В заре, в рассвете, есть что-то девическое, целомуд­ренное. На зорях трава омыта росой, а по деревням пах­нет тёплым парным молоком. И поют в туманах за око­лицами пастушьи жалейки.

Светает быстро. В тёплом доме тишина, сумрак. Но вот на бревенчатые стены ложатся квадраты оранжевого света, и брёвна загораются, как слоистый янтарь. Восхо­дит солнце.

Осенние зори иные — хмурые, медленные. Дню не­охота просыпаться: всё равно не отогреешь озябшую землю и не вернёшь улыбающийся солнечный свет. Всё никнет, только человек не сдаётся. С рассвета уже горят печи в избах, дым мотается над сёлами и стелется по земле. А потом, глядишь, и ранний дождь забарабанил по запотевшим стёклам. (По К. Паустовскому.)

№10

В аэропорту они перебросились несколькими фраза­ми, не примирившими их, в самолёте же вновь про­изошёл вздорный разговор, и потом, ужиная, молчали. Поужинав, Самсонов раздражённо полистал иллюстри­рованный журнальчик, пощёлкал глянцевитыми страни­цами, сунул его в кармашек спинки, скрестил на груди руки и, завалив назад голову, казалось, задремал, сердито сморщась.

Огромная осенняя луна до огненной багровости рас­калённым шаром, подробно видимая отчётливыми све­тотенями, стояла недвижно за иллюминатором в черной пустоте бесконечного холода, и Никитин не мог ото­рваться от неё. Она тянула его к себе — магическая и близкая, яркая; в её ледяном блеске, в её приближённой величине и недосягаемости мерещилось ему что-то тай­ное, врачующее, успокаивающее боль в сердце, от кото­рой он боялся пошевелиться.

НЕ нашли? Не то? Что вы ищете?

Металлическая плоскость крыла висела над глубиной высоты, и там, внизу, серебристо-голубоватая лежала пустыня облаков, покрывавших ночную землю, и, не пробиваясь к земле, весь лунный спокойно-яростный свет неживым бликом сверкал на плоскости самолёта над провалом глубины, лился в иллюминатор, в его толс­тые двойные стёкла. И порой Никитину мнилось, что этот лунный свет просачивался сквозь густо-фиолетовую воду, что он не летит на девятикилометровой высоте, а скользит на подводной лодке под океанскими толщами воды, сжатый ими. (По Ю. Бондареву.)

№ 11

Мир и тишина покоятся над Выборгской стороной, над ее немощеными улицами, деревянными тротуарами, над тощими садами, над заросшими крапивой канавами, где под забором какая-нибудь коза, с оборванной веревкой на шее, прилежно щиплет траву или дремлет тупо, да в полдень простучат щегольские, высокие каблуки прошедшего по тротуару писаря, зашевелится кисейная занавеска в окошке, и из-за герани выглянет чиновница, или вдруг над забором, в саду, мгновенно выскочит и в ту же минуту спрячется свежее лицо девушки, вслед за ним выскочит другое такое же лицо и также исчезнет, потом явится опять первое и сменится вторым; раздается визг и хохот качающихся на качелях девушек.

Все тихо в доме Пшеницыной. Войдешь на дворик и будешь охвачен живой идиллией: куры и петухи засуетятся и побегут прятаться в углы; собака начнет скакать на цепи, заливаясь лаем; Акулина перестанет доить корову, а дворник остановится рубить дрова, и оба с любопытством посмотрят на посетителя.

- Кого вам? - спросит он и, услыхав имя Ильи Ильича или хозяйки дома, молча укажет на крыльцо и примется опять рубить дрова, а посетитель по чистой, усыпанной песком тропинке пойдет к крыльцу, на ступеньках которого постлан простой чистый коврик.

183 слова.

№ 12

Село с своими избушками и скирдами, зелеными конопляниками и тощими ракитами издали казалось островом среди необозримого мира распаханных черноземных полей. Посреди села находился небольшой пруд, вечно покрытый гусиным пухом, с грязными, изрытыми берегами; в ста шагах от пруда, на другой стороне дороги, высился господский деревянный дом, давно пустой и печально подавшийся набок; за домом тянулся заброшен­ный сад; в саду росли старые, бесплодные яблони, высокие бе­резы, усеянные вороньими гнездами; на конце главной аллеи, в маленьком домишке (бывшей господской бане), жил дряхлый дворецкий и, покряхтывая да покашливая, каждое утро, по старой привычке, тащился через сад в барские покои, хотя в них нечего было стеречь, кроме дюжины белых кресел, обитых по­линялым штофом, двух пузатых комодов на кривых ножках с медными ручками, четырех дырявых картин и одного черного арапа из алебастра с отбитым носом. Владелец этого дома, молодой и беспечный человек, жил то в Петербурге, то за границей и совершенно позабыл о своем поместье. Оно досталось ему лет восемь тому назад от престарелого дяди, известного некогда всему околотку своими отличными наливками.

