ПЕВЕЦ ДЕКАДАНСА
Ах, Александр Вертинский... По нему, полузапретному, таинственному певцу «бананово-лимонного Сингапура» умирали наши бабушки и прабабушки. Он — наше ностальгирующее прошлое, ушедшее в чужие земли — «Только ветер в степи молдаванской... и легко мне с душою цыганской кочевать, никого не любя...» И — кокаин.
Наверное, это даже как-то ложится на слова легенды о певце потерянной интеллигенции: что ж тут о волосах плакать, когда голова потеряна...
Но наркотик вошел в жизнь артиста до того, как «все пропало». Впрочем, слово самому Александру Вертинскому:
«В нашем мире богемы (речь идет о довоенной, дореволюционной Москве, 1910—12 гг.) каждый таил в себе какие-то надежды, честолюбивые замыслы, невыполнимые желания, каждый был резок в своих суждениях, щеголял надуманной оригинальностью взглядов и непримиримостью критических оценок. Все мечтали обратить на себя внимание любой ценой — дулись и пыжились, как лягушки из крыловской басни».
«... Продраться сквозь лес благополучно устроившихся бездарностей было невозможно. Все это рождало протест. Мы, богема того времени, — были напичканы до краев «динамитом искусства», мы могли сказать новое. Но нас никуда не пускали и не давали высказаться. Вот тут-то и появился кокаин».
Наркотик появился в среде, уже готовой к нему, потерявшей иммунитет к яду. Надо ли удивляться скорости и повсеместности его распространения, тем более что поначалу он продавался, словно таблетки от головной боли, по смехотворной цене — пятьдесят копеек грамм.
«После первой понюшки на короткое время ваши мозги как бы прояснялись, вы чувствовали необычайный подъем, ясность мысли, бодрость, смелость, дерзание. Вы говорили остроумно и ярко, тысячи оригинальных мыслей роились у вас в голове. Перед вами как бы открывался какой-то новый мир — высоких и прекрасных чувств. Точно огромные крылья вырастали у вашей души. Все было светло, ясно, глубоко, понятно. Жизнь со своей прозой, мелочами, неудачами как бы отодвигалась куда-то, исчезала и уже больше не интересовала вас. Вы улыбались самому себе, своим мыслям, новым и неожиданным, глубочайшим по содержанию. Продолжалось это десять минут. Через четверть часа кокаин ослабевал, переставал действовать. Вы бросались к бумаге, пробовали записать
эти мысли... Утром, прочитав написанное, вы убеждались, что все это бред. Передать свои ощущения вам не удалось. Вы брали вторую понюшку. Она опять подбадривала вас. На несколько минут, но уже меньше. Стиснув зубы, вы сидели, точно завинченный котел с паром, из которого его уже невозможно выпустить, так крепко завинчены гайки. Дальше, все учащая понюшки, вы доходили до степени полного отупения. Тогда вы умолкали.
И так и сидели, белый как смерть, с кроваво-красными губами, кусая их до боли. Острое желание причинить себе самому физическую боль едва не доводило до сумасшествия. Но зато вы чувствовали себя гением. Все это был, конечно, жестокий обман наркоза. Говорили вы чепуху, и нормальные люди буквально шарахались от вас.
Постепенно яд все меньше и меньше возбуждал вас и под конец совсем переставал действовать, превращая вас в какого-то кретина.
Вы ничего не могли есть, и организм истощался до предела. Пить кое-что вы могли: коньяк, водку. Только очень крепкие напитки.
Они как бы отрезвляли вас, останавливали действие кокаина на некоторое время, то есть действовали как противоядие. Тут нужно было ловить момент, чтобы бросить нюхать и лечь спать. Не всегда это удавалось.
Потом, приблизительно через год, появлялись тяжелые последствия в виде мании преследования, боязни пространства...
Короче говоря, кокаин был проклятием нашей молодости...
