Бытие культуры

Модуль 2. Бытие культуры

Раздел 3. Культура и цивилизация

3.1. Понятие цивилизация. Эволюция взглядов на цивилизацию

3.2. Техника как сущность цивилизации.

3.3. Феномен массовой культуры. Массовое и элитарное в структуре культуры.

3.4. Место личности в цивилизации и культуре.

3.1. Понятие цивилизация. Эволюция взглядов на цивилизацию

В XX столетии, прежде всего в связи с появлением холистской трактовки целостности системного подхода, а затем синергетического мышления, становилось все более очевидным: культуру неправомерно понимать как простой конгломерат, механическую сумму неких видов и плодов деятельности людей. Во всех своих масштабных модификациях — от культуры человечества до культуры личности, включая культуру нации, сословия, страны, города, семьи, — она является целостным и самоорганизованным образованием, т. е. системой, причем системой функциональной и исторически развивающейся в силу ее связей с природой, с обществом.

Таким образом, современный подход к осмыслению культуры требует понимания ее как системно самоорганизованного целого, которое исторически сформировалось в ходе развития неизвестной животному миру формы деятельности, порождавшей сеть отношений культуры к природе, к обществу и к человеку. Известный биогенетический закон «онтогенез повторяет филогенез» —«развитие индивида повторяет развитие вида» — с известными поправками относится и к культуре, поскольку роль культуры в жизни ребенка, которого она превращает из «кандидата в человека» в подлинного, полноценного, «действительного» человека, подобна роли, которую она сыграла в становлении человечества, превратив человекообразную обезьяну в Человека разумного, или культурного.

Пройдет много тысячелетий, и Человек культурный станет Человеком цивилизованным. Эта историческая метаморфоза ставит перед нами проблему соотнесения понятий культура и цивилизация.

Слово «цивилизация» происходит от лат. civitas, что означает «государство, сосредоточенное в городе». Прилагательное «цивилизованный» изначально имело смысл «городской», «образованный», «воспитанный» в противоположность «необразованному», «грубому», «дикому», «варварскому». В дальнейшем такая оппозиция не только сохранилась, но и приобрела историко-теоретическое обоснование: в XVIII—XIX вв. широкое распространение получил взгляд на цивилизацию как на третье звено в цепочке исторических форм жизни человечества: «дикость — варварство — цивилизация». В дальнейшем появилась другая трактовка этого понятия — она приобрела особенную популярность после опубликования книги О. Шпенглера «Закат Европы»: цивилизацией стали называть последнюю стадию развития каждого типа культуры, выражающую ее омертвление, вытеснение одухотворенности прозаическими материально-техническими интересами.

Изменение отношения к цивилизации и ее противопоставление культуре было не случайным — оно отражало реальные противоречия процесса развития западного мира. С развитием научно-технического прогресса — появлением железных дорог, электричества, телефона и радио, фотографии, кинематографии и т. д. — стремительно изменялась повседневная жизнь людей, все более высокую ценность приобретали материальные удобства, комфорт, а следовательно, и деньги, позволявшие делать жизнь легкой и приятной.

Бескорыстные, духовные, нравственно-высокие интересы и стремления оттеснялись на задний план, а подчас попросту вытеснялись. Так развивался, углублялся, обострялся конфликт между научно-техническим прогрессом, неразрывно связанным с экономикой, и духовно-нравственным, религиозным, художественным потенциалами культуры. Его драматизм особенно проявился в использовании научных достижений в области химии для массового уничтожения людей в Первой мировой войне; в атомной бомбардировке японских городов в конце Второй мировой войны; неодолимо развивающемся экологическом кризисе, породившем все более мощное движение «зеленых», а в наши дни и консервативный антиглобализм, наконец, в опасных для сохранения человеком своих человеческих качеств экспериментах генной инженерии, которая сделала возможным вторжение соответствующих технологий в генофонд человека. Таким образом, разведение понятий «культура» и «цивилизация» является не прихотью теоретиков, а попыткой теоретически описать фундаментальные противоречия жизни человечества в эпоху капитализма, индустриализма, тотальной технизации бытия, реальной угрозы превращения человека в «киборга» — кибернетический организм, утративший обретенное им в ходе истории духовное содержание.

Итак, что же такое цивилизация? Подойдя этому вопросу с позиции истории, можно обнаружить, что понятия «культура» и «цивилизация» имеют разный исторический масштаб: культура сопровождает всю историю существования людского рода начиная с момента зарождения человеческого сознания, тогда как термин «цивилизация» определяет особое состояние культуры, характерное для ее развития на протяжении нескольких - последних тысячелетий. Примечательно, что уже в египетской мифологии была осмыслена радикальная новизна достигнутого обществом уровня культуры. Это нашло отражение в представлении о боге Осирисе, который «отучил людей от дикого образа жизни и людоедства, научил сеять злаки (ячмень и полбу), сажать виноградники, выпекать хлеб, изготовлять пиво и вино, а также добывать и обрабатывать медную и золотую руды. Он обучил людей врачебному искусству, строительству городов... Независимо от того, какие дары египетского бога современная наука согласилась бы считать действительно важными признаками цивилизации, их перечень являет собой результаты грандиозной, культурной революции, которые, несомненно, укладываются в рамки рассматриваемого понятия.

Культуроведческий подход в его современном, системно-синергетическом преломлении приводит к пониманию исторических изменений во взаимоотношениях между цивилизацией и культурой. В этом процессе можно выделить четыре основных этапа.

Для начала истории человечества был характерен материально-духовный синкретизм, выражавшийся в нераздельности материальной и духовной форм активности людей, в одухотворенности всех их сколько-нибудь значимых в общественном отношении действий: магические обряды сопровождали совершеннолетие ребенка и погребение умершего, охоту и воину, посев и сбор урожая; освящались рождение нового человека и создание нового орудия (так зарождались сохранившиеся по сей день христианские обряды крещения ребенка и освящения нового социально значимого здания, корабля, военной акции...). На данном этапе еще не возникла расчлененность деятельности на бездуховную практику физического труда и отвлеченные от нее явления духовной жизни: самоуглубленную медитацию, чистое теоретизирование, интеллектуальные игры.

Радикальные изменения в бытии человеческих популяций — историки нередко определяют их значение понятием революция — были связаны с городской революцией, по терминологии Л. Уайта, т. е. с рождением города. Только ремесло, когда оно вышло за рамки исключительного обслуживания обработки земли и военных действий и развилось в профессионализированную деятельность с массовым производством вещей и торговлей на основе абстрактно-количественного денежного посредника товарообмена, стимулировало радикальные изменения в образе жизни людей и в структуре их мышления. Все более активным становилось левое полушарие, вырабатывавшее необходимые ремеслу понятийные, абстрактно-логические, а не конкретно-образные формы отражения и осмысления мира, из которых вырастали уже не мифологически-религиозные фантазии, а научное знание преобразовавшегося ремеслом материального мира, и прежде всего самая абстрактная из наук — математика. Это было началом грандиозной культурной революций, которая потребовала изобретения нового способа передачи накапливавшихся знаний другим поколениям — письменности — и, соответственно, школы для обучения письму и чтению, социального института образования.

Город стал поселением людей, которое концентрировало в себе правителей нарождавшейся государственности и ее идеологического освящения — жречества; ремесленников и торговцев, учителей и ученых, представителей разных областей искусства, профессионализированную армию, необходимую для защиты городского населения, и обслуживавших его земледельцев. В результате город стал носителем нового исторического типа культуры, который впоследствии был назван цивилизацией.

Из приведенного анализа следует, что взаимоотношения цивилизации и культуры двуплановы. В диахронической плоскости их соотнесения цивилизация является уровнем развития культуры, который пока остается высшим, хотя в будущем может быть превзойден более развитым ее состоянием (некоей постцивилизацией, или суперцивилизацией). В структурно-синхроническом рассмотрении цивилизация является тем слоем культуры, в котором сосредоточены все способы организации общественной жизни: структура производственной деятельности и ее технико-технологическое оснащение, социально-управленческая деятельность и обслуживающие ее формы социологических исследований, репрессивная деятельность юридических учреждений, защищающая каждый тип организации общественной жизни, деятельность церкви и других религиозных учреждений, научно-познавательная, образовательно-коммуникативная, военная, медицинская деятельности, спортивная, организация досуга. Это означает, что цивилизация находится не вне культуры, а внутри нее, представляя собой систему обслуживающих культуру механизмов.

Эволюция взглядов на цивилизацию

Слово «цивилизация» постепенно входило в интеллектуальный и научный оборот западного общества вслед за термином «культура» на том этапе, когда постепенно ослабевало влияние религиозного мировоззрения и мир все более представал как среда и результат деятельности человека, отделившегося от природы и уже мало подверженного вере в божественное провидение. Поэтому возникла настоятельная необходимость в объяснении принципов функционирования общества, которое уже не рассматривалось в качестве объекта, управляемого божественной волей или неведомым Сверхзаконом. Но прежде такое общество должно было получить название, не соотносимое с прежними — «град Божий» и «град земной» и определяющее не только любой тип общества, но и общество, соответствующее человеческим устремлениям.