167 слов.

№ 13

Жара заставила нас, наконец, войти в рощу. Я бросился под высокий куст орешника, над которым молодой, стройный клен красиво раскинул свои легкие ветки. Касьян присел на толстый конец срубленной березы. Я глядел на него. Листья слабо колебались в вышине, и их жидко-зеленоватые тени тихо скользили взад и вперед по его тщедушному телу, кое-как закутанному в темный армяк, по его маленькому лицу. Он не поднимал головы. Наскучив его безмолвием, я лег на спину и начал любоваться мирной игрой перепутанных листьев на далеком светлом небе.

Удивительно приятное занятие лежать на спине в лесу и глядеть вверх! Вам кажется, что вы смотрите в бездонное море, что оно широко расстилается под вами, что деревья не поднимаются от земли, но словно корни огромных растений, спускаются, отвесно падают в те стеклянно-ясные волны; листья на деревьях то сквозят изумрудами, то сгущаются в золотистую, почти черную зелень. Где-нибудь далеко-далеко, оканчивая собою тонкую ветку, неподвижно стоит отдельный листок на голубом клочке прозрачного неба, и рядом с ним качается другой, напоминая своим движением игру рыбьего плеса, как будто движение то самовольное и не производится ветром.

175 слов.

№14

В избах красным огнем горят лучины, за воротами слышны заспанные голоса. А между тем заря разгорается; вот уже золотые полосы протянулись по небу, в оврагах клубятся пары; жаворонки звонко поют, предрассветный ветер подул, и тихо всплывает багровое солнце. Свет так и хлынет потоком; сердце в вас встрепенется, как птица. Свежо, весело, любо! Далеко видно кругом. Вон за рощей деревня; вон подальше другая с белой церковью, вон березовый лесок на горе; за ним болото, куда вы едете... Живее, кони, живее! Крупной рысью вперед!.. Версты три осталось не больше. Солнце быстро поднимается, небо чисто... Погода будет славная. Стадо потянулось из деревни к вам навстречу. Вы взобрались на гору... Какой вид! Река вьется верст на десять, тускло синея сквозь туман; за ней водянисто-зеленые луга; за лугами пологие холмы; вдали чибисы с криком вьются над болотом сквозь влажный блеск, разлитый в воздухе, ясно выступает даль… не то, что летом. Как вольно дышит грудь, как бодро движутся члены, как крепнет весь человек, охваченный свежим дыханьем весны!

161 слово.

№15

Ветра нет, и нет ни солнца, ни света, ни тени, ни движенья, ни шума; в мягком воздухе разлит осенний запах, подобный запаху вина; тонкий туман стоит вдали над желтыми полями. Сквозь обнаженные, бурые сучья деревьев мирно белеет неподвижно небо; кое-где на липах висят последние золотые листья. Сырая земля упруга под ногами; высокие сухие былинки не шевелятся; длинные нити блестят на побледневшей траве. Спокойно дышит грудь, а на душу находит странная тревога. Идешь вдоль опушки, глядишь за собакой, а между тем любимые образы, любимые лица, мертвые и живые, приходят на память, давным-давно заснувшие впечатления неожиданно просыпаются; воображенье реет и носится, как птица, и все так ясно движется и стоит перед глазами. Сердце то вдруг задрожит и забьется, страстно бросится вперед, то безвозвратно потонет в воспоминаниях. Вся жизнь развертывается легко и быстро, как свиток; всем своим прошедшим, всеми чувствами, силами, всею своею душою владеет человек. И ничего кругом ему не мешает — ни солнца нет, ни ветра, ни шуму...

156 слов.

№16

Но вот наступает вечер. Заря запылала пожаром и охватила полнеба. Солнце садится. Воздух вблизи как-то особенно прозра­чен, словно стеклянный; вдали ложится мягкий пар, теплый на вид; вместе с росой падает алый блеск на поляны, еще недавно облитые потоками жидкого золота; от деревьев, от кустов, от высоких стогов сена побежали длинные тени... Солнце село; звез­да зажглась и дрожит в огнистом море заката.... Вот оно бледне­ет; синеет небо; отдельные тени исчезают, воздух наливается мглою. Пора домой, в деревню, где вы ночуете. Закинув ружье за плечи, быстро идете вы, несмотря на усталость... А между тем наступает ночь: за двадцать шагов уже не видно; собаки едва белеют во мраке. Вон над черными кустами край неба смутно яс­неет... Что это? пожар?.. Нет, это восходит луна. А вон внизу, направо, уже мелькают огоньки деревни... Вот наконец и ваша изба. Сквозь окошко видите вы стол, покрытый белой скатертью, горящую свечу, ужин...

144 слова.

