М. Рац, С. Котельников
(Мысле)деятельность над (мысле)деятельностью:
общий вид
Сообщение 2
История и современное состояние системы правления преимущественно в России с выходом на перспективы возможных преобразований
Извините за длинный текст: написать короткий не успеваем.[1]
Наша цель здесь и теперь подвести промежуточные итоги своей работы последних лет и представить свое вИдение ситуации в России с СМД-точки зрения. Проблемность сложившейся ситуации в общем виде почти хрестоматийна и состоит в необходимости вылезти из «колеи» (Н. Розов) возвратно-поступательного движения. Средством перевода этой проблемы в задачу и ее решения служит разработка – на основе категориальной пары деятельность vs поведение – представлений о деятельностной системе правления, т. е. системе правления как деятельности над деятельностью (Д/Д) в отличие от исторически сложившейся властно-поведенческой системы. Прежде всего, противопоставлением управления и власти наши представления отличаются от других концепций, апеллирующих к различным особенностям «русской власти».
Ввиду большого объема материала мы вынуждены были разделить свое нынешнее сообщение на две части. 4.06.13 обсуждались сложившиеся у нас представления о том, как могла (и должна) была бы выглядеть современная система правления как деятельности над деятельностью в рамках методологии и культуры. Сегодняшняя, вторая часть нашего сообщения посвящена истории и анализу современного состояния этой (?) системы в рамках европейской культуры, преимущественно в России с выходом на перспективы возможных преобразований.
Содержание нашего сегодняшнего сообщения включает шесть смысловых частей.
1.Общий взгляд на историю формирования управленческой деятельности,
2.Два способа правления (власть и управление),
3.Русская история с точки зрения (у)правления,
4.Методы и средства правления, ориентированного на власть,
5.Современное состояние дел и перспективы реализации наших замыслов.
P. S. Замечание о методе исторической реконструкции
Но сперва несколько вводных слов.
Как и многие другие, мы считаем феномен возвратно-поступательного движения России вторичным и полагаем, что отставание России и судорожные попытки догнать другие страны европейского культурного ареала предопределены разрывом между развитием мысли и стабильностью сложившихся форм правления – страною и в стране. В последние сто-двести лет этот разрыв, в свою очередь можно связывать с тем, что в практике государства российского так и не сложилось промежуточное – оргуправленческое – звено между политическими решениями и их исполнением. Место судьбоносной для современного мира, сложной и специфичной оргуправленческой деятельности у нас занимает так наз. «ручное управление» и система «поручений».
Соответственно звеном, ухватившись за которое, можно вытащить всю эту цепь, с нашей точки зрения, является выращивание и культивирование пока отсутствующей у нас организационно-управленческой деятельности. «Цепь» же включает все непосредственно связанные с управлением типы деятельности над деятельностью (Д/Д), о которых шла речь в первой части нашего осообщения, а в конечном счете, весь мир деятельности и мыследеятельности.
1.Общий взгляд на историю формирования управленческой деятельности
Концепция МД должна пониматься и обычно понимается как проект, отвечающий современному состоянию интеллектуальной жизни «просвещенного человечества» и определяющий зону ее ближайшего развития. Но современное состояние нашей интеллектуальной жизни само является промежуточным результатом, а, по сути дела, моментом многовековой эволюции. И здесь, мы используем схему МД в обратной перспективе, как «очки», позволяющие увидеть историю человеческого общества и Человека с точки зрения истории деятельности и мыследеятельности. Естественно, пока речь может идти только о первой попытке наметить ее основные вехи.
Мы исходим из того, что схема МД «нарастала» снизу вверх послойно, достраивалась и перестраивалась, начиная с некоей праформы активности, место которой впоследствии заняло действование. В доисторические времена господствующей формой проявления человеческой активности было поведение. При этом об активности можно говорить только условно: активность порождается мыслью, а поведение есть, в сущности, не активность, а нечто, для чего нет обозначения даже в английском языке; Р «это не actiones, а passions, проявления воздействия чего-либо на что-то» (Коллингвуд). Речь (вернее, проторечь) при этом имела функцию обмена сигналами, а основным организующим началом служили (унаследованные от животного царства) социальные отношения господства/подчинения, завязанные на мощный инстинкт власти.
Обогащение арсенала средств человеческой активности надолго связывается с приходящей на смену паре сигналы/поведение парой коммуникации/деятельности («комдеятельности» по аналогии с мыследеятельностью) при «управляющей» роли коммуникации.[2] Поведение остается присущими человеку как биологическому организму, на котором как на материале развертывается комдеятельность. Между ними идут неизбежные конфликты, на фоне которых с развитием рефлексии всё большее распространение получает достаточно экзотическое прежде мышление. Последнее, однако, до наших дней в массовом порядке не институционализировалось и не обрело той «управляющей» роли в нашей интеллектуальной жизни, которая предписана ему проектом МД.