В своем происхождении, как неизменно отмечается, термин «цивилизация» восходит к латинскому слову «civilis», относящемуся к качествам «гражданина» как «городского жителя». До нашего времени это значение сохранилось в слове «цивильный», по-прежнему несущем в себе (в западных языках) качества, подобающие гражданину — учтивость, любезность, приветливость и привычность к городской среде. Но значение слова постепенно расширялось, и уже Данте писал о «humana civilitas» как о всеобъемлющей человеческой общности и единстве. Однако этимология слова и его раннее употребление разительно отличаются от тех смыслов, которые оно приобрело впоследствии.

Принято считать, что современная форма и значение термина в ряде случаев сохраняют то, что было введено в оборот прежде всего французскими и английскими просветителями. По мнению французского историка Л. Февра, «воссоздать историю французского слова «цивилизация» наделе означает реконструировать этапы глубочайшей революции, которую совершила и через которую прошла французская мысль от второй половины XVIII в. и по наше время». Как он подчеркивает, выяснение отношения к этому слову раскрывает изменения, имеющие место во всей совокупности социальных наук, средоточием которых, как он полагал, была Франция эпохи абсолютизма.

Слова «цивилизовать» и «цивильность» распространяются в аристократической среде Франции как отражение утверждения тех норм благопристойности, которые формировались в значительной мере под влиянием придворных нравов и которые впоследствии послужат Н. Элиасу предметом его труда «Цивилизационный процесс», ставшего одним из крупнейших вкладов в цивилизациологию. Эти значения слова были зафиксированы уже во «Всеобщем словаре» А. Фуретьера, изданном в Голландии в 1690 г.

Принято считать, что впервые слово «цивилизация» употребил маркиз де в своем известном трактате «Друг законов» (1757). По его определению, «цивилизация есть смягчение нравов, учтивость, вежливость и знания, распространяемые для того, чтобы соблюдать правила приличий и чтобы эти правила играли роль законов общежития». Впрочем, в существительном «цивилизация» еще сохранялась большаячасть смысла от глагола «civiliser» — умягчать нравы и просвещать», и потому слово «цивилизация» должно было обозначить результат такого процесса и само общество, усвоившее такие нормы поведения и представления.

Этим словом все увереннее пользуются П-А,, Гольбах, и другие мыслители, хотя и в возвышенном идеализованном смысле. «С приближением революции слово «цивилизация» празднует победу» и в 1798 г. впервые пробивается в «Словарь Академии», который до тех пор его игнорировал.

Аналогичный процесс происходил в это время и в Англии. Первое употребление его в Англии зафиксировано в 1767 г., и предполагается, что это стало результатом усилий английских просветителей и их ответом на такие же лингвистические потребности. Придававшееся термину значение должно было противопоставить цивилизацию и «непросвещенные народы», равно как цивилизацию и «темные века» феодализма и средневековья. С тех пор в одном из словарных значений слово сохранило свое ценностное и просветительское звучание, хотя это следует отнести именно к западному лингвистическому контексту. Зачастую в широком смысле в этом можно усмотреть еще наследие античного мира, которому было присуще противопоставление своей культуры, типа духовности и политической организации всем «варварским» обычаям и тем более «дикарям».

Можно заметить, что культура в приведенных выше значениях слова большей частью выступает как компонент цивилизации. И то и другое означает развитое состояние человеческого общества, результат деятельности рук и ума людей. Но постепенно между двумя терминами устанавливается различие. Термин «цивилизация» обычно относится к целым народам и странам в их развитом состоянии, а термин «культура» — прежде всего к той форме и степени духовности, в которой выражаются высшие достижения цивилизации. Конечно, подразумевалось, что это состояние воплощают в себе прежде всего общества, которые «цивилизовались первыми» (обычно это Франция и Англия).

Только в 1819 г., констатирует Л. Февр, слово «цивилизация» впервые употребляется во множественном числе, что, впрочем, свидетельствовало лишь о начале признания многообразия и различий в цивилизационном устроении народов в древности и в Новое время. На протяжении всего XIX в. выходят основательные труды ученых, описывающих цивилизации разных стран и периодов как комплексное состояние общества, в котором культуре принадлежит высокое, но не исключительное место. В 1828 г. Ф. Гизо публикует «Историю цивилизации в Европе», а через два года «Историю цивилизации во Франции». В 1857—1861 гг. Г. Бокль публикует «Историю цивилизации в Англии». Но уже в той же постреволюционной Франции, а затем и в Англии раздаются и множатся голоса критиков тех порядков, которые называются цивилизованными, но означают кризисное состояние общества, отказывающего значительному большинству населения в социальной справедливости. А многие историки обращаются к изучению процессов упадка и крушения тех некогда великих обществ древности (прежде всего Римской империи), которые воплощали в себе высший уровень цивилизованности, но не выдержали внутренних и внешних потрясений. «Понятие «цивилизация», бывшее столь простым в момент своего появления на свет, обогащалось новыми значениями и обнаруживало свойства, которые нельзя было предвидеть».

Потребность в более широком и комплексном понимании общества во всем многообразии его различных сфер и факторов регуляции также способствовала разрастанию объема понятия «цивилизация». Результатом и стали разброс значений этого слова, представленный в позднейших полных словарях, а также комплексность содержания этого понятия, зафиксированная в различного рода энциклопедиях.

Цивилизационные концепции — в культурологии осмысление культурно-исторического процесса в контексте плюралистической исторической модели, основанной на аналогии с органической жизнью.

Сторонники цивилизационных концепций полагают, что подобно живым организмам, культуры проходят цикл развития от рождения до смерти, если их развитие насильственно не прерывается. Они абсолютно уникальны, замкнуты, их глубинные культурные смыслы недоступны друг другу. Историческая необходимость проявляется лишь как неизбежность прохождения этапов жизненного цикла отдельных культур (логика судьбы — Шпенглер), поэтому бессмысленно говорить о единых путях исторического развития, общих его целях и культурных универсалиях. Это пустые понятия, устранив которые можно обнаружить живое многообразие исторической жизни. Критика сторонников цивилизационных концепций направлена против представления о едином, всеобщем историческом развитии человечества с выделением стадий древней, средневековой и новой (новейшей) истории. Они полагают, что такая схема является неправомерной экстраполяцией европейской истории на всемирную, отражающей не объективные закономерности исторического развития, а лишь угол зрения европейского исследователя. Отказавшись от линейности в трактовке историко-культурного процесса, приверженцы цивилизационной методологии приходят к идее культурной морфологии (Морфология культурная), и картина мира как истории предстает как вечное обновление, становление и угасание культурных форм, совокупность которых и реализует все богатство исторической жизни. Классические теории в рамках данного методологического подхода были разработаны Данилевским, Шпенглером, Тойнби.

Культурологический плюрализм оказал огромное влияние на современную философию культуры, но вызвал множество критических замечаний. Для исследователей, ориентированных на позитивистскую методологию, оказалась неприемлемой методология философии жизни с биологическими аналогиями, интуитивным познанием, мифологизацией исторического процесса. Обстоятельную критику цивилизационного подхода дал Сорокин, во многом являвшийся сторонником плюралистического подхода. Он указывал на отсутствие фундаментальных оснований и, следовательно, единого критерия для типологии культур, на смешение культурных систем и социальных групп, ошибочное упрощение модели при выделении только одного жизненного цикла, тогда как развитие культуры может протекать волнообразно; подчеркивал, что трудно выделить критерии зрелости, что нельзя говорить о гибели культуры в смысле полного исчезновения всех ее форм.

Остановимся более подробно на цивилизационных концепциях , О. Шпенглера и А. Тойнби.

Данилевский задолго до О. Шпенглера в своем главном сочинении "Россия и Европа" (1869) обосновывал идею о существовании так называемых культурно-исторических типов (цивилизаций), которые, подобно живым организмам, находятся в непрерывной борьбе друг с другом и с окружающей средой. Так же как и биологические особи, они проходят стадии зарождения, расцвета и гибели. Начала цивилизации одного исторического типа не передаются народам другого типа, хотя и подвергаются определенным культурным влияниям. Каждый "культурно-исторический тип" проявляет себя в четырех сферах: религиозной, собственно культурной, политической и социально-экономической. Их гармония говорит о совершенстве той или иной цивилизации.

Ход истории выражается в смене вытесняющих друг друга культурно-исторических типов, проходящих путь от "этнографического" состояния через государственность до цивилизованного уровня. Цикл жизни культурно-исторического типа состоит из четырех периодов и продолжается около 1500 лет, из которых 1000 лет составляет подготовительный, "этнографический" период; примерно 400 лет - становление государственности, а 50-100 лет - расцвет всех творческих возможностей того или иного народа. Завершается цикл длительным периодом упадка и разложения. В наше время особенно актуальна мысль Данилевского о том, что необходимым условием расцвета культуры является политическая независимость. Без нее невозможна самобытность культуры, т. е. невозможна сама культура, "которая и имени того не заслуживает, если не самобытна". С другой стороны, независимость нужна для того, чтобы родственные по духу культуры, скажем, русская, украинская и белорусская, могли свободно и плодотворно развиваться и взаимодействовать, сохраняя в то же время общеславянское культурное богатство.