№ 17

Он [Левко] оглянулся: ночь казалась перед ним еще блистательнее. Какое-то странное, упоительное сияние примешалось к блеску месяца. Никогда еще не случалось ему видеть подобного. Серебряный туман пал на окрестность. Запах от цветущих яблонь ночных цветов лился по всей земле. С изумлением глядел он в неподвижные воды пруда: старинный господский дом, опрокинувшись вниз, виден был в нем чист и в каком-то ясном величии. Вместо мрачных ставней глядели веселые стеклянные окна и двери. Сквозь чистые стекла мелькала позолота. И вот почудилось, будто окно отворилось. Притаивши дух, не дрогнув и не спуская глаз с пруда, он, казалось, переселился в глубину его и наперед белый локоть выставился в окно, потом выглянула приветливая головка с блестящими очами, тихо светившими сквозь темно-русые волны волос, и оперлась на локоть. И видит: она качает слегка головою, она машет, она усмехается... Сердце его разом забилось... Вода задрожала, и окно закрылось снова.

144 слова.

№ 18

На всем громадном пространстве, расстилавшемся вдали, рде­ли разбросанные в бесчисленном множестве кучи раскаленного известняка, на поверхности которых то и дело вспыхивали голубоватые и зеленые серные огни... Это горели известковые печи. Над заводом стояло огромное красное колеблющееся зарево. На его кровавом фоне стройно и четко рисовались темные верхуш­ки высоких труб, между тем как нижние части их расплывались в сером тумане, шедшем от земли. Разверстые пасти этих вели­канов безостановочно изрыгали густые клубы дыма, которые сме­шивались в одну сплошную, хаотическую, медленно ползущую на восток тучу, местами белую, как комья паты, местами грязно-се­рую, местами желтоватого цвета железной ржавчины. Над тон­кими, длинными дымоотводами, придавая им вид исполинских факелов, трепетали и метались яркие снопы горящего газа. От их неверного отблеска нависшая над заводом дымная туча, то вспы­хивая, то потухая, принимала странные и грозные оттенки. Вре­мя от времени, когда по резкому звону сигнального молотка опус­кался вниз колпак доменной печи, из ее устья с ревом, подобным отдаленному грому, вырывалась к самому небу целая буря пламени и копоти. <...> Электрические огни примешивали к пур­пуровому свету раскаленного железа свой голубоватый мертвый блеск... Несмолкаемый лязг и грохот железа несся оттуда.

779 слов.

№ 19

Везде стояла старинная мебель красного дерева с бронзовы­ми инкрустациями, дорогие вазы из сибирской яшмы, мрамора, малахита, плохие картины в тяжелых золоченых рамах, — словом, на каждом шагу можно было чувствовать подавляющее влияние самой безумной роскоши. Привалов испытывал вдвойне непри­ятное и тяжелое чувство: раз — за тех людей, которые из кожи лезли, чтобы нагромоздить это ни к чему не пригодное и жалкое по своему безвкусию подобие дворца, а затем его давила мысль, что именно он является наследником этой ни к чему не годной ветоши. В его душе пробуждалось смутное сожаление к тем близ­ким ему по крови людям, которые погибли под непосильным бременем этой безумной роскоши. Ведь среди них встречались недюжинные натуры, светлые головы, железная энергия — и куда все это пошло? Чтобы нагромоздить этот хлам в нескольких ком­натах... Привалов напрасно искал глазами хотя одного живого места, где можно было бы отдохнуть от всей этой колоссальной расписанной и раззолоченной бессмыслицы, которая разлагалась под давлением собственной тяжести, — напрасные усилия. В этих роскошных палатах не было такого угла, в котором притаилось бы хоть одно теплое детское воспоминание, на какое имеет пра­во последний нищий... Каждый предмет в этих комнатах напо­минал Привалову о тех ужасах, какие в них творились. Тени зна­менитого Сашки, Стеши, наконец отца — вот что напоминала эта обстановка, на оборотной стороне которой рядами помещались знаменитая приваловская конюшня и раскольничья моленная.

215 слов. -Сибиряк

№ 20

Казалось, как будто в доме происходило мытье полов и сюда на время нагромоздили всю мебель. На одном столе стоял даже сломанный стул и рядом с ним часы с остановившимся маятником, к которому паук уже приладил паутину. Тут же стоял прислонен­ный боком к стене шкаф с старинным серебром, графинчиками и китайским фарфором. На бюро, выложенном перламутною мо­заикой, которая местами уже выпала и оставила после себя одни желтенькие желобки, наполненные клеем, лежало множество вся­кой всячины: куча исписанных мелко бумажек, накрытых мрамор­ным позеленевшим прессом с яичком наверху, какая-то старин­ная книга в кожаном переплете с красным обрезом, лимон, весь высохший, ростом не более лесного ореха, отломленная ручка кресел, рюмка с какою-то жидкостью и тремя мухами, накрытая письмом, кусочек сургучика, кусочек где-то поднятой тряпки, два пера, запачканные чернилами, высохшие, как в чахотке, зубочи­стка, совершенно пожелтевшая, которою хозяин, может быть, ковырял в зубах своих еще до нашествия на Москву французов.