Актеры носили в жилетном кармане пузырьки и «заряжались» перед каждым выходом на сцену. Актрисы носили кокаин в пудреницах. Поэты, художники перебивались случайными понюшками, одолженными у других, ибо на свой кокаин чаще всего не было денег... «Одолжайтесь!... »— по-старинному говорили обычно угощавшие. И я угощался. Сперва чужим, а потом своим...»
Вертинский, еще вовсе не знаменитый и совсем не артист, ищет денег, ищет заработок. И тут удача неожиданно ему улыбается: известный критик в театральной рецензии неожиданно отзывается о пародиях, с которыми пытался выступать Александр Вертинский, такой «остроумный и жеманный Александр Вертинский». Это был звонок славы. И денег. Наконец-то! Можно работать не за котлеты с борщом, а получая жалованье. Но деньги уходят на кокаин.
Из поездки возвращается сестра, Александр и Надежда снимают вместе большую комнату и... Сестра тоже, увы, тоже кокаинистка: «Часто целыми ночами напролет мы сидели с ней на диване и нюхали этот проклятый белый порошок. И плакали, вспоминая свое горькое детство. Нас подобралась небольшая компания. Мы вместе ходили по ресторанам, вместе нюхали до утра.
Куда только мы не попадали! В три-четыре часа ночи, когда кабаки закрывались, мы шли в «Комаровку» — извозчичью ночную чайную у
Петровских ворот, где в сыром подвале пили водку с проститутками, извозчиками и всякими подозрительными личностями и нюхали, нюхали это дьявольское зелье.
Конечно, ни к чему хорошему это привести не могло. Во-первых, кокаин разъедал слизистую оболочку носа, и у многих таких, как мы, носы уже обмякли, и выглядели мы ужасно, а во-вторых, наркоз уже почти не действовал и не давал ничего, кроме удручающего, безнадежного отчаяния.
Я где-то таскался по целым дням и ночам и даже сестру Надю стал видеть редко. А ведь мы очень любили друг друга. Надя была единственным близким мне человеком в этом огромном шумном городе. И я не сберег ее! Что это — кокаин? Анестезия. Полное омертвение всех чувств. Равнодушие ко всему окружающему. Психическое заболевание...».
... Весь скат крыши под окном усеян коричневыми пустыми баночками из-под кокаина. Сколько же его вынюхано за год!
Вертинский: «И в первый раз в жизни я испугался. Мне стало страшно! Что же будет дальше? Сумасшедший дом? Смерть? Паралич сердца? А тут еще галлюцинации... Я уже жил в мире призраков!»
Вертинский говорит, что он понял все. Он решает ехать к знакомому психиатру. И вот, подходя к автобусной остановке, он видит, как Пушкин сходит с пьедестала и тоже направляется к остановке трамвая. Галлюцинации? Пушкин встает на заднюю площадку трамвая, вынимает большой старинный пятак. «Александр Сергеевич! Кондуктор не возьмет у вас этих денег. Они старинные». «Ничего, — улыбается Пушкин. — У меня возьмет».
Тогда я понял, что сошел с ума, — вспоминает Вертинский.
Профессор, тотчас принявший его, особенно даже и не удивляется, лишь спрашивает, с чего это вдруг он решил, что сошел с ума. Но, выслушав рассказ, строго говорит:
«... или я вас посажу сейчас же в психиатрическую больницу. Где вас через год-два вылечат, или вы немедленно бросите кокаин! Сейчас же!»
Вертинский: «Он засунул руку в карман моего пиджака и, найдя баночку, швырнул ее в окно. До свидания! Больше ко мне не приходите. Я вышел. Все было ясно».
Как хорошо, когда все и сразу становится ясно. К сожалению, цена, которой достигается эта «ясность», часто оказывается непомерно высока и в прямом, и в переносном смысле.
... Молодые актрисы пускали себе в глаза атропин, чтобы шире были зрачки, говорили «унывными» голосами, звенящими и далекими, точно из другой комнаты:
Я люблю лесные травы ароматные,
Поцелуи и забавы невозвратные...
Все, что манит и обманет нас загадкою
И навеки сердце ранит тайной сладкою!