Отрицая существование единой мировой культуры, Данилевский выделял 10 культурно-исторических типов (египетский, китайский, ассиро-вавилонский, индийский, иранский и др.), частично или полностью исчерпавших возможности своего развития. Одной из позднейших стала европейская романо-германская культурная общность. Качественно новым и имеющим большую историческую перспективу Данилевским провозглашается славянский культурно-исторический тип, призванный объединить во главе с Россией все славянские народы в противовес Европе, якобы вступившей в период упадка. Идеи Данилевского были тесно связаны со славянофильством и во многом носили мессианский характер.

Феномен кризиса, в культуре также рассматривал в своей книге «Закат Европы» О. Шпенглер. Гибель Запада, подобная гибели античности, стала для немецкого философа темой, которая заключает в себе все великие вопросы бытия. По мнению Шпенглера, дух Запада был попросту отождествлен со смыслом мира. Великие мыслители возвели духовную нищету в метафизическую добродетель. В качестве примера кризиса в культуре Шпенглер приводит гибель Запада, которую он рассматривает как проблему цивилизации. Всякая культура имеет свою цивилизацию. «Цивилизация есть завершение. Она следует за культурой, как ставшее за становлением, как смерть за жизнью, как окоченение за развитием, как духовная старость и каменный и окаменяющий мировой город за господством земли и детством души, получившими выражение, например, в дорическом и готическом стилях. Она неотвратимый конец; к ней приходят с глубокой внутренней необходимостью все культуры».

Кризис культуры, по Шпенглеру, — это простое вхождение ее процветания в заключительную цивилизационную стадию. Вот почему римляне были варварами, не начавшими великий подъем культуры, а завершившими его. «Бездушные, без всякой способности к философии и искусству, с животными инстинктами, с исключительной погоней за материальным успехом, римляне стоят на границе между эллинской культурой и ничем». Согласно Шпенглеру, кризис не есть стадия перед новым процветанием, он — завершение цикла, окончательное угасание культуры. В его трактовке переход от культуры к цивилизации в античном мире осуществлялся в IV в., а на Западе в XIX в. Все великие конфликты миросозерцания, политики, искусства, науки, чувства происходят под знаком противоположности культуры и цивилизации. Дух денег проникает во все исторические формы народного бытия, и даже захватывает искусство. Можно сказать вслед за Шпенглером, что наличие кризисов — это закон всемирной истории. Задача исследователя состоит в том, чтобы за суммой внешних фактов отыскать неукоснительную закономерность. Кризис, стало быть, это не констелляция случайных обстоятельств, зависящих от национальных настроений, личных влияний и экономических тенденций. «На великий кризис, — отмечает Шпенглер, — указывает несметное множество страстно дебатируемых вопросов и взглядов, которые высказываются в тысячах книг и заявлений, но всегда остаются разрозненными, разобщенными и приуроченными к ограниченному углу зрения специальной области, ввиду чего возбуждают, тяготят, но не могут быть устранены. Сами они известны, но мало известна их тождественность».

Когда возникает кризис в культуре? Шпенглер считает, что он наступает тогда, когда ее душа осуществит всю совокупность своих возможностей, в виде народов, языков, религиозных учений, искусств, государств и наук. Вследствие этого культура вновь возвращается в объятия первобытной души. Протекание культуры неверно представлять как плавный, спокойный процесс; оно, ее живое бытие, есть напряженная, страстная борьба: внешняя — за утверждение ее власти над силами хаоса и внутренняя — за утверждение ее власти над бессознательным, куда укрывается, злобствуя, хаос.

Когда же эта цель достигнута, вся полнота возможностей культуры осуществлена, тогда, по Шпенглеру, культура внезапно костенеет, умирает, кровь останавливается в ее жилах. Силы культуры надламываются — она становится цивилизацией. В таком виде культура может существовать еще в течение столетий, подобно отжившему свой век великану в первобытном лесу, простирающем вокруг отсохшие ветви. Так было с Египтом, Китаем, Индией и с. миром ислама. Так торчала, по словам Шпенглера, исполинская по территории античная цивилизация имперской эпохи, с виду исполненная юношеской силы, заглушая собой молодую арабскую культуру Востока. И Шпенглер заключает: таков смысл всех эпох заката в истории. Наиболее отчетливым по своим очертаниям был «закат античности». Но теперь уже и мы ясно ощущаем в себе и вокруг себя первые признаки того своеобразного, по своему течению и длительности аналогичного античному, хода событий, который придется на первые века будущего тысячелетия и может быть назван «закатом Запада». Разумеется, кризисные процессы в течение столетий, по мнению Шпенглера, развертывались спонтанно, неосознанно. Нечто новое для философии культурного кризиса, которое предлагает Шпенглер, — это возможность сознательного критического отношения к феномену, хотя он неукоснительно, неотвратимо раскрывает свои возможности и проявляется как рок. В первый раз культура, как считает Шпенглер, может предвидеть, какой путь избрала для нее судьба. Последняя великая задача западноевропейской мысли — осознать предначертания стареющей духом фаустовской культуры. Идея кризиса позволяет понять морфологию становления всего человечества, которое устремляется своими путями к высшим и последним целям. Кризисы в культуре не являются случайным «наказанием», эпизодом в ее судьбе или жестоким приговором. В мировой культуре такого рода процессы сопровождают всю историю. Культура не способна развиваться вечно по единой, универсальной схеме. В ее развитии наступают сложности, коллизийные феномены. Они могут, по мнению Шпенглера, свидетельствовать только об истечении времени данной культуры.

К числу наиболее представительных теорий цивилизаций относится прежде всего теория А. Тойнби (1889—1975), который продолжает линию и О. Шпенглера. Его теория может считаться кульминационным пунктом в развитии теорий «локальных цивилизаций». Монументальное исследование А. Тойнби «Постижение истории» многие ученые признают шедевром исторической и макросоциологической науки. Английский культуролог начинает свое исследование с утверждения, что истинной областью исторического анализа должны быть общества, имеющие как во времени, так и в пространстве протяженность большую, чем национальные государства. Они называются «локальными цивилизациями».Таких развившихся «локальных цивилизаций» Тойнби насчитывает более двадцати. Это — западная, две православных (русская и византийская), иранская, арабская, индийская, две дальневосточных, античная, сирийская, цивилизация Инда, китайская, минойская, шумерская, хеттская, вавилонская, андская, мексиканская, юкатанская, майя, египетская и др. Он указывает также на четыре остановившиеся в своем развитии цивилизации — эскимосскую, момадическую, оттоманскую и спартанскую и пять «мертворожденных».

Однако сразу возникает вопрос: почему некоторые общества, подобно многим примитивным группам, становятся неподвижными на ранней стадии своего существования и не складываются в цивилизации, тогда как другие достигают этого уровня? Ответ Тойнби таков: генезис цивилизации нельзя объяснить ни расовым фактором, ни географической средой, ни специфической комбинацией таких двух условий, как наличие в данном обществе творческого меньшинства и среда, которая не слишком неблагоприятна и не слишком благоприятна.

Группы, в которых налицо эти условия, складываются в цивилизации. Группы, не обладающие ими, остаются на доцивилизованном уровне. Механизм рождения цивилизаций в этих условиях сформулирован как взаимодействие вызова и ответа. Среда намеренно неблагоприятная непрерывно бросает вызов обществу, общество через свое творческое меньшинство отвечает на вызов и решает проблемы. Такое общество не знает покоя, оно все время в движении, благодаря движению оно рано или поздно достигает уровня цивилизации. Возникает и второй вопрос: почему четыре цивилизации дальнезападная христианская (ирландская), дальневосточная Христианская (несторианская в Средней Азии), скандинавская и сирийская развивались ненормально и родились мертвыми. Тойнби пытается понять, отчего пять цивилизаций (полинезийская, эскимосская, кочевая, спартанская и оттоманская) застыли в своем развитии на ранней стадии, тогда как остальные успешно развивались.

Рост цивилизации, по мнению ученого, отнюдь не сводится к географическому распространению общества. Он не вызывается им. Если географическое распространение с чем-нибудь положи, тельно связано, то скорее с задержкой развития и с разложением, чем с ростом. Подобным же образом рост цивилизаций не ограничивается и не вызывается техническим прогрессом и растущей властью общества над физической средой. Какого-то четкого соотношения между прогрессом техники и прогрессом цивилизации культуролог не признает.

Тойнби считает, что рост цивилизации состоит в прогрессивном и аккумулирующем внутреннем самоопределении или самовыражении цивилизации, в переходе от более грубой к более тонкой религии и культуре. Рост — это непрерывное «отступление и возвращение» харизматического (богоизбранного, предназначенного свыше к власти) меньшинства общества в процессе всегда нового успешного ответа на всегда новые вызовы среды внешнего окружения.