По стенам навешано было весьма тесно и бестолково несколь­ко картин: длинный пожелтевший гравюр какого-то сражения, с огромными барабанами, кричащими солдатами в треугольных шляпах и тонущими конями, без стекла, вставленный в раму красного дерева с тоненькими бронзовыми полосками и бронзо­выми же кружками по углам. В ряд с ними занимала полстены огромная почерневшая картина, писанная масляными красками, изображавшая цветы, фрукты, разрезанный арбуз, кабанью мор­ду и висевшую головою вниз утку. С середины потолка висела люстра в холстинном мешке, от пыли сделавшаяся похожею на шелковый кокон, в котором сидит червяк. <...> Никак бы нельзя было сказать, чтобы в комнате сей обитало живое существо, если бы не возвещал его пребыванье старый, поношенный колпак, лежавший на столе.

255 слов.

№ 21

Светлица была убрана во вкусе того времени, о котором жи­вые намеки остались только в песнях да в народных думах, уже не поющихся более на Украине бородатыми старцами-слепцами в сопровождении тихого треньканья бандуры в виду обступившего народа; во вкусе того бранного, трудного времени, когда начались разыгрываться схватки и битвы на Украине за унию. Все было чисто, вымазано цветной глиною. На стенах — сабли, нагайки, сетки для птиц, невода и ружья, хитро обделанный рог для по­роху, золотая уздечка на коня и путы с серебряными бляхами. Окна в светлице были маленькие, с круглыми тусклыми стекла­ми, какие встречаются ныне только в старинных церквах, сквозь которые иначе нельзя было глядеть, как приподняв надвижное стекло. Вокруг окон и дверей были красные отводы. На полках по углам стояли кувшины, бутыли и фляжки зеленого и синего стекла, резные серебряные кубки, позолоченные чарки всякой работы: венецейской, турецкой, черкесской, зашедшие в светли­цу Бульбы всякими путями, через третьи и четвертые руки, что было весьма обыкновенно в те удалые времена. Берестовые ска­мьи вокруг всей комнаты; огромный стол под образами в па­радном углу; широкая печь с запечьями, уступами и выступами, покрытая цветными пестрыми изразцами,— все это было очень знакомо нашим двум молодцам, приходившим каждый год домой на каникулярное время; приходившим потому, что у них не было еще коней, и потому, что не в обычае было позволять школярам ездить верхом. У них были только длинные чубы, за которые мог выдрать их всякий козак, носивший оружие. Бульба только при выпуске их послал им из табуна своего пару молодых жеребцов.

243 слова.

№ 22

Старый, обширный, тянувшийся позади дома сад, выходив­ший за село и потом пропадавший в поле, заросший и заглохлый, казалось, один освежал эту обширную деревню и один был вполне живописен в своем картинном опустении. Зелеными обла­ками и неправильными трепетолистными куполами лежали на небесном горизонте соединенные вершины разросшихся на сво­боде дерев. Белый колоссальный ствол березы, лишенный верхушки, отломленной бурею или грозою, подымался из этой зе­леной гущи и круглился на воздухе, как правильная мраморная сверкающая колонна; косой остроконечный излом его, которым он оканчивался кверху вместо капители, темнел на снежной бе­лизне его, как шапка или черная птица. Хмель, глушивший вни­зу кусты бузины, рябины и лесного орешника и пробежавший потом по верхушке всего частокола, взбегал, наконец, вверх и обвивал до половины сломленную березу. Достигнув середины ее, он оттуда свешивался вниз и начинал уже цеплять вершины других дерев или же висел на воздухе, завязавши кольцами свои топкие цепкие крючья, легко колеблемые воздухом. Местами расходи­лись зеленые чащи, озаренные солнцем, и показывали неосве­щенное между них углубление, зиявшее, как темная пасть; оно было все окинуто тенью, и чуть-чуть мелькали в черной глубине его: бежавшая узкая дорожка, обрушенные перила, пошатнувша­яся беседка, дуплистый дряхлый ствол ивы, седой чапыжник, густой щетиною выпавший из-за ивы, иссохшие от страшной глушины, перепутавшиеся и скрестившиеся листья и сучья, и, на­конец, молодая ветвь клена, протянувшая сбоку свои зеленые лапы-листы, под один из которых забравшись Бог весть каким образом, солнце превращало его вдруг в прозрачный и огненный, чудно сиявший в этой густой темноте.

236 слов.