В воздухе разлито ощущение близости свинцовой грозы. В моде декаданс, художники рисуют Офелию на берегу реки. Безумие и смерть... Сладкое самоубийство, а вокруг благоухают цветы. Опийный мак дышит смертью и кокаином прочищают мозги... Отрезвление приносит... водка. Безумие последних дней Помпеи...
(Использованы фрагменты книги
А. Вертинского «Дорогой длинною»)
КОМЕНТАРИЙ РЕДАКЦИИ - болезнь богемы?
Почему бы не попробовать? Нельзя? Кто сказал «нельзя»? Где этот «кто», решающий за нас, что можно, а что — нет?!
Сегодня стало можно все, что еще вчера было совершенно недопустимо. Все - вверх дном. Дети вместе с родителями смотрят фильмы, от которых краснеют статуи прошлого века. Нет Бога, нет морали, нет прошлого, нет будущего...
Жизнью надо наслаждаться, а любые удовольствия скоро приедаются. Нужно больше, сильнее, острее. Еще! Еще! Еще!
Думаете, это про наше время? Вот знаменитый артист Александр Вертинский. Певец эмиграции, ностальгии по покинутой Родине. Запретный бард сталинизма, возвращенец в Россию.
Его рассказ о предреволюционном кокаине, страшной «моде», поразившей богему, да и не только ее.
Весь ужас положения в том, что иллюзорность силы, сатанинский обман, предлагаемый наркотиком, распознается только после того, как человек целиком подпадает под его влияние, становится пленником марафета, и уже не может обходиться без все увеличивающейся дозы. Но и здесь — обман: то, что раньше, казалось, давало силу, теперь позволяет лишь прозябать. В уплату идет все — деньги, здоровье, рассудок, жизнь. Но доподлинно, до «все ясно» это становится известно «очередной бабочке, летящей на горящую свечу», только тогда, когда уже сгорают ее крылья, когда уже нет возможности лететь и остается только падать, падать, падать...
Мы выбрали для публикации исповедь Александра Вертинского не потому, что наркомания — «артистическая» болезнь, болезнь «высот духа».
Повторюсь: среди блатных и идейных того времени, да, впрочем, и нашего,
марафетчиков едва ли было много меньше. Просто человек тонкой организации, артист, поэт, художник, точнее и острее передал обыденность, легкость, полную бессмысленность совершенного шага — даже не прыжка! — в бездну: угостили — понюхал. А потом еще и еще... Взрослый, кажется, человек. Уже готовый к тому, чтобы заснуть в отравленном, добровольном безумии.
... Вертинский рассказывает, как страдает нормальный человек не от физических неудобств, хотя и они имеют место (нос распухает, потом «обмякает», пропадает сон, и вообще — все становится мерзость), а от моральной тяжести, которую не может не ощущать гибнущая творческая личность.
Гибель духа неизбежна для любого наркомана, но особенно мучительна она для того, кто ощущал в себе божественную искру. И вот, раз за разом узнавая, как по преступному недомыслию тот или иной человек совершал гибельный шаг, не можешь понять, не укладывается в голове: почему не внимают предостережениям, почему выстраданный своей судьбой скорбный рассказ не останавливает «последователей»? Авось пронесет?
Вот — нюхал кокаин, или кололся. А потом — раз! — поправился.
Во-первых, шрамы останутся навсегда, во-вторых, на каждого выползшего из бездны сколько приходится тех, кто там и остался? Пять? Десять? Пятьдесят? Кто считал, кто подвел баланс загубленным талантам, тем, кто не сумел вырваться из капкана наркотика и потому не написал автобиографий, и про кого не написаны книги потому, что писать было нечего?
Неужели же мало говорится о том, что есть опыт, страшный опыт, который никак, никогда, ни за что нельзя приобретать самому: так просто ступить на лестницу, ведущую вниз, и столько сил, здоровья, наконец, просто везенья, требуется, чтобы подняться.
Для того, чтобы «все ясно» смогло претвориться в реальные шаги к спасению.
Пока не поздно.- 2008.- № 8.- С. 4.