…Древние греки создали новый тип социальной организации, принципиально отличный от характерной для восточных царств властно-иерархической модели. Он получил название демократии, хотя охватывал только свободных граждан, а современные формы приобрел лишь в последние столетия. Демократия стала рефлексивным оформлением организации человеческого общежития, основанной на коммуникации и торговле, где в противоположность властной организации действующие акторы равны и безличны. Понадобился еще многовековой опыт, чтобы рафинировать отсюда принцип формального равенства (Нерсесянц, 1996, Лапаева, 2008) или безличности акторов (Норт и др., 2011), который мы считаем основой современной правовой системы.[3]
В Новое время в Европе (а затем с переменным успехом и во всем мире) с историей деятельности и становлением Д/Д тесно связан известный феномен, именуемый историками (первичной) модернизацией: переход от традиционного аграрного общества к современному – индустриальному и постиндустриальному.
Здесь важно отметить:
- развитие политико-правовой мысли, имеющей глубокие корни еще в Античности и в Средние века, тесно связанной со сменой форм правления;
- дожившую до наших дней идеологию гуманистов, провозгласившую основной ценностью Человека (мы считаем, что это превращенная форма противостояния унижению человека властью);
- реформацию и протестантизм, легитимировавший идеологию, пусть и опосредованно, породившую то, что теперь называется деятельностным подходом;
- буржуазные революции, под лозунгом свободы резко интенсифицировавшие распространение деятельности как таковой;
- бурный взрыв естественных наук, промышленную революцию, появление инженерии, усложнившие производственные структуры и сделавшие распространение деятельности необратимым;
- формирование в наиболее передовых (Англия, Франция, США), а затем и во всех получивших впоследствии наименование «развитых» странах так называемого «порядка открытого доступа», характеризуемого равным и свободным правом граждан на организацию предприятий самого разного толка, прежде всего, конечно, экономических и политических (Норт и др. 2011)
- модернизировавшие производство и технику, но архаизировавшие общество тоталитарные эксперименты ХХ века, углубившие в дальнейшем критическую рефлексию и в значительной мере явившиеся отправной точкой данной работы.
Вопреки сложившимся представлениям мы рискнем утверждать, что суть процесса модернизации, если считать его продолжающимся до наших дней, в конечном счете, и состояла в развитии, диверсификации и распространении деятельности. Все прочие характеристики модернизации – политические, экономические, правовые – вторичны. При этом в рамках правления происходит вытеснение ориентации на власть ориентацией на «всеобщее благо» с параллельной сменой методов правления. В XVI-XVII вв. приходит понимание, что цель государственного управления в важнейшем аспекте противоположна интенции Макиавелли и, по словам М. Фуко, «состоит как раз не в том, чтобы укрепить власть государя в его сфере. Его цель – укрепление самого государства».
…Вместе с обогащением арсенала интеллектуальных функций идет диверсификация деятельности и становящейся МД в целом, выделяются и автономизируются разнообразные их типы и – наряду с другими организованностями – соответствующие им позиции: политика, ученого, проектировщика и т. д. (Собственно, сама идея типов деятельности в рафинированном виде – в отличие от других форм «разделения труда»: должностей, профессий, специальностей – принадлежит ММК.) При этом на фоне постоянно умножающегося их числа до недавнего времени остается не то, чтобы незамеченным, но явно недооцененным факт их объединения в два мегатипа: деятельности с косным материалом (Д/М) и деятельности над деятельностью (Д/Д). По понятным причинам здесь нас интересует только Д/Д.
Важнейшим моментом в истории Д/Д мы считаем упомянутую смену ориентации, по сути дела, приведшей Д/Д к ее современному виду. С древнейших времен в традиционном обществе место Д/Д занимала так называемая «политика власти», где власть обозначает субъекта, обладающего возможностями заставить другого делать то, что он считает нужным, а его деятельность, именуемая политикой, осуществляется в двух направлениях. Во-первых, это борьба с потенциальными и/или актуальными конкурентами за место, дающее власть; во-вторых, воздействие на подвластных. По сию пору за пределами стран европейского культурного ареала (а в известной мере и в этих пределах) работает архетип силовой реализации действий по обоим названным направлениям. Причем в данном случае неважно, идет ли речь об актуальном использовании силы или только об угрозе такового.