№ 23

До ближайшей деревни оставалось еще верст десять, а боль­шая темно-лиловая туча, взявшаяся Бог знает откуда, без малей­шего ветра, но быстро подвигалась к нам. Солнце, еще не скры­тое облаками, ярко освещает ее мрачную фигуру и серые полосы, которые от нее идут до самого горизонта. Изредка вдалеке вспы­хивает молния, и слышится слабый гул, постепенно усиливаю­щийся, приближающийся и переходящий в прерывистые раска­ты, обнимающие весь небосклон. Василий приподнимается с козел и поднимает верх брички; кучера надевают армяки и при каждом ударе грома снимают шапки и крестятся; лошади насто­раживают уши, раздувают ноздри, как будто принюхиваясь к све­жему воздуху, которым пахнет от приближающейся тучи, и бричка скорее катит по пыльной дороге. Мне становится жутко, и я чув­ствую, как кровь быстрее обращается в моих жилах. Но вот пере­довые облака уже начинают закрывать солнце; вот оно выглянуло в последний раз, осветило страшно-мрачную сторону горизонта и скрылось. Вся окрестность вдруг изменяется и принимает мрач­ный характер. Вот задрожала осиновая роща; листья становятся какого-то бело-мутного цвета, ярко выдающегося на лиловом фоне тучи, шумят и вертятся; макушки больших берез начинают раскачиваться, и пучки сухой травы летят через дорогу. Стрижи и белогрудые ласточки, как будто с намерением остановить нас, реют вокруг брички и пролетают под самой грудью лошадей; гал­ки с растрепанными крыльями как-то боком летают по ветру; края кожаного фартука, которым мы застегнулись, начинают подниматься, пропускать к нам порывы влажного ветра и, раз­махиваясь, биться о кузов брички. Молния вспыхивает как будто в самой бричке, ослепляет зрение и на одно мгновение освещает серое сукно и прижавшуюся к углу фигуру Володи...

248 слов.

№ 24

В избе стоял распаренный, густой воздух; на столе горела лампочка без стекла, и копоть темным дрожащим фитилем до­стигала до самого потолка. Около стола сидел отец и шил полу­шубки; мать чинила рубахи или вязала варежки; наклоненное лицо ее было в это время кротко и ласково. Тихим голосом пела она «старинные» песни, которые слыхала еще в девичестве, и Таньке часто хотелось от них плакать. В темной избе, завеянной снежными вьюгами, вспоминалась Марье ее молодость, вспоми­нались жаркие сенокосы и вечерние зори, когда шла она в деви­чьей толпе полевою дорогой с звонкими песнями, а за ржами опускалось солнце и золотою пылью сыпался сквозь колосья его догорающий отблеск... Песней говорила она дочери, что и у нее будут такие же зори, будет все, что проходит так скоро и надол­го, надолго сменяется деревенским горем и заботою...

Когда же мать собирала ужинать, Танька в одной длинной ру­башонке съерзывала с печи и, часто перебирая босыми ножками, бежала к столу. Тут она, как зверок, садилась на корточки и быс­тро ловила в густой похлебке сальце и закусывала огурцами и кар­тошками. Толстый Васька ел медленно и таращил глаза, стараясь всунуть в рот большую ложку... После ужина она с тугим живо­том так же быстро перебегала на печь, дралась из-за места с Вась­кой и, когда в темные оконца смотрела одна морозная ночная муть, засыпала сладким сном под молитвенный шепот матери.

216 слов.

№ 25

За мостом я поднялся на взгорье, пошел в город мощеной до­рогой.

В городе не было нигде ни единого огня, ни одной живой души. Все было немо и просторно, спокойно и печально — пе­чалью русской степной ночи, спящего степного города. Одни сады чуть слышно осторожно трепетали листвой от ровного тока слабого июльского ветра, который тянул откуда-то с полей, лас­ково дул на меня. Я шел — большой месяц тоже шел, катясь и сквозя в черноте ветвей зеркальным кругом; широкие улицы ле­жали в тени — только в домах направо, до которых тень не до­стигала, освещены были белые стены и траурным глянцем пере­ливались черные стекла; а я шел в тени, ступал по пятнистому тротуару, — он сквозисто устлан был черными шелковыми кру­жевами. У нее было такое вечернее платье, очень нарядное, длин­ное и стройное. Оно необыкновенно шло к ее тонкому стану и черным молодым глазам. Она в нем была таинственна и оскор­бительно не обращала на меня внимания. Где это было? В гостях у кого?

Цель моя состояла в том, чтобы побывать на Старой улице. И я мог пройти туда другим, ближним путем. Но я оттого свер­нул в эти просторные улицы в садах, что хотел взглянуть на гим­назию. И, дойдя до нее, опять подивился: и тут все осталось та­ким, как полвека назад; каменная ограда, каменный двор, боль­шое каменное здание во дворе — все так же казенно, скучно, как было когда-то, при мне. Я помедлил у ворот, хотел вызвать в себе грусть, жалость воспоминаний — и не мог: да, входил в эти во­рота сперва стриженный под гребенку первоклассник в новень­ком синем картузе с серебряными пальмочками над козырьком и в новой шинельке с серебряными пуговицами, потом худой юноша в серой куртке и в щегольских панталонах.