Интересна мысль Тойнби о том, что растущая цивилизация — это постоянное единство. Ее общество состоит из творческого меньшинства, за которым свободно следует, подражая ему, большинство — внутренний пролетариат общества и внешний пролетариат варварских соседей. В таком обществе нет братоубийственных схваток, нет твердых, застывших различий. В результате процесс роста представляет собой рост целостности и индивидуального своеобразия развивающейся цивилизации.

И еще один, третий вопрос: как и почему цивилизации «надламываются, разлагаются и распадаются»? Не менее 16 из 26 цивилизаций сейчас «мертвы и погребены». Из оставшихся в живых десяти цивилизаций «полинезийская и кочевая... находятся сейчас при последнем издыхании; а семь из восьми других в большей или меньшей степени — под угрозой уничтожения или ассимиляции нашей западной цивилизацией». Более того, не менее шести из этих семи цивилизаций обнаруживают признаки надлома и начавшегося разложения. Упадок, как считает Тойнби, нельзя приписать космическим причинам, географическим факторам, расовому вырождению или натиску врагов извне, который, как правило, укрепляет растущую цивилизацию. Нельзя объяснить его и упадком техники и технологии, ибо во всех случаях упадок цивилизации является причиной, а упадок техники — следствием или симптомом первого. Сам упадок — это не единовременный акт, а весьма длительная стадия, которая, согласно Тойнби, состоит из надлома, разложения и гибели цивилизаций. Между надломом и гибелью цивилизации нередко проходят столетия, а иногда и тысячелетия. Так, например, надлом египетской цивилизации произошел в XVI в. до н. э., а погибла она только в V в. н. э. Период между надломом и гибелью охватывает почти 2000 лет «окаменевшего существования», «жизни в смерти». Но как бы долго это ни длилось, судьба большинства, если не всех, цивилизаций влечет их к конечному исчезновению, раньше или позже. Что касается западного общества, то оно, видимо, по Тойнби, обнаруживает все симптомы надлома и разложения. Но все же он считает, что мы. можем и должны молиться, чтобы нам не было отказано в отсрочке, причем просить ее вновь и вновь с сокрушенным духом и сердцем, полным раскаяния. Подробный анализ повторяющихся моментов, симптомов и фаз упадка цивилизаций дается в разных томах исследования Тойнби. Здесь можно коснуться только некоторых. Творческое меньшинство, опьяненное победой, начинает «почивать на лаврах», поклоняться относительным ценностям, как абсолютным. Оно теряет свою харизматическую привлекательность, и большинство не подражает и не следует ему. Поэтому приходится все больше и больше использовать силу, чтобы контролировать внутренний и внешний пролетариат. В ходе этого процесса меньшинство организует «универсальное (вселенское) государство», подобное Римской империи, созданной эллинистическим господствующим меньшинством для сохранения себя и своей цивилизации; вступает в войны; становится рабом косных установлении; и само ведет себя и свою цивилизацию к гибели.

Именно в такие периоды «внутренний пролетариат» отделяется от меньшинства и часто рождает «универсальную (вселенскую) церковь», например, христианство или буддизм, как свою собственную веру и установление. Таким образом, нетворческие силы общества совершают творческий акт.

Это, вообще говоря, одно из многочисленных противоречий в системе Тойнби. Когда «универсальное государство» господствующего меньшинства рушится, «универсальная церковь» внутреннего пролетариата (например, христианство) служит мостом и основанием для новой цивилизации, отчужденной и в то же время дочерней по отношению к прежней.

А как поступает в такой ситуации внешний пролетариат? Стремится врасти в старую цивилизацию? Отнюдь, нет. Он организуется и начинает штурмовать падающую цивилизацию. Таким образом, раскол входит в тело и душу цивилизации. Он приводит к росту распрей и братоубийственным войнам... Раскол в душе обнаруживает себя в глубоком изменении настроенности и поведения членов разлагающегося общества. Он ведет к возникновению четырех типов личностей и «спасителей»: архаистов, футуристов (спасителей с мечом), отреченных и безразличных стоиков и, наконец, преображенного религиозного спасителя, нашедшего опору в сверхчувственном мире Бога.

В такие времена чувство затерянности в потоке, чувство греха все возрастают. Половая распущенность и смещение принципов (синкретизм) становятся господствующими. Вульгаризация и «пролетаризация» захватывают искусства и науки, философию и язык, религию и этику, нравы и установления. За исключением преображения, никакие усилия и спасители не могут остановить разложения. В лучшем случае, как отмечалось, цивилизация «окаменевает» и может века и даже тысячелетия существовать в этой форме «жизни и смерти». Но рано или поздно она обычно исчезает. Единственный плодотворный путь — это путь преображения, перенос цели и ценностей в сверхчувственное царство Божие. Оно не может остановить разложение данной цивилизации, но может послужить посевом, из которого вырастает новая дочерняя цивилизация. Таким образом, это шаг вперед в вечном процессе возвышения от человека к сверхчеловеку, от «града человеческого к граду Божьему», как предельному итогу человека и цивилизации. Эти свои рассуждения Тойнби заканчивает почти на апокалиптической ноте: «Цель преображения — дать свет тем, кто погряз во тьме... Она достигается в поисках царства Божьего, чтобы привести его жизнь в действие... Таким образом, цель преображения — царство Божие...»

Следовательно, вся человеческая история или весь процесс цивилизации превращается в творческую традицию. Через отдельные цивилизации и их ритмы, совпадающие в единстве, но конкретно различные, реальность разворачивает свое богатство и ведет от «подчеловека» и «подцивилизации» к человеку и цивилизации, а в итоге к сверхчеловеку и преображенной сублимированной (эфирной) сверхцивилизации царствия Божьего.

Деятельность духа, струящегося по земле и влекущего свои нити по ткацкому станку времени, — это история человека, как он себя проявляет в генезисе и росте, в разложении человеческих обществ. Во всем этом колыхании жизни мы можем слышать биение основного ритма вызова и ответа, отступления и возвращения, расстройства и соединения, отчуждения и усыновления, раскола и возрождения.

3.2. Техника как сущность цивилизации.

Техника – исторически развивающаяся совокупность создаваемых людьми средств (орудий, устройств, знаний, навыков), которые позволяют людям преобразовывать и использовать естественные и искусственные материалы, явления и процессы для удовлетворения своих потребностей. Можно выделить пять важнейших аспектов техники, изучаемых различными науками.

1. Инструментально-технологическое измерение, составляющее предмет изучения технических наук, когда во внимание берется онтологическая природа технического объекта, его внутренняя технологическая "логика".

2. Естественное (природное) измерение, которое акцентирует внимание на взаимоотношении "техника — природа", которое является прежде всего предметом изучения естествознания и инженерной экологии.

3. Индивидуальное человеческое измерение, которое сосредоточивается на предметной области "техника — человек" (индивид, личность) и изучается такими науками, как антропология, психология, физиология, эстетика, эргономика и др.

4. Социальное измерение в рамках отношения "техника — социальное бытие", предметная область которого есть взаимоотношение техники и общества, техники и мирового цивилизационного процесса. Этот аспект изучается социологией, экономическими науками, политологической наукой и, конечно, культурологией.

5.Наконец, культурное измерение в рамках отношения "техника — социокультурный мир", изучаемое культурологией.

Если в первом аспекте техника изучена довольно основательно, второй аспект вызывает озабоченность в связи с экологическим кризисом, переживаемым человечеством, и поэтому интенсивно разрабатывается в настоящее время; в исследовании третьего аспекта сделаны первые шаги, особенно в связи с актуализацией проблемы человеко-машинных систем, искусственного интеллекта, роботизации и других. Последняя проблема — социокультурное измерение техники — только начинает разрабатываться и далеко не всеми еще осознается как проблема.

Как особая область философского знания исследование техники оформляется в Германии в последней трети XIX столетия в работе немецкого исследователя Э. Каппа "Основы философии техники" (1877). Приблизительно через 20 лет формируется общая теория техники, начало которой было положено в исследованиях Эспинаса.

Капп сосредоточил свое внимание на поиске антропологических оснований возникновения и существования техники. Дессауэр поставил проблему возникновения, существования, особенностей технической науки как специфической области знания в системе наук. М. Хайдеггер, К. Ясперс, X. Ортега-и-Гассет развили экзистенциалистскую интерпретацию техники о ее роли в динамике культурного пространства. А. Гелен, Г. Плесснер осуществили анализ техники с позиций философско-социалъной антропологии. С социологической точки зрения рассматривает технику Ж. Эллюль, видя в ней историческую судьбу современной цивилизации. Отметим вклад в социологическое осмысление техники К. Маркса, показавшего разрушительное воздействие машинного производства на рабочего. В 70 — 80-х годах XX столетия особое внимание было уделено этическим проблемам техники (например, американским философом Л. Мэмфордом).

В России в начале XX века одним из первых поставили вопрос о теоретическом осмыслении техники инженер-механик и философ . Но после 1917 года философия техники была объявлена идеалистической областью исследования, изучение возобновилось лишь в начале 60-х годов (работы , , В. Чешева, Г. Шеменева и др.).

В 80 — 90-х годах XX века акцентировалось внимание на экологических последствиях научно-технического прогресса. Сегодня приоритетным становится культурологический анализ техники как сложного, многомерного явления культуры.