Именно в «воздействии на подвластных» содержится основное отличие политики власти от того, что мы ныне называем управлением или, шире, Д/Д. В отличие от политики власти управление призвано воздействовать не на людей, а на деятельность: власть осуществляется над людьми, управляют же деятельностью. Особенность политики власти в ее реализации по второму направлению в том, что подвластные в массовом порядке лишены права (или это право сведено к минимуму) на собственную инициативу и ограничены воспроизводством паттернов поведения. Это скорее «деятельность над поведением», чем над деятельностью. Но и по первому направлению отличие немаловажно: политика власти приводит к решанию постоянно возникающих конфликтов посредством войн.
Дальнейшая история связана с параллельным формированием рефлексии у исполнителей, перестающих быть таковыми, и политиков, становящихся управленцами. Неслучайно к XIX в. Д. Норт и его соавторы относят переход наиболее передовых из иерархически построенных «естественных государств» Запада к «порядку открытого [для предпринимательства] доступа». Понятно, что такой переход другой своей стороной должен иметь поначалу неосознаваемое распространение предпринимательской и оргуправленческой деятельности. Рефлектируются они только на рубеже XIX – ХХ вв. в связи с резким усложнением хозяйственной системы. Рефлексия и осмысление самих порядков ограниченного (рамками властвующей элиты) и открытого порядков доступа наступает лишь в наши дни. Но еще в начале ХХ в. начинает формироваться наука об управлении, уже прямо не связанная с политикой. Как писал один из ее творцов П. Друкер, «возникновение менеджмента … стало центральным событием в истории общества ХХ столетия».
2. Два способа правления
Соотнесение наших представлений с представлениями о власти, издавна и глубоко укоренными в философии, политике и публичном дискурсе вообще, приводит к пониманию нашей работы как деятельностной интерпретации власти. Мы считаем, что преувеличенный интерес к власти множества мыслителей и ученых связан с традицией поисков за этим синкретичным феноменом некоей единой сущности, едва ли не философской категории. Отсюда и трепет перед сакральной властью, и объявление ее «сущностно оспариваемым понятием».
Мы выступаем с иных позиций и видим за феноменом власти склейку нескольких разнопорядковых явлений. Прежде всего, речь идет об упоминавшемся совпадении унаследованного от животного мира инстинкта власти с искусственно полагаемой целью деятельности, если и когда она ориентирована на получение и/или удержание власти. Как минимум, «власть» используется еще для обозначения действующего субъекта, располагающего соответствующими возможностями, как в выражениях «политика власти» или «власти предержащие», а так же для обозначения самой этой возможности/способности, системы средств, организованности, как в выражении «власть имущие». Понятно, что такой синкрет, на самом деле, становится «сущностно оспариваемым понятием», т. е. ему невозможно поставить в соответствие понятие как таковое.
Вслед за мы говорим о власти как о социальном отношении господства/подчинения, когда «одни люди узурпируют власть, присваивают ее себе, отнимая у других». Для краткости мы так же говорим о власти, имея в виду деятельность, ориентированную на власть. Но вместе с тем мы не видим возможности преодолеть традицию фактического использования «власти» в качестве термина свободного пользования, а потому, в частности, сохраним также повсеместно распространенное, хотя и неверное, с нашей точки зрения, употребление слова «власть» для обозначения субъекта власти, как в выражении «политика власти».
Ключевая характеристика текущего момента на фоне намеченной в первом разделе исторической картины видится в сложившемся коренном противоречии, в соединении несоединимого. Как в рамках политики и политологии, так и в рамках менеджмента выделяются два более или менее идентичных идеологических полюса. С одной стороны, это «мягкая сила», убеждение, тенденция к вовлечению всех заинтересованных позиций (в бизнесе – стейкхолдеров) в решение затрагивающих их интересы проблем; с другой – грубая сила, власть, иерархия, автократия (Най, 2006; Клок и Голдсмит, 2004 и др.). При этом в господствующих представлениях вообще и в так называемых политико-управленческих науках, в частности, сохраняется старая склейка власти (ориентированной на власть деятельности) и управления, а картина в целом не эксплицирована и не осмысленна.[4]
Путь к принципиальному разрешению этой ситуации мы видим в задействовании деятельностного подхода и СМД-методологии, а в интересующем нас повороте соответственно в различении ориентированной на власть деятельности и управления. При этом на месте старых подсистем деятельности власть имущих господ и поведения подчиненных формируются (в представлении ММК) две системы деятельности – управляющая и управляемая, рефлексивно охватываемая первой, как это показано в оргтехнической схеме. Они взаимно обусловлены, могут существовать только в паре, будучи при этом связаны, прежде всего, коммуникацией, но уже не «композиционно выраженным», а подлинным диалогом, мыслью-коммуникацией – по схеме МД. Одновременно диада политика-власть перестраивается в триаду политика-управление (ОРУ)- нормоконтроль/власть, о которой мы говорили прошлый раз.