271 слово

№ 26

Пациентам Данилевского отворяла дверь пожилая женщина в больничном платье, они входили в просторную прихожую, уст­ланную коврами и обставленную тяжелой старинной мебелью, и женщина надевала очки, с карандашом в руке строго смотрела в свой дневник и одним назначала день и час будущего приема, и других вводила в высокие двери приемной, и там они долго ждали вызова в соседний кабинет, на допрос и осмотр к молодо­му ассистенту в сахарно-белом халате, и только уже после этого попадали к самому Данилевскому, в его большой кабинет с вы­соким одром у задней стены, на который он заставлял некото­рых из них влезать и ложиться в самой жалкой и неловкой от страха позе; пациентов все смущало — не только ассистент и женщина в прихожей, где с такой гробовой медлительностью, блистая, ходил из стороны в сторону медный диск маятника в старинных стоячих часах, но и весь важный порядок этой бога­той, просторной квартиры, это выжидательное молчание прием­ной, где никто не смел сделать лишнего вздоха, и все они думали, что это какая-то совсем особенная, вечно безжизненная кварти­ра и что сам Данилевский, высокий, плотный, грубоватый, вряд ли хоть раз в году улыбается. Но они ошибались: в той жилой части квартиры, куда вели двойные двери из прихожей направо, почти всегда было шумно от гостей, со стола в столовой не схо­дил самовар, бегала горничная, добавляя к столу то чашек и ста­канов, то вазочек с вареньем, то сухарей и булочек, и Данилев­ский даже в часы приема нередко пробегал туда по прихожей на цыпочках и, пока пациенты ждали его, думая, что он страшно занят каким-нибудь тяжело больным, сидел и пил чай...

254 слова.

№ 27

То, что так долго всех волновало и тревожило, наконец раз­решилось: Великий Перевоз сразу опустел наполовину.

Много белых и голубых хат осиротело в этот летний вечер. Много народу навек покинуло родимое село — его зеленые пе­реулки между садами, пыльный базарный выгон, где так весело в солнечное воскресное утро, когда кругом стоит говор, гудит бранью и спорами корчма, выкрикивают торговки, поют нищие, пиликает скрипка, меланхолично жужжит лира, а важные волы, прикрывая от солнца глаза, сонно жуют сено под эти нестрой­ные звуки; покинуло разноцветные огороды и густые верболозы с матово-бледной длинной листвой над криницею, при спуске к затону реки, где в тихие вечера в воде что-то стонет глухо и од­нотонно, словно дует в пустую бочку; навсегда покинуло родину для далеких уссурийских земель и ушло «на край света...».

Когда на село, расположенное в долине, легла широкая про­хладная тень от горы, закрывающей запад, а в долине, к гори­зонту, все зарумянилось отблеском заката, зарделись рощи, вспых­нули алым глянцем изгибы реки и за рекой как золото засверкали равнины песков, народ, пестреющий яркими, праздничными на­рядами, собрался на зеленую декаду, к белой старинной церков­ке, где молились еще казаки и чумаки перед своими далекими походами.

Там, под открытым небом, между нагруженных телег, начал­ся молебен, и в толпе воцарилась мертвая тишина. Голос священ­ника звучал внятно и раздельно, и каждое слово молитвы про­никало до глубины каждого сердца...

А потом поднялись вопли. И среди гортанного говора, плача и криков двинулся обоз по дороге в гору. В последний раз пока­зался Великий Перевоз в родной долине — и скрылся... И сам обоз скрылся наконец за хлебами, в полях, в блеске низкого ве­чернего солнца...

256 слов

№ 28

Была июньская ночь, было полнолуние, небольшая луна сто­яла в зените, но свет ее, слегка розоватый, как это бывает в жар­кие ночи после кратких дневных ливней, столь обычных в пору цветения лилий, все же так ярко озарял перевалы невысоких гор, покрытых низкорослым южным лесом, что глаз ясно различал их у самых горизонтов.

Узкая долина шла между этими перевалами на север. И в тени от их возвышенностей в мертвой тишине этой пустынной ночи однообразно шумел горный поток и таинственно плыли и плыли, мерно погасая и мерно вспыхивал то аметистом, то топазом, Летучие светляки, лючиоли. Противоположные возвышенности отступали от долины, и по низменности под ними пролегала древняя каменистая дорога. Столь же древним казался на ней, на этой низменности, и тот каменный городок, куда в этот уже до­вольно поздний час шагом въехал на гнедом жеребце, припадавшем на переднюю правую ногу, высокий марокканец в широком бур­нусе из белой шерсти и в марокканской феске.

Городок казался вымершим, заброшенным. Да он и был та­ким. Марокканец проехал сперва по тенистой улице, между ка­менными остовами домов, зиявших черными пустотами на месте икон, с одичавшими садами за ними. Но затем выехал на светлую площадь, на которой был длинный водоем с навесом, церковь с голубой статуей мадонны над порталом, несколько домов, еще обитаемых, а впереди, уже на выезде, постоялый двор. Там, в нижнем этаже, маленькие окна были освещены, и марокканец, уже дремавший, очнулся и натянул поводья, что заставило хромав­шую лошадь бодрей застучать по ухабистым камням площади.