Традиция культурологического подхода к технике была заложена в США и Германии, во-первых, в связи с проблемой управления в индустриальном, постиндустриальном, информационном обществе, так как остро встал вопрос о технике и существующих ценностях. Другая культурологическая проблема — оценка техники, ее критерии, идеалы, ее человеческое измерение. И наконец, огромное значение имеет вопрос о роли техники в бытии человека и человечества, ее воздействия на социокультурную динамику. Социокультурный анализ техники сопряжен еще и с выяснением того типа отношения человека к миру (природе), которое формируется под воздействием и на основе техники.

Современная цивилизация, если отвлечься от ее внутреннего многообразия, может быть определена как техногенная. Эта характеристика относится не только к пути развития Запада, но отражает и общую тенденцию развития всего человеческого общества. Именно современность обнаруживает роль науки и техники как ведущих детерминант современной жизни общества.

Техническая деятельность людей и технические изделия, возникают практически одновременно с появлением человека разумного. Техника с момента своего возникновения являлась уникальным средством преобразования окружающей человека среды в ее природном и социальном проявлениях. Истоки интереса к технике обнаруживаются еще в древности. Тем не менее, люди долго не осознавали преобразовательный характер искусственных продуктов, создаваемых их трудом, наделяли их божественной силой. В этом смысле вся древняя техника была магической, она позволяла человеку, в свою очередь, влиять на природные силы.

В античности появилось понятие «техника», которое обозначало все, что человек сделал руками – оружие, игрушки и т. д. Однако античные философы уже осмысливали технику как проблему, ставя вопросы о происхождении дара творения техники, о цели технической деятельности, о природе сотворенных человеком предметов. Мыслителей, в основном, интересовали те стороны технических (искусственных) предметов, которые гармонично «встраивали» их в единый космический порядок. Античные философы сравнивали процесс производства вещей по аналогии с их естественным возникновением в природе. В 17 в. в эпоху разворачивания научной революции и постепенного развития промышленного производства «техника» означала совокупность всех тех средств, процедур и действий, которые относились, прежде всего, к производству орудий труда и машин. Развитие ремесла и мануфактурного производства стали одной из предпосылок развития экспериментального математизированного естествознания.

В 18-19 в. в. произошел «скачок» в развитии техники – развилось крупное машинное производство, вытеснившее ремесленный труд. Развернувшаяся промышленная революция производит глобальные изменения во всей общественной системе. Разнообразные масштабные последствия развития техники обращают на нее внимание теоретиков. В это время начинает развиваться техническое знание. В области философской и общественной мысли формируется комплекс идей, который впоследствии был охарактеризован как «технологический детерминизм». Основателями его в Х1Х в. были А. Сен-Симон, О. Конт и др. Они считали, что развитие техники не зависит от социального контекста. Например, в марксизме техника – нейтральный элемент в системе социальных отношений, но активный в преобразовании природы, как элемент производительных сил. Кроме того, развитие техники понимается ими только прогрессивно и во многом обуславливает социальный прогресс. Эту идею в середине 20 в. развивают технократические концепции индустриализма, постиндустриализма, информационного общества. Основные идеи этого направления в социально-гуманитарной мысли стали исходным методологическим основанием философии техники. В целом, в рамках классической философии, в силу ее созерцательности и недооценки преобразовательной стороны человеческой деятельности, техника не вычленялась как самостоятельная социальная сила и самостоятельный объект исследования.

В контексте становления неклассической философии постепенно складывается особое направление философской рефлексии – философия техники. Ее появление было подготовлено как социальными изменениями – научной, промышленной, социальной революциями, так и теоретическими достижениями – развитием естествознания, технического и гуманитарного знания, поворотом неклассической философии к проблемам конкретного развития социума и человека. В ХХ в. исследования в этой области продолжают Ф. Дессауэр, Л. Мэмфорд, М. Хайдеггер, К. Ясперс, Х. Ортега-и-Гассетт, Г. Сколимовски, Ф. Эллюль и др.

Проблемное поле и структура философии техники интенсивно формировались по мере выявления особенностей развития и функционирования техники и технологий в социально-культурном пространстве. Современные исследователи отмечают концептуальную и методологическую разнородность философских знаний в этой области, что говорит о «молодости» философской традиции исследования техники.

М. Хайдеггер, К. Ясперс, Л. Мэмфорд, Н. Бердяев и др., наряду с разработкой онтологических проблем, акцентировали аксиологическую и антропологическую проблематику, поставив вопрос о связи технического прогресса с судьбой и кризисом современной цивилизации и культуры. К. Ясперс считал, что техника – принципиально новый фактор человеческой истории, она обладает огромными материальными и духовными возможностями, но в условиях технической цивилизации человек становится одним из видов сырья, подлежащего обработке, и не может освободиться из-под ее  власти, утрачивает личностное начало. Х. Ортега-и-Гассетт связывал с развитием техники появление в 20 в. «массового», усредненного человека-потребителя.

Хайдеггера были очень влиятельными в этом направлении развития философии. В противовес классической натуралистической традиции, он считал, что философия должна рассматривать скрытую от нас сущность техники, которая выявляется им как «понуждение» природы, как свободное использование ее сил и энергий в форме технических средств. Техника – это универсальная ценность. Она вырастает из природного материала, но входит в круг бытия человека и дает человеку возможность познать «истину» о себе, а также проникнуться заботой о ней. Главная опасность для современной культуры – не в самой технике, а в фетишистском отношении к ней, в непонимании ее онтологической сущности.

В центре внимания философии техники стоят вопросы: что такое техника? какова ее природа и истоки? угрожает ли она будущему человечества? можно ли управлять развитием техники? В чем специфика научно-технического знания? и многие другие. В целом, в современной философии техники с известной долей условности можно выделить несколько социально-философских программ исследования и оценки техники: техницизм, антитехницизм и синтетические программы. Техницизм опирается на традиции технологического детерминизма, наиболее ярко выражается в ряде т. н. технократических концепций (индустриализма, постиндустриализма, теории информационного общества), которые некритически оценивают технику и считают, что препятствовать или вмешиваться в технический прогресс нерационально. Антитехницизм (антропологическое, аксиологическое направление) опирается на идеи философии жизни, экзистенциализма. Антитехницизм отрицает возможность гуманистического влияния техники на человека.

Современный антитехницизм широко представляют феминизм, экологические концепции, идеи представителей социально-критической стратегии в философии. Его крайняя форма - «технофобия»: позиция крайней враждебности по отношению к роли техносферы в социальных отношениях. Современная технологическая цивилизация и культура определяются как враждебные  человеку за силовое (мужское, активистское) отношение к природе; за предельную рационализацию жизни и «инструментализацию» мышления и поведения человека; за вытеснение эмоционально-чувственных, игровых элементов культуры и т. д.

Синтетическая программа, представленная творчеством Л. Мэмфорда, Ф. Эллюля, Г. Йонаса, Х. Ленка и др., утверждает необходимость гуманизации и гуманитаризации техники. Техника в этой программе получает более многостороннюю, а, значит, и реалистичную оценку. С одной стороны, она признается одновременно и как детерминанта его развития, и как условие сохранения жизни и поддержания ее на достойном уровне, и как объект человеческого творчества. С другой стороны, формулируется идея о том, что невозможно сделать технику нерепрессивной по отношению к человеку, ибо она – социальное следствие отношения к миру как к объекту потребления. Проект гуманизации, гуманитаризации и социализации техники должен коснуться не внешнего инструментария техники, а самих основ человеческой культуры, потребностей и мировоззрения, ставшего «технологическим».

Технические системы образуют «техносферу» как мир созданных человеком искусственных систем. Техносфера – это системная многоуровневая искусственно созданная реальность, включающая человека и определяющая и меняющая его образ жизни. Развитие техногенной цивилизации в значительной степени определялось становлением и прогрессом техносферы, использованием ее преобразовательных возможностей. Техника – это инструмент, который всегда используется (потребляется) как средство, удовлетворяющее человеческие потребности. Инструментальная функция техники заставляет отнести к ней как простые орудия, так и техносферу, включая, например, современные здания или инженерные коммуникации. Возрастание потребностей ведет к росту техносферы, зависимость от которой все более усиливается. Техника, выступая как «посредник» между человеком и природой, «подчиняет» их отношения логике потребления.

Техника - это особая реальность, противоположная природе, искусству, языку, человеку. Техника – результат творчества, реализует культурные интенции человека, его свободу. Вместе с тем Э. Фромм, О. Шпенглер и др., оценивали современную ориентацию на технику и техническое творчество как проявление саморазрушения культуры. Техногенная цивилизация потребовала от человека столь больших изменений в ценностях, образе жизни, человеческой телесности, что поставила под сомнение разумные основания самой цивилизации и жизни. Техника – одна из важнейших объективных предпосылок человеческой деятельности. Преобразовательный характер техники можно определить как ее философскую и историческую суть, ее культурное призвание. Техника выступает посредником между человеком и природой и в этом значении она преобразует предметную среду человеческой деятельности.