Всё это, однако, наши идеальные представления: в рефлексии большинства политологов системы господства/подчинения и Д/Д не различены, а «в жизни» склеены. Это и выражается в форме выделения мягкой и жесткой силы. Если мы различаем ориентированную на власть деятельность и управление, то эти «силы» оказываются просто лишними, затемняющими дело сущностями, к которым можно применить бритву Оккама.
С нашей точки зрения, схема оргтехнического отношения оказывается таким же проектом, как и схема МД. В некотором смысле они вообще эквивалентны: обе предполагают управленческую роль мышления как непосредственно по отношению к другим интеллектуальным функциям, так и опосредованно – по отношению к другим системам деятельности.
Мы живем в мире, где все эти сложнейшие исторические процессы идут полным ходом, но в силу их большой длительности они малозаметны, а их рефлексия и осмысление, как водится, сильно отстают. В частности, мы считаем, что с переходом к модерну и далее к «порядку открытого доступа» происходит не просто «трансформация механизмов власти», как трактует этот момент З. Сокулер (2001, с. 77), а механизмы власти соответственно дополняются, а потом понемногу вытесняются управлением (Д/Д), в связи с чем деятельность получает мощный стимул к распространению и развитию на уровне «исполнителей». В целом при таком повороте два сменяющих друг друга в истории способа правления можно интерпретировать как отвечающие двум разным онтологическим картинам: онтологии поведения и онтологии деятельности.[5] Для ясности можно добавить, что властвование при этом выступает как особая форма поведения. В онтологии деятельности допустима лишь бессубъектная власть закона. Особый (хотя и очень распространенный) случай представляет деятельность, ориентированная на власть.
Таким образом, мы говорим о двух принципиально разных схемах, лежащих за синкретической идеей правления: двухступенчатой схеме политики-власти и трехступенчатой схеме политики-управления-нормоконтроля. Глубинную суть их различия мы видим в характерных для первой схемы отношениях господства/подчинения, исключающих самоопределение подчиненных, и неотъемлемом от второй схемы принципе самоопределения всех действующих лиц. При этом «за окном», в т. ч., в нашем языке и в сознании академического сообщества господствуют разного рода плохо рефлектируемые синкретические формы описания и объяснения происходящего, когда названные схемы не различаются, а слова «власть» и «управление» употребляются почти как синонимы.
Наряду с общим трендом от власти к управлению, охарактеризованном в первом разделе, в истории нередки и противонаправленные флуктуации. Это неслучайно: два обсуждаемых способа правления не только сменяют друг друга во времени, но и в каждый момент сосуществуют и находятся частично в отношениях взаимодополнения, а частично в конкурентных отношениях. Наиболее очевидным это становится при соотнесении ситуаций правления в мирное время и в чрезвычайных обстоятельствах, прежде всего, конечно, во время войны.
Вряд ли нужно доказывать, что во втором случае на сложные процедуры управления часто просто нет времени: на поле боя приказная властно-иерархическая система оказывается вне конкуренции и абсолютно доминирует. Но распространение этой системы на выработку штабных, особенно стратегических решений («Ди эрсте колонне марширт, ди цвайте колонне марширт…») и, тем более, управление армией в мирное время чревато неприятностями (неслучайно во всех цивилизованных странах министрами обороны служат штатские лица). Об аналогичном положении дел при проектировании и исполнении проектов мы уже говорили в прошлый раз.
В мирное время сосуществование двух способов правления по принципу «всё хорошо на своем месте» можно считать нормой. Аномалиями для новейшей истории стран европейского культурного ареала мы считаем нередкие, к сожалению, случаи, когда в мирное время возникают всякого рода «вертикали власти». ХХ век дал чудовищно гипертрофированные примеры такого рода в виде тоталитарных систем, осмысление которых и является одним из основных стимулов нашей работы. Нынешняя российская власть пока в относительно мягких формах воспроизводит знакомую в принципе картину – это второй и еще более действенный для нас стимул.
Локальная конкуренция между двумя способами правления возникает в пограничных ситуациях, которые надо рассматривать индивидуально, но неизмеримо важнее глобально-историческая конкуренция между ними, возникшая в ХХ веке, сперва в форме борьбы свободного мира с тоталитарными системами, а теперь получившая более разнообразные и не всегда ясные формы выражения, требующие специального анализа. Эта конкуренция проявляется как в сфере международных отношений («война с террором», борьба с государствами-изгоями), так и на уровне общественности (борьба за права человека). Линия противостояния проходит и внутри государств, в частности, приводя к расколу общества в России. Мы вернемся к этой теме в заключение.
