Восточное - семья Аблякимовых (5 детей). Диляра Халич, как непрописанная, не получает все это время государственного пособия по многодетности. Обеим семьям, в качестве наказания за жалобы и протесты, отрезали электричество. Детей Халич в течение года не включали в списки учеников школы, которую они, тем не менее, посещали. Но в следующий класс их не перевели.

Положение непрописанных семей ужасно. Они, во-первых, живут в условиях непрерывно висящего над ними произвола. В чем это проявляется? Все непрописанные купили дома (иным путем получить жилье крымские татары не могут, государственные и кооперативные жилища не для них). Но дом, который куплен с соблюдением всех формальностей, за который уплачена полная стоимость, их собственностью не является, так как нотариус не оформляет куплю-продажу без прописки покупателя. А прописывать - его не прописывают. И все время, пока он не прописан, над ним висит непрерывная угроза выселения. Каждую ночь и день он ждет, что явится банда пьяных громил во главе с представителем милиции или властей и из дома будут выброшены дети и старики, больные и калеки, вещи изломают и разобьют, все ценное и деньги украдут.

И это не единичный случай, а система. Вот только случаи сентября 1977 г. И только те, что стали нам известны.

Село Садовое, Нижнегорский район. Мустафаев Нури вывезен из купленного дома в открытое поле в районе Джанкоя вместе с женой, двумя малолетними детьми - 3 лет и 1,5 года.

("15") Село Семисотка Ленинского района. Выселены из купленных домов три семьи: Ш. Бекирова, А. Караева и С. Ходжиаметова. Два дома опломбированы, в третий вселили местного пьяницу и хулигана.

Село Рунное Сакского района. Выселены из купленного дома две пенсионерки - Нурие и Кериме Куртсеитовы - и их брат, инвалид Отечественной войны Халилов Рустем. Письмо Куртсеитовых и Халиловых об обстоятельствах выселения приводится в Приложении 2.

Село Молочное Сакского района. Выселена Зера Мустафаева с десятилетней дочерью (см. приложение 2).

Село Митяево, Сакский район. Участник Отечественной войны Аметов Сеитмемет с семьей выброшен из купленного дома и вывезен в лесополосу.