Научно-технический прогресс развертывается в контексте генезиса новых элементов техносферы, характерных и для ХХ, и для ХХI века. Регион науки - это одна или несколько административно-территориальных единиц, в экономике которых главную роль играют научно-производственные комплексы, включающие как исследовательские центры, разрабатывающие новые технологии, так и производства, основанные на применении этих новых технологий и расположенные на одной территории. Пример – Силиконовая долина в США, Коридор М 4 в Великобритании, р-н Цукубы в Японии и т. д. Основными элементами региона науки являются технополисы и научные парки разных типов.

Технополис – это город или несколько сливающихся небольших городков, в экономике которых ведущую роль играют исследовательские центры новых технологий и использующие эти технологии предприятия. Впервые, стихийно, процесс создания технополисов начался в США, в Японии он стал основой научно-технической политики. Здесь в 70-е годы была разработана “стратегия технополисов” стратегическая линия развития, в основе которой лежит государственно-организованный процесс создания своеобразных “центров роста”, научно-технологических комплексов, способных воспринимать основные открытия, превращать их в научно-технические разработки прикладного характера и обеспечивать конкурентоспособное производство.

3.3. Феномен массовой культуры. Массовое и элитарное в структуре культуры. Субкультура от понятия до многообразия видов и форм.

С завершением формирования индустриального общества и его зрелостью обычно связывают и становление массовой культуры. Прямыми предпосылками этого процесса являются постепенное повышение статуса городского рабочего класса и расширение демократических институтов, а значит, и более широкое вхождение трудящихся слоев в активную гражданскую жизнь. Необходимым условием стало распространение грамотности. Если зарождение массовой культуры можно отнести еще к тому времени, когда стала появляться доступная литература и картинки для «простого люда», то зрелый этап наступает с принятием в 70—90-х гг. XIX в. сначала в Великобритании, а затем и других европейских странах закона об обязательной всеобщей грамотности. Эти тенденции стали быстро распространяться на другие развитые страны Европы и Америки, включая Россию.

В 1895 г. был изобретен кинематограф, ставший средством массового искусства, близкого всем — без различия пола, возраста, вероисповедания, не требующий даже элементарной грамотности для своего восприятия. К тому же периоду относится и широкое распространение фотографии, ставшей массовым средством информационного реализма. Третий важнейший сдвиг был связан с изобретением и внедрением граммофонной записи, что породило еще один раздел будущей массовой культуры (до появления самого этого термина) — легкую музыку, захватившую радиовещание, а затем и все формы звукозаписи и разделившую с экранным творчеством славу «развлечения» и «развращения» широких масс.

По расхожему выражению западных социологов, в современном обществе господствуют три МММ: массовое общество, массовая культура и масс-медиа. Именно через масс-медиа массовая культура проникает в самые широкие слои, самые удаленные уголки как в рамках национальных обществ, так и в глобальных пределах. Через масс-медиа проходит процесс «культурной гомогенизации», в ходе которого сходные вкусы и формы «культурного потребления» распространяются как в привилегированных, так и малообеспеченных слоях населения. Все общество может убедиться в том, что «богатые тоже плачут» (так назывался один из мексиканских телевизионных сериалов). Это само по себе не приведет к изменению соотношения разных слоев в сфере производства, а политика также во многом связана с масс-медиа.

К 60-м гг. XX в. технические возможности массовой культуры многократно возросли. В дополнение к статичной фотографии пришло кино, многократно возросли возможности радио и телевидения, спутниковая связь в сочетании с минимизацией принимающих систем и их надежностью обеспечивает устойчивую сеть проникновения массовой культуры.

Своим содержанием и принципами функционирования массовая культура тесно взаимодействует с другими сторонами социальной регуляции в том обществе, которое складывается на рубеже веков и которое получает также название «массового».

В социальном плане массовая культура связана с необратимыми процессами урбанизации и тем разрывом традиционных форм социальности, патриархальных связей между людьми и поколениями, которые до той поры обеспечивали устойчивые локальные мирки с привычными ориентациями, дополняемые религиозными ценностями.

Функциональность культуры в массовом обществе можно определить по нескольким измерениям. Во-первых, она отвечает потребностям многообразной и сложной ориентации в условиях необходимости освоения различных ролей, меняющихся в зависимости от ситуации, быстрых перемен в характере производства, образе жизни и т. д. Конечно, это происходит большей частью через банализацию и упрощение объяснительных причин и обстоятельств, сводимых обычно к хорошо узнаваемым различиям «свои» — «чужие», «хороший» — «плохой», «доброта» — «жестокость», «случай» — «повседневность». Обращаясь к низовым и повседневным сферам поведения, массовая культура утверждает понятные и стереотипные представления о человеческих отношениях, не требуя от человека усилий на преодоление самого себя. Она обращается к жизненным инстинктам, срабатывающим как условия постоянного жизнеобеспечения.

Таким образом, первичная функция этой культуры — обеспечить социализацию и витальность человека в условиях усложненной, изменчивой, неустойчивой и ненадежной среды большого города, приучить к новым социальным ролям и ценностям, способам регуляции своего поведения и деятельности в разнообразной обстановке, снятия психологического напряжения и решения конфликтных ситуаций.

Огромному контингенту людей, различного возраста и пола, эта культура дает функционально пригодные представления о необходимом стиле поведения, образе жизни, карьере, отношениях между людьми, путях реализации своих стремлений.

Другая важная функция массовой культуры — удовлетворить потребность в рекреации и отвлечь индивида от интенсивной гонки в сферах жизненного успеха. Эта культура складывается не только на основе таких развлекательных жанров, как эстрада, комедии, комиксы, зрелищный спорт и т. п. Ее наиболее существенный механизм составляет постоянно расширяющееся потребление в самых различных сферах, обеспечивающее хотя и унифицированный, но постоянно обновляемый и вариативный образ жизни. Сила массовой культуры заключается уже в том, что она не отделена от потребления в самом широком смысле этого слова и от самого образа жизни. Пища, одежда, жилище, бытовая техника, предметы обихода, образование — все поступает человеку через механизмы массовой культуры, в которой нормативные и престижные стороны переплетены с функциональными. Даже в глазах представителей элиты духовный продукт приобретает ценность лишь постольку, поскольку он становится предметом массового спроса. Непризнанные гении вышли из моды. Их место заняли кумиры и идолы, изготовленные «фабриками грез».

Элитарная культура — субкультура привилегированных групп общества, характеризующаяся принципиальной закрытостью, духовным аристократизмом и ценностно-смысловой самодостаточностью. Апеллируя к избранному меньшинству своих субъектов, как правило, являющихся одновременно ее творцами и адресатами (во всяком случае круг тех и других почти совпадает). Элитарная культура сознательно и последовательно противостоит культуре большинства, или массовой культуре в широком смысле (во всех ее исторических и типологических разновидностях — фольклору, народной культуре, офиц. культуре того или иного сословия или класса, государства в целом, культурной индустрии технократического общества 20 в. и т. п.).

Более того, элитарная культура нуждается в постоянном контексте массовой культуры, поскольку основывается на механизме отталкивания от ценностей и норм, принятых в массовой культуре, на разрушении сложившихся стереотипов и шаблонов масскульта (включая их пародирование, осмеяние, иронию, гротеск, полемику, критику, опровержение), на демонстративной самоизоляции в целом национальной культуры. В этом отношении элитарной культуры — характерно маргинальный феномен в рамках любого исторического или национального типа культуры и всегда — вторична, производна по отношению к культуре большинства. Особенно остро стоит проблема элитарной культуры в обществах, где антиномия массовой культуры и элитарной культуры практически исчерпывает все многообразие проявлений национальной культуры как целого и где не сложилась медиативная (“срединная”) область общенациональной культуры, составляющая ее основной корпус и в равной мере противостоящая поляризованным массовой и элитарной культурам как ценностно-смысловым крайностям. Это характерно, в частности, для культур, обладающих бинарной структурой и склонных к инверсионным формам исторического развития (рус. и типологически ей близкие культуры).

Различаются политические и культурные элиты; первые, называемые также “правящими”, “властными”, сегодня, благодаря трудам В. Парето, Г. Моска, Р. Михельса, , Р. Милибанда, Дж. Скотта, Дж. Перри, Д. Белла и др. социологов и политологов, достаточно подробно и глубоко изучены. Гораздо менее исследованы элиты культурные — страты, объединенные не экономическими, социальными, политическими, и собственно властными интересами и целями, но идейными принципами, духовными ценностями, социокультурными нормами и т. п. Связанные в принципе сходными (изоморфными) механизмами селекции, статусного потребления, престижа, элиты политические и культурные тем не менее не совпадают между собой и лишь иногда вступают во временные альянсы, оказывающиеся крайне неустойчивыми и хрупкими.