235 слов.

№ 29

Было начало апреля. Сумерки сгущались незаметно для глаза. Тополи, окаймлявшие шоссе, белые, низкие домики с черепич­ными крышами по сторонам дороги, фигуры редких прохожих — все почернело, утратило цвета и перспективу; все предметы об­ратились в черные плоские силуэты, но очертания их с прелест­ной четкостью стояли в смуглом воздухе. На западе за городом горела заря. Точно в жерло раскаленного, пылающего жидким золотом вулкана сваливались тяжелые сизые облака и рдели кро­ваво-красными, и янтарными, и фиолетовыми огнями. А над вулканом поднималось куполом вверх, зеленея бирюзой и аква­марином, кроткое вечернее весеннее небо.

Медленно идя по шоссе, с трудом волоча ноги в огромных калошах, Ромашов неотступно глядел на этот волшебный пожар. Как и всегда, с самого детства, ему чудилась за яркой вечерней зарей какая-то таинственная, светозарная жизнь. Точно там, да­леко-далеко за облаками и за горизонтом, пылал под невидимым отсюда солнцем чудесный, ослепительно-прекрасный город, скрытый от глаз тучами, проникнутыми внутренним огнем. Там сверкали нестерпимым блеском мостовые из золотых плиток, возвышались причудливые купола и башни с пурпурными кры­шами, сверкали брильянты в окнах, трепетали в воздухе яркие разноцветные флаги. И чудилось, что в этом далеком и сказоч­ном городе живут радостные, ликующие люди, вся жизнь кото­рых похожа на сладкую музыку, у которых даже задумчивость, даже грусть — очаровательно нежны и прекрасны. Ходят они по сияющим площадям, по тенистым садам, между цветами и фон­танами, ходят, богоподобные, светлые, полные неописуемой ра­дости, не знающие преград в счастии и желаниях, не омрачен­ные ни скорбью, ни стыдом, ни заботой...

233 слова.

№ 30

Метель к вечеру расходилась еще сильнее. Снаружи кто-то яростно бросал в стекла окон горсти мелкого сухого снега. Неда­лекий лес роптал и гудел с непрерывной, затаенной, глухой уг­розой.

Ветер забирался в пустые комнаты и в печные воющие тру­бы, и старый дом, весь расшатанный, дырявый, полуразвалив­шийся, вдруг оживлялся странными звуками, к которым я при­слушивался с невольной тревогой. Вот точно вздохнуло что-то в белой зале, вздохнуло глубоко, прерывисто, печально. Вот захо­дили и заскрипели где-то далеко высохшие гнилые половицы под чьими-то тяжелыми и бесшумными шагами. Чудится мне затем, что рядом с моей комнатой, в коридоре, кто-то осторожно и настойчиво нажимает на дверную ручку и потом, внезапно разъ­ярившись, мчится по всему дому, бешено потрясая всеми ставня­ми и дверьми, или, забравшись в трубу, скулит так жалобно, скуч­но и непрерывно, то поднимая все выше, все тоньше свой голос, до жалобного визга, то опуская его вниз, до звериного рычанья. Порою Бог весть откуда врывался этот страшный гость и в мою комнату, пробегал внезапным холодом у меня по спине и коле­бал пламя лампы, тускло светившей под зеленым бумажным, обгоревшим сверху абажуром.

На меня нашло странное, неопределенное беспокойство. Вот, думалось мне, сижу я глухой и ненастной зимней ночью в вет­хом доме, среди деревни, затерявшейся в лесах и сугробах, в сот­нях верст от городской жизни, от общества, от женского смеха, от человеческого разговора... И начинало мне представляться, что годы и десятки лет будет тянуться этот ненастный вечер, будет тянуться вплоть до моей смерти, и так же будет реветь за окнами ветер, так же тускло будет гореть лампа под убогим зеленым аба­журом, так же тревожно буду ходить я взад и вперед по моей комнате.