В связи со всеми этими соображениями, а также имея в виду интересующие нас особенности русской истории, специальный интерес приобретают и требуют рассмотрения ситуации перехода от одной формы правления к другой. Это всего лишь ситуации, но, по-видимому, типовые. Мы лишены возможности систематически проработать здесь вопросы перехода от власти к управлению (обычно он называется демократизацией): это чересчур объемная и проблемная для нас тема, в качестве подступа к которой можно понимать всю настоящую работу. Но мы еще вернемся к ней в заключении к данной статье. Пока же сосредоточимся на обратном переходе – свертывании демократии и восстановлении властной иерархии, особенно характерным для русской истории: так и происходят срывы с европейского модернизационного тренда.
Как отмечено в первом нашем сообщении, в итоге политической борьбы Politics переходит в Policy, реализуемую посредством правления, имеющего две указанные выше формы. А именно, в трехступенчатой схеме лестницы это ОРУ (в заданных рамках). В двухступенчатой схеме Policy надо понимать как политику власть имущих, реализуемую силой, т. е., буквально как «политику власти». Но и Politics имеет разное значение в этих случаях: это борьба либо за свой проект, либо за власть как таковую. Мы видим здесь две стороны, или два начала политики: искусственное (борьба за проект) и естественное (за власть).
Решающее значение для понимания переходной – от двух - к трехступенчатой схеме – ситуации приобретает вопрос о возможности проблематизации (которая, напомним, является ведущим процессом в управленческой деятельности) в политике. Есть гипотеза, что проблематизация в принципе возможна только в рамках общей для коммуникантов онтологии: при разной онтологии и общей сфере интересов возможно в лучшем случае «мирное сосуществование». Или война. И, напротив, в ЕС, например, в условиях общей онтологии теоретически возможна взаимная проблематизация.[6]
Если принять эту гипотезу, то при переходе от диады к триаде (от двух - к трехступенчатой онтологии) автоматически должна возникнуть ситуация организации и управления. Однако в отсутствие соответствующей культуры, т. е. механизмов воспроизводства, проблематизация оказывается нежизнеспособной, и всё очень быстро возвращается на круги своя: кто-то перехватывает власть, и, как говорят в таких случаях, революция пожирает своих детей. Для краткости мы маркируем такой «зигзаг» неологизмом «управласть». С учетом всего сказанного выше управласть получает свое законное место в старой онтологии (как редкая вспышка и достижение) и в переходный период от диады к триаде. Добавим, что если не принимать упомянутой гипотезы, то граница между политикой и управлением смазывается, и понятие управласти оказывается излишним. Но этот вопрос не относится к числу судьбоносных.
В целом мы полагаем, что артификация нашего мира, достигаемая посредством его СМД-преосмысления и переосвоения, развертывается в еще один глобальный тренд в придачу к интеллектуализации и расколдовыванию, о которых писал Вебер. А точнее, м. б., в новую интерпретацию этих его "старых" трендов.
3.Русская история с точки зрения (у)правления
Итак, мы обращаемся к истории России, имея в виду не особенности «русской власти», а сам факт доминанты власти/поведения над деятельностью. Если доводить мысль до предельной жесткости, можно, вспоминая ГП, сказать, что в России нет деятельности. Во многом такое положение дел объясняется тем, что в России в отличие от Западной Европы так и не произошла успешная буржуазная революция. Февральская 1917 г. была на корню задушена большевиками, постсоветская Россия очень скоро породила путинскую «вертикаль». Между тем писал еще полтораста лет назад, что самодержавная система правления несовместима с современной цивилизацией.
Эта герценовская формула более глубока, чем может показаться: если перейти на современный язык, речь идет, в сущности, о том, что Россия не прошла случившихся на Западе модернизационных трансформаций (см. выше). Архаичная система правления, восходящая еще к традиционному обществу и использующая в качестве важнейшего средства власть, отношения господства/подчинения была «обновлена» – добавим уже от себя – именно в этом своем качестве в советские годы. Она препятствует становлению современной цивилизации, поскольку мешает распространению и институционализации деятельности со всеми вытекающими отсюда последствиями. Поэтому в России не приживаются современные формы организации и институты: ни политические, ни экономические, ни культурные (к этому пункту мы еще вернемся).
С модернизацией и, в частности, с буржуазными революциями мы связываем институционализацию деятельности в том смысле, как она трактуется в ММК; в порядке пояснения можно добавить: деятельности как обремененной ответственностью самодеятельности. До того, в эпоху абсолютизма и ранее в Средние века деятельность в толще общества, разумеется, имела место, но каждый раз «в порядке исключения» – рождалась и умирала: господствующим институтом было поведение подданных их Величеств, Высочеств, Святейшеств и т. п., исполнение пожеланий/приказов вышестоящих в иерархии власти.