В отличие от политических элит, элиты духовные, творческие вырабатывают собственные, принципиально новые механизмы саморегуляции и ценностно-смысловые критерии деятельностного избранничества, выходящие за рамки собственно социальных и политических требований, а нередко сопровождаемые демонстративным уходом от политики и социальных институтов и смысловым противостоянием этим явлениям как внекультурным (неэстетич., безнравств., бездуховным, в интеллектуальном отношении бедным и пошлым). В элитарной культуре сознательно ограничивается круг ценностей, признаваемых истинными и “высокими”, и ужесточается система норм, принимаемых данной стратой в качестве обязательных и неукоснительных в сообществе “посвященных”. Количеств, сужение элиты и ее духовное сплочение неизбежно сопровождается ее качеств, ростом (в интеллектуальном, эстетическом, религиозном, этическом и иных отношениях), а значит, индивидуализацией норм, ценностей, оценочных критериев деятельности, нередко принципов и форм поведения членов элитарного сообщества, становящихся тем самым уникальными.

Благодаря своей смысловой и функциональной “закрытости”, “узости”, обособленности от целого национальной культуры, элитарная культура превращается нередко в разновидность (или подобие) тайного, сакрального, эзотерического знания, табуированного для остальной массы, а ее носители превращаются в своего рода “жрецов” этого знания, избранников богов, “служителей муз”, “хранителей тайны и веры”, что часто обыгрывается и поэтизируется в элитарной культуре.

Историческое происхождение элитарной культуры именно таково: уже в первобытном социуме жрецы, волхвы, колдуны, племенные вожди становятся привилегированными обладателями особых знаний, которые не могут и не должны предназначаться для всеобщего, массового пользования. Впоследствии подобного рода отношения между элитарной культурой и культурой массовой в той или иной форме, в частности секулярной, неоднократно воспроизводились. В конечном счете формировавшаяся таким образом элитарность знаний, навыков, ценностей, норм, принципов, традиций была залогом утонченного профессионализма и глубокой предметной специализированности, без которых в культуре невозможны исторический прогресс, ценностно-смысловой рост, содержат, обогащение и накопление формального совершенства, — любая ценностно-смысловая иерархия. Элитарная культуры выступает как инициативное и продуктивное начало в любой культуре, выполняя преимущественно творческую функцию в ней; в то время как массовая культура шаблонизирует, рутинизирует, профанирует достижения элитарной культуры, адаптируя их к восприятию и потреблению социокультурным большинством общества. В свою очередь, элитарная культура постоянно высмеивает или обличает массовую культуру, пародирует ее или гротескно деформирует, представляя мир массового общества и его культуры страшным и уродливым, агрессивным и жестоким; в этом контексте судьбы представителей элитарной культуры рисуются трагическими, ущемленными, сломанными (романтические и постромантические концепции “гения и толпы”; “творческого безумия”, или”священной болезни”, и обыденного “здравого смысла”; вдохновенного “опьянения”, в т. ч. наркотического, и пошлой “трезвости”; “праздника жизни” и скучной повседневности).

Теория и практика элитарной культуры расцветает особенно продуктивно и плодотворно на “сломе” культурных эпох, при смене культурно-исторических парадигм, своеобразно выражая кризисные состояния культуры, неустойчивый баланс между “старым” и “новым”. Теоретики элитарной культуры — Платон и Августин, Шопенгауэр и Ницше, Вл. Соловьев и Леонтьев, Н. Бердяев и А. Белый, Ортега-и-Гассет и Беньямин, Гуссерль и Хайдеггер, Мангейм и Эллюль —различно варьировали тезис о враждебности демократизации и омассовления культуры ее качеств. уровню, ее содержательности и формальному совершенству, творческому поиску и интеллектуальной, эстетической, религиозной и иной новизне, о неизбежно сопровождающей массовую культуру шаблонности и тривиальности (идей, образов, теорий, сюжетов), бездуховности, об ущемлении творческой личности и подавлении ее свободы в условиях массового общества и механического тиражирования духовных ценностей, расширения индустриального производства культуры.

Эта тенденция — углубления противоречий между элитарной культурой и массовой — небывало усилилась в 20 в. и инспирировала множество острых и драматических коллизий (ср., напр., романы: “Улисс” Джойса, “В поисках утраченного времени” Пруста, “Степной волк” и “Игра в бисер” Гессе, “Волшебная гора” и “Доктор Фаустус” Т. Манна, “Мы” Замятина, “Жизнь Клима Самгина” Горького, “Мастер и Маргарита” Булгакова, “Котлован” и “Чевенгур” Платонова, “Пирамида” Л. Леонова и др.). Одновременно в истории культуры 20 в. немало примеров, ярко иллюстрирующих парадоксальную диалектику элитарной культуры и массовой: их взаимопереход и взаимопревращения, взаимовлияния и самоотрицание каждой из них.

Так, например, творческие искания различных представителей культуры модерна (символистов и импрессионистов, экспрессионистов и футуристов, сюрреалистов и дадаистов и т. п.) — и художников, и теоретиков направлений, и философов, и публицистов — были направлены на создание уникальных образцов и целых систем. Многие формальные изыски носили экспериментальный характер; теоретического манифеста и декларации обосновывали право художника и мыслителя на творческую непонятость, отделенность от массы, ее вкусов и потребностей, на самоценное бытие “культуры для культуры”. Однако по мере того, как в расширяющееся поле деятельности модернистов попадали предметы повседневности, житейские ситуации, формы обыденного мышления, структуры общепринятого поведения, текущие исторические события и т. п. (пусть и со знаком “минус”, как “минус-прием”), модернизм начинал — невольно, а затем и сознательно — апеллировать к массе и массовому сознанию. Эпатаж и ерничество, гротеск и обличение обывателя, буффонада и фарс — это такие же законные жанры, стилевые приемы и выразит, средства массовой культуры, как и обыгрывание штампов и стереотипов массового сознания, плакат и агитка, балаган и частушка, декламация и риторика.

Стилизация или пародирование банальности почти неотличимы от стилизуемого и парадируемого (за исключением иронической авторской дистанции и общего смыслового контекста, остающихся практически неуловимыми для массового восприятия); зато узнаваемость и привычность пошлости делает ее критику — высокоинтеллектуальную, тонкую, эстетизированную — мало понятной и эффективной для основной массы реципиентов (которые не способны отличить насмешку над низкопробным вкусом от потакания ему). В результате одно и то же произведение культуры обретает двойную жизнь с различным смысловым наполнением и противоположным идейным пафосом: одной стороной оно оказывается обращено к элитарной культуре, другой — к массовой культуре. Таковы многие произведения Чехова и Горького, Малера и Стравинского, Модильяни и Пикассо, Л. Андреева и Верхарна, Маяковского и Элюара, Мейерхольда и Шостаковича, Есенина и Хармса, Брехта и Феллини, Бродского и Войновича.

Особенно противоречива контаминация элитарно и массовой культуры в культуре постмодерна; например, в таком раннем феномене постмодернизма, как поп-арт, происходит элитаризация массовой культуры и одновременно — омассовление элитарности, что дало основание классику современного постмодерна У. Эко охарактеризовать поп-арт как “низкобровую высокобровость”, или, наоборот, как “высокобровую низкобровость”. В культурной парадигме постмодерна компоненты Э. к. и массовой культуры используются в равной мере как амбивалентный игровой материал, а смысловая граница между массовой и элитарной культурой оказывается принципиально размытой или снятой; в этом случае различение элитарной культуры и культуры массовой практически утрачивает смысл (сохраняя для потенциального реципиента лишь аллюзивное значение культурно-генетического контекста).

3.4. Место личности в цивилизации и культуре.

Проблема личности всегда находится в центре исследований о культуре. Это естественно, ведь культура и личность неразрывно связаны.

С одной стороны, культура формирует тот или иной тип личности. Общее историческое прошлое, историческая память, пространственно-временные концепты, групповая совесть, мифология, религиозные доктрины, общепринятые ритуалы, биосоциальный опыт, система общезначимых моделей-образцов, особенности географического пространства, особенности социальных институтов, преобладающие экономические модели, коллективные мнения и ощущения, предрассудки, семейные образцы, исторические традиции, идеалы и ценности, отношение к чужим ценностям - вот далеко не полный список тех факторов, которые влияют на формирование личности в культуре. Человек определяется в истории всесторонне.

Личность в культуре не просто приспосабливается к окружающей среде, как это свойственно всему живому, но сама создает свой собственный микромир. Она способна выйти из своего мира в чужой неупорядоченный, проникнуть в чужие культуры, в чужую духовную жизнь и определить свое отношение к ней. Это имеет огромное значение для создания собственной культуры, ибо своя культура строится в соединении двух возможностей - возможности отграничить себя от другой культуры и возможности открыть себя в другой культуре.

С прогрессом культуры растет дифференциация между индивидами, индивидуализация и в то же время их приближение к разнообразию других культур. Дифференциация ослабляет связь с ближним, чтобы завязать новую связь, реальную и идеальную, с более далеким. Общественный и культурный круг перестает выступать как целое, его части начинают мешать друг другу, взаимно устраняя друг друга.

Общественное развитие, сопряженное со сравнением, сопоставлением, провоцируют самооценки и развитие человеческой рефлексии. Иногда различие, истинное или мнимое, вызывает тревогу, страх, ненависть. Человек отличается тем, что отделяет себя как деятеля культурных и исторических процессов от результатов своей деятельности.