262 слова

№ 31

В самой глухой, отдаленной чаще троскинского осинника работал мужик; он держал обеими руками топор и рубил сплеча высокие кусты хвороста, глушившие в этом месте лес непрохо­димою засекой. Наступала пора зимняя, холодная; мужик при­пасал топливо. Шагах в пяти от него стояла высокая телега, припряженная к сытенькой пегой клячонке; поодаль, вправо, сквозь обнаженные сучья дерев виднелся полунагой мальчишка, караб­кавшийся на вершину старой осины, увенчанную галочьими гнез­дами. Судя по опавшему лицу мужика, сгорбившейся спине и потухшим серым глазам, смело можно было дать ему пятьдесят или даже пятьдесят пять лет от роду: он был высок ростом, бе­ден грудью, сухощав, с редкою бледно-желтою бородою, в кото­рой нередко проглядывала седина, и такими же волосами. Одеж­да на нем соответствовала как нельзя более его наружности: все было до крайности дрябло и ветхо, от меховой шапки до коро­тенького овчинного полушубка, подпоясанного тесьмою. Стужа была сильная; несмотря на то, пот обильными ручьями катился по лицу мужика; работа, казалось, приходилась ему по сердцу. Кругом в лесу царствовала тишина мертвая; на всем лежала пе­чать глубокой, суровой осени: листья с дерев попадали и влаж­ными грудами устилали застывавшую землю; всюду чернелись голые стволы дерев, местами выглядывали из-за них красноватые кусты вербы и жимолости. В стороне яма с стоячею водою по­крывалась изумрудною плесенью: по ней уже не скользил водя­ной паук, не отдавалось кваканья зеленой лягушки; торчали одни лишь мшистые сучья, облепленные слизистою тиной, и гнилой, недавно свалившийся ствол березы, перепутанный поблекшим лопушником и длинными косматыми травами.

Вдалеке ни птичьего голоска, ни песни возвращающегося с пашни батрака, ни блеяния пасущегося на пару стада; кроме од­нообразного стука топора нашего мужичка ничто не возмущало спокойствия печального леса.

259 слов.

№ 32

Мир открылся Аксинье в его сокровенном звучании: трепетно шелестели под ветром зеленые, с белым подбоем, листья ясеней и литые, в узорной резьбе, дубовые листья; из зарослей молодого осинника плыл слитный гул; далеко-далеко невнятно и грустно считала кому-то непрожитые года кукушка; настойчиво спрашивал летавший над озерцом хохлатый чибис: «Чьи вы, чьи вы?», какая-то серенькая крохотная птаха в двух шагах от Аксиньи пила воду из дорожной колеи, запрокидывая головку и сладко прижмурив глазок; жужжали бархатисто-пыльные шмели; на венчиках луговых цветов покачивались смуглые дикие пчелы. Они срывались и несли в тенистые прохладные дупла душистую «обножку». С тополевых веток капал сок. А из-под куста боярышника сочился бражный и терпкий душок гниющей прошлогодней листвы.

Ненасытно вдыхала многообразные запахи леса сидевшая не­подвижно Аксинья. Исполненный чудесного и многоголосого звучания, лес жил могущественной, первородною жизнью. Поём­ная почва луга, в избытке насыщенная весенней влагой, выме­тывала и растила такое богатое разнотравье, что глаза Аксиньи терялись в этом чудеснейшем сплетении цветов и трав.

Улыбаясь и беззвучно шевеля губами, она осторожно переби­рала стебельки безымённых голубеньких, скромных цветов, по­том перегнулась, чтобы понюхать, и вдруг уловила томительный и сладостный аромат ландыша. Пошарив руками, она нашла его. Он рос тут же, под тенистым кустом. Широкие, некогда зеленые листья все еще ревниво берегли от солнца низкорослый горба­тенький стебелек, увенчанный снежно-белыми пониклыми ча­шечками цветов.

207 слов М.А. Шолохов

№ 33

Нигде, никем не была еще подробно описана «полевая» ра­бота фольклориста; немногие знают, что она так же увлекатель­на, как поиски археолога или геолога-разведчика, и к тому же исключительно разнообразна по методам, наконец — часто на­пряженна и стремительна.

Археологи действуют в более спокойных условиях: обломки деревянных построек, посуды, оружия, пролежавшие в земле тысячелетия, не изменятся за несколько лет, и, если нет основа­ний бояться случайных раскопок, экспедицию можно даже отло­жить на год и более. А фольклористы никогда не могут ждать: фольклорные сокровища постоянно, буквально на глазах, изме­няются, а часто забываются, исчезают бесследно и невозвратимо. Полные удивительными культурными ценностями «фольклорные курганы» тают, словно груды снега весной.

В своих поисках фольклористу приходится непрерывно «пере­воплощаться» и действовать то как следователю, то как следопы­ту. Быть по очереди и музыковедом, и литературоведом, и этногра­фом, и хореографом. Фольклорист должен быть неутомимым хо­доком и техником, наблюдателем и экспериментатором.

Первый этап его работы — поиски «богатых месторождений» фольклора. В прошлом, лет двести назад, когда создавались пер­вые сборники народных песен, поиски материала не затрудняли собирателей. Любая деревня была переполнена фольклором; тогда просто брали то, что само «шло в руки», отбирая наиболее попу­лярное или то, что могло рассчитывать на наибольший успех в городе.

Веком позже, в середине XIX столетия, появились первые неутомимые ходоки-фольклористы, подобные известному соби­рателю песен Павлу Якушкину. Переходя из села в село, они всюду записывали и песни (пока — только слова), и сказки, и народные поговорки, и заговоры, и былины, и духовные стихи.

231 слово. Л. Кулаковский

Оригинал – макет и компьютерная верстка:

, Т. Н Вахрушева,

Из за большого объема этот материал размещен на нескольких страницах:
1 2 3