В предварительном порядке, с этой точки зрения, можно заметить коренное различие истории Западной Европы и России как окраины европейской цивилизации.
На Западе ломка исторически сложившейся иерархической системы отношений господства/подчинения началась во времена папской революции (XII-XIII вв.), когда в борьбе светской и церковной властей происходила рецепция римского права, формировалось право европейское, рождался парламентаризм, возникали автономии городов, монастырей и университетов. Дальнейшее развитие она получила в процессах модернизации. В противоположность всему этому в Российских княжествах, принявших православную версию христианства и ставших наследниками ориентализованной византийской традиции, доминировали идеи соборности, симфонии церкви и государства, нашедшие свою завершенную форму в Московском царстве и российском самодержавии. (Новгородская и псковская города-республики в отличие от Венеции или Флоренции оказались в этой среде нежизнеспособными.)
Немаловажную роль сыграло и коренное различие в плотности населения, в России неизмеримо более низкой, чем в Западной Европе. В совокупности с плохо развитой инфраструктурой транспорта и связи разреженное население обусловило малую плотность коммуникации. Между тем это фактор чрезвычайно важный для общественного развития и еще ждущий своих Колумбов: на него, напомним, лишь недавно обратил внимание (2013). С ним же, видимо, связан и немыслимый для Запада чудовищный разрыв в бытовых условиях и образе жизни российских столиц и провинции. (В результате после распада СССР сформировалась система с положительной обратной связью: перетекание населения с востока на запад, из глубинки в столицы и крупные города, чем дальше, тем больше интенсифицирует этот губительный процесс.)
Такие кардинальные различия в организации жизни общества не могли не сказаться на господствующей ментальности. На Западе жесткое противостояние различных групп (церкви и государства, различных конфессий, феодальных баронов и др.), то и дело вспыхивающие войны требовали идеологического и шире – интеллектуального обеспечения. Постоянные столкновения противостоящих позиций в самых различных формах – от дипломатических переговоров до теологических диспутов – способствовали обогащению коммуникативных техник, развитию рефлексии и становлению общественной мысли, опиравшейся на богатые традиции античных мыслителей и отцов церкви. А такие явления как спор реалистов с номиналистами или концепция «ученого незнания» Николая Кузанского не потеряли своего значения до наших дней.
При подобной предыстории сложившаяся к Новому времени абсолютистская система правления на Западе оказалась в историческом масштабе времени неустойчивой (Тарле, 2011): эпоха абсолютизма и дисциплинарной власти (Фуко) завершилась серией буржуазных революций, в процессе и в результате которых произошла институционализация упоминавшейся пары коммуникация – деятельность. В России этого не случилось, у нас и по сию пору сохраняется изменившая лишь свою внешнюю форму самодержавная система правления («вертикаль власти»).
Подчеркнем еще раз: определяющей особенностью такой организации правления является явный или, чаще, неявный запрет подвластным (в пределе – крепостным, рабам) ориентации на собственные цели. Тем самым исключается сама возможность появления деятельности по понятию. Это и есть то, что в философии называется проблемой отчуждения. Опыт истории свидетельствует: дело не в эксплуатации человека человеком, которой объявил войну К. Маркс, а во власти, господстве человека над человеком. Как говорил , Маркс «почему-то не обсуждал вопроса: избавимся ли мы от отношений “господство – подчинение”, если избавимся от господства буржуазных отношений? И оказалось, что уничтожение эксплуататорских буржуазных отношений не есть уничтожение отношений “господство – подчинение” между людьми вообще». Но именно здесь проходит граница между рабским трудом и осмысленной деятельностью, это ключевой момент для понимания ситуации не только в прошлом, но и в современной России; вместе с тем это большая тема, которую мы затрагиваем только по необходимости.