Началом подлинной истории человечества стало возникновение преобразовательной деятельности, нацеленной в будущее, опирающейся на преемственность в традициях. Человек стал создавать для своих детей, для следующих поколений, становясь сотворцом истории. Опосредованное движение от одного человека к другому через продукты культуры, опыт и знания - основа становления человеческой культуры и истории. Единственным универсальным способом постичь целостность окружающего мира стал способ межчеловеческого общения в культуре.

В связи с этим важно отметить, что взаимовлияние культуры и личности невозможно без систем общения в культуре. Эта система общения состоит из систем передачи, распространения и хранения информации; системы социальной и межкультурной коммуникации. Последние три десятилетия XX в. характеризуются изменением экономических, социальных, технических основ общества. Важнейшим средством влияния на развитие личности становятся средства массовой коммуникации. Фундаментальным образом меняются способы передачи социального опыта. Локальные темы становятся глобальными, расширяются способы видения, доступ к различным формам культуры, коллективному знанию.

Однако глобализация культуры может привести к одностороннему развитию. Результатами становятся культурный шок, маргинальная личность, нарциссическая личность, замкнутость в субкультурах, неспособность индивида справиться с нарастающим потоком знаний, патологические формы виртуализма.

Общепризнано, что техника обогащает человеческое существование, что она есть средство, с помощью которого человек приспосабливает среду к себе, сберегает свои усилия, изменяет обстоятельства, облегчает жизнь. Вместе с тем, во взаимоотношении "человек — техника" появились новые аспекты, среди которых выделим два важнейших:

1) граница между человеком и машиной, проблема искусственного и естественного интеллекта;

2) образ жизни человека в техномире.

Проблема соотношения естественного и искусственного интеллекта требует ответа на три существенных вопроса. Во-первых, каковы природа искусственного интеллекта и степень его тождественности с естественным интеллектом, с человеком. Здесь сформировались различные точки зрения. Так, бихевиористская концепция (представленная, например, американским исследователем ) основана на том, что между компьютером и мышлением человека очевидна полная аналогия.

Существует и другое мнение (например, американский ученый Гандерсон), что есть существенное различие между Программируемыми разумными способностями мозга и непрограммируемой чувственной, иррациональной сферой. При этом полагают, что в будущем последняя в принципе будет доступна биоимитациям. Обратим внимание на то, что с социокулътурной точки зрения проблема "мозг и машина" — это проблема сохранения человеком личностной идентичности, свободы, индивидуальности и уникальности. Поэтому рассмотрение компьютера в качестве абсолютной модели человека, их отождествление расценивается многими специалистами как угроза человеческому существованию.

Второй вопрос — какова природа и суть творчества, может ли оно быть имитируемо компьютером? Представим две взаимоисключающие позиции: согласно первой творческо-эвристические особенности мыслительного процесса человека всегда ускользают от моделирования на компьютере. Согласно другой позиции — и сегодняшние результаты "мыслительных" операций машины казались когда-то недостижимыми. Поэтому имитация компьютером рациональных способностей человека — дело времени. И, наконец, третий вопрос проблемы "мозг и машина" — это логика человеческого мозга, основанная на конструировании образов, и "логика"машины, основанная на распознавании образов.

Машина "схватывает" объект в статике и характеризует его по принципу "да" или "нет", "либо — либо", "если то — то...". Человек способен схватить противоречивую природу объекта по принципу "и да и нет", "и то и другое", выразить и охарактеризовать любой объект в его динамике, как процесс, как его становление. Таким образом, это вопрос о творческой природе культуры, то есть, с одной стороны, о технике как результате творения человека, а с другой — о потенциале техники, усиливающем его творческие возможности и способности.

Другой аспект проблемы "техника — человек" — это проблема существования, образа жизни человека в созданном им самим техномире, с социокулътурной точки зрения — о месте и роли искусственного техномира в жизни человека. Одно из предназначений техники — освобождение человека от "объятий" природы, обретение им свободы и некоторой независимости от природы. Но, освободившись от жесткой природной необходимости, человек на ее место, в общем-то незаметно для себя поставил жесткую техническую необходимость, оказавшись в плену непредусмотренных побочных последствий технической среди таких как ухудшение состояния окружающей среды, нехватка ресурсов и др. Мы вынуждены приспосабливаться к законам функционирования технических устройств, связанных, например, с разделением труда, нормированием, пунктуальностью, сменной работой, мириться с экологическими последствиями их воздействия.

Достижения техники, особенно современной, требуют неизбежной расплаты за них. Техника, заменяя рабочую силу человека и приводящая к повышению производительности труда, рождает проблему организации досуга и безработицу. За жилищный комфорт мы расплачиваемся разобщенностью людей. Достигнутая с помощью личного транспорта мобильность покупается ценой шумовой нагрузки, неуютностью городов и загубленной природой. Медицинская техника, существенно увеличивая продолжительность жизни, ставит развивающиеся страны перед проблемой демографического взрыва. Техника, обеспечивающая возможность вмешательства в наследственную природу, создает угрозу человеческой индивидуальности, достоинству человека и неповторимости личности. Оказывая воздействие на интеллектуально-духовную жизнь личности (и общества), современная компьютеризация интенсифицирует умственный труд, повышает "разрешающую силу" человеческого мозга. Но возрастание рационализации труда, производства и всей жизни человека с помощью современной техники чревато монополизацией компьютерного рационализма, который выражается в прогрессировании внешней рациональности жизни за счет внутренней, за счет понижения автономности и глубины человеческого интеллекта, за счет разрыва между рассудком и разумом. "Алгебраизация", "алгоритмизация" стиля мышления, основанная на формально-логических методах формирования понятий, на которых покоится действие современного компьютера, обеспечивается превращением разума в кибернетический, прагматически ориентированный рассудок, утрачивающий образную, эмоциональную окрашенность мышления и общения. Как следствие этого, нарастает деформация духовной коммуникации, духовных связей: духовные ценности в большей степени превращаются в голую анонимную информацию, рассчитанную на усредненного потребителя и нивелирующую личностно-индивидуальное восприятие.

Глобальная компьютеризация таит в себе опасность диалогичности в общении с другими людьми, порождая "дефицит" человечности", появление раннего психологического общества и человеческого одиночества и даже снижения физического здоровья. Нет никакого сомнения, что компьютерная техника играет существенную роль в профессиональном развитии человека, оказывает большое влияние на общекультурное развитие личности - способствует росту творчества в труде и познании, развивает инициативность, нравственную ответственность, умножает интеллектуальное богатство личности, обостряет понимание людьми смысла своей жизни и назначения человека в обществе и в универсальном мире. Но верно также и то, что она несет в себе угрозу духовной односторонности, выражающейся в формировании технократического типа личности.

Очевидно, что эта обусловленная техникой неизбежность может быть смягчена, но она не может быть принципиально устранена. Потеря естественного образа жизни с его органическими ритмами, которому мы подвластны как природные существа, приводит к отчуждению от наших природных истоков. Но даже тогда, когда загнанный в перенасыщенный технический мир человек вспоминает о них и вырывается на "природу", он уже не в состоянии не только слышать, но и слушать голоса, звуки и шорохи леса, и поэтому образ гуляющего в лесу человека с наушниками сегодня уже не удивляет. Таким образом, техника не только устанавливает и диктует определенные нормы жизни, нравственные правила, требования к экономике и политике, но в значительной мере оказывает влияние на способ, каким мы понимаем мир.

Основная литература

1. Ерасов, культурология: Пособие для студентов высших учебных заведений / – М.: Аспект Пресс, 1994. – 591 с.

2. Ионин, культуры: Учебное пособие / .- М.: Логос, 1996. – 364 с.

3. История мировой культуры: Наследие Запада: Античность. Средневековье. Возрождение : Курс лекций / Под ред. .- М.: Российск. гос. гуманит. ун-т, 1998. – 429 с.

4. Культурология / Под ред. . - М.: Высш. школа, 19с.

5. Культурология : Учебник / под ред. , . – М.: Высшее образование, 2005. – 566 с.

6. Культурология : Учебное пособие / под. ред. . – Ростов-на-Дону : Феникс, 2002. – 576 с.

7. Культурология. 20 век : словарь / гл. ред. . – СПб. : Университ. кн., 1997. – 640 с.

Дополнительная литература

1. Кон, И. С. В поисках себя / . – М.: Политиздат, 1984. – 289 с.

2. Полищук, : Учебное пособие / .- М.: Гардарика, 1998. – 401 с.

3. Маньковская, постмодернизма / Н. Б Маньковская. – СПб. : Алетейя, 2000. – 346 с.

4.  Новая постиндустриальная волна на Западе: Антология / под ред. . – М.: АСТ, 19с.

5.  Новейший философский словарь / сост., и гл. науч. ред. . – 3-е изд., испр. – Минск : Кн. дом, 2003. – 1280 с.

6.  Тоффлер, Э. Третья волна / Э. Тоффлер; пер. с англ. – М.: АСТ, 2002. – 776 с.

7.  Фукуяма, Ф. Конец истории? / Ф. Фукуяма // Вопросы философии. – 1990. – №3. – С.132-160.