Итак, мы считаем, что характерное для истории России возвратно-поступательное движение, которое хотелось бы, наконец, перевести в поступательное развитие, обусловлено архаичной системой правления, соответствующим менталитетом и поведенческими паттернами населения, сложившимися в связи с рядом обстоятельств. Важнейшим из них является формирование государственной политики посредством нерефлексивного заимствования и силового насаждения идей и форм организации у соседей, имеющих более солидную историю. Такой способ действий естественен для относительно молодого государства, находящегося к тому же на периферии ближайшего цивилизационного центра – Европы, и прослеживается, начиная с христианизации Киевской Руси и приглашения варягов на княжение.[7] К этому надо добавить ряд тесно взаимосвязанных факторов:
1.Наследуемые от Византии «симфония» церкви и государства (в противоположность конфликтным отношениям, породившим на Западе всю политико-правовую действительность) и связанная с этим максимально возможная закрытость процессов и механизмов принятия властных решений с соответствующей изоляцией от них представителей заинтересованных этими решениями позиций;
2.Как следствие, – отсутствие публичного обсуждения этих процессов и механизмов, воспроизводство в массовом сознании сакральности власти со Средних веков до наших дней; органическая недоразвитость публичного/клубного пространства;
3.Отсутствие школы (и целой эпохи) схоластики, в рамках которой на Западе рождалось представление об «ученом незнании» и о различии проблем и задач (Щедровицкий, 1999, с. 265), а так же своей философской школы[8], которая могла бы формироваться на базе публичного анализа текущей деятельности государства (или в связи с нею), а также на опыте реконструкции и анализа античных образцов, как это происходило в Западной Европе (работы Макиавелли, Монтескье и др.).[9] Оружие критики было не дополнено, как на Западе, а заменено в России критикой оружием;
4.Со времен татаро-монгольского нашествия до XVIII – XIX вв. и на протяжении большей части ХХ в. оторванность от интеллектуальной жизни остального мира.
Может быть, не суть важно, что было причиной, а что следствием: нерефлексивные заимствования чужих идей и организационных форм или перечисленные обстоятельства: разбираться с этим вопросом нужно на материале. Здесь и теперь мы вынуждены ограничиться лишь перечислением некоторых лежащих на поверхности характерных примеров, подкрепляющих сделанные фиксации:
А. История клубов и других форм самоорганизации общества в России: зарождение в конце XVIII – начале XIX в., расцвет в начале ХХ и уничтожение публичного пространства под корень после революции. По этому поводу см. книгу (2007) и др.
Б. К истории философской мысли. Как говорит В. Межуев (2012), расцвет философии «падает на периоды европейской истории, когда происходил переход от деспотических режимов к гражданскому обществу и демократии. Это, во-первых, Античность, во-вторых, Новое время». У нас символом истории мысли едва ли не до конца XIX в. может служить трагическая судьба . Дальше следует уничтоженная большевиками вспышка мысли Серебряного века (об этом есть содержательное интервью (2012)), породившая ММК хрущевская оттепель и, наконец, наше время.
В. Изоляция от Запада и мировой мысли вообще особенно наглядна в ХХ в. и связана с такими еще памятными старшему поколению явлениями, как чистки библиотек, спецхран, и «железный занавес». Причем речь идет не только о современной мысли, но и о «неугодных» классиках от Платона и Канта до Ницше или Шопенгауэра (Глазков, 2001).
Так или иначе, в результате государственная власть в России воспроизводилась и воспроизводится до наших дней в форме сложившегося еще в XVI – XVII вв. самодержавия. В то же время на Западе, формы организации власти менялись и диверсифицировались в связи с развитием общественно-политической мысли. Как пишет К. Коукер, «Со времен Просвещения язык политики на Западе определяла философия. Она обеспечивала понятийную базу, на которой и сталкивались мнения». «Россию же отличало от Запада отсутствие не столько либеральной традиции, сколько философской…»
Заметим еще раз, что сложившаяся у нас форма организации жизни, суть которой мы видим в схеме власть-поведение, преобладала почти повсеместно (за вычетом античных городов-государств, венецианской республики и т. п.) на протяжении всей письменной истории до Нового времени, когда в Европе начала складываться и распространяться альтернативная система современной, деятельностной организации. Это и нашло свое выражение в процессах так называемой «первичной модернизации», о которых мы уже говорили.
До поры до времени Россию эти процессы почти не затрагивали. Как известно, Петр I впервые затеял у нас масштабную модернизацию, и с тех пор постоянные откаты периодически затеваемых «сверху» реформ являются прямым следствием сохранения охарактеризованной выше системы правления. Это больше, чем частный случай регулярных провалов преобразовательных начинаний: все попытки модернизации упираются в сложившиеся организационные формы государственной власти, способ правления, сопутствующий ему реактивный менталитет населения, недостаток рефлексии и отсутствие деятельности.
Единственное серьезное отклонение от этой схемы происходит в пореформенной России и в нашем Серебряном веке: 50 лет ускоряющегося развития (вместо обычного короткого рывка) не валяются! Мы бы сказали, что это была запоздалая, но зато мирная буржуазная революция, которой, однако, не дано было мирно закончиться. И этот беспрецедентный феномен связывается с бурным развитием народного хозяйства (железнодорожное и промышленное строительство, деятельность Витте, а затем Столыпин), появлением в России идей управления, по-своему осмысленных в «Тектологии» Богдановым, но уничтоженных на корню большевиками. Короткий отзвук управленческих идей звучит еще в НЭПе, но это как прощальный гудок «философского парохода»…
В послереволюционную эпоху мы видим охарактеризованный в предыдущем разделе феномен «управласти», наиболее ярко проявивший себя в первые советские годы, а затем в наши дни. Рассмотрим его коротко на сравнительно недавнем и наиболее характерном примере 1920-х гг.
Сквозь такие очки представляется, что до революции в России шла политическая борьба, продолженная в годы Гражданской войны «другими средствами». Когда же выиграли сторонники одной (марксистской) онтологии и идеологии в рамках выработанной Policy – линии на строительство социализма – могло начинаться оргпроектирование и проблематизация в связи с разным вИдением будущего, не имевшего прототипов объекта – «страны победившего социализма». Всё это и началось еще при жизни Ленина и потом нашло продолжение в партийных дискуссиях 1920-х гг.
Здесь нужно пояснить, что нельзя путать картину мира с конкретными объектами. При обязательности картины мира никаких объектов у политиков изначально нет (как не может их быть и в рамках диады власть-политика). Роль объектов в политике (Politics) выполняет сфера общих интересов. Объекты проектируются в рамках Policy оргуправленцами по позиции.
…Итак, в ходе оргпроектирования и разработки программы строительства социализма должна была бы начаться прорисовка объектов управления. Однако ничего этого не случилось: судьба дискуссий и их участников слишком хорошо известна. Одновременно в ходе индустриализации и коллективизации с помощью тогдашней «вертикали власти» (заметим по поводу бытующего ныне суждения об «эффективном менеджменте» Сталина, не имевшей ничего общего с управлением/менеджментом) все проявления самоорганизации и самодеятельности народа были подчистую уничтожены. Интеллектуальная жизнь общества деградировала по мере вымирания последних поколений, выросших еще «до исторического материализма», и их непосредственных учеников. Застой и распад были неизбежны, неожиданными оказались лишь сроки и формы случившегося.
История повторяется, и теперь без коренного изменения господствующей онтологии власти/поведения, перестройки механизмов и процессов правления ничего у нас измениться не может, все попытки изменить ментальность и самоорганизацию населения при сохранении прежних способов правления заведомо обречены на провал. Здесь сложился своего рода порочный круг: с одной стороны, вообще нельзя ничего изменить иначе как посредством сложившейся системы правления (так называемое «ручное управление» – характернейший ее пример), а, с другой, пока не изменится способ правления, не поменяется ментальность и modus vivendi населения.
К современному состоянию дел мы обратимся далее, пока же займемся приобретшей для нас особое значение экспликацией исторически сложившихся способов действия, характерных для нашей системы правления («за окном») и отличающих ее от присущих триаде Д/Д, на которую больше похожа западная демократия.
4.Методы и средства правления,
ориентированного на власть
Если вести речь о смене сложившихся в России форм организации государственной деятельности, то выделение/полагание различных картин мира, в нашем случае поведенческой и деятельностной онтологий – первое, важнейшее и совершенно необходимое дело: оно дает основания для самоопределения государства и выработки политики. Однако смена онтологии необходима, но недостаточна, поскольку менять надо не только онтологию, но и прямо связанные с нею методы и средства правления, использование которых на протяжении длительного времени определяющим образом влияет на формирование политической культуры, ментальности и образа жизни населения. Собственно, всё это и есть содержание так называемой «политической модернизации», без которой, утверждаем мы, всякая другая модернизация рано или поздно обречена на провал, а развитие невозможно в принципе.
Как бы парадоксально это ни звучало, нет никаких особых, отличных друг от друга задач управления и «старой» власти (ориентированной на власть деятельности, использующей отношения господства/подчинения). Управление и использование власти можно трактовать как обобщенные способы постановки и решения задач правления, которые сами по себе вовсе не являются ни управленческими, ни какими-то иными: мы решаем или собираемся решать задачи тем или иным способом и задним числом переносим характеристику своего способа решения на саму задачу.
Говорить об управленческих задачах и даже детальнее – о задачах организации, планирования или нормоконтроля – можно и нужно в рамках деятельностных представлений. В «чистой» онтологии власти/поведения ничего такого нет и быть не может. Другое дело, что «в жизни» и в современном общественно-политическом дискурсе две эти онтологии как таковые не различаются. Разве что, апеллируя к идеологическим конструкциям, можно заметить, что западные либерально-демократические режимы ближе к трехступенчатой деятельностной схеме в отличие от нынешних российских «государственников» и «патриотов», которым принадлежит власть, и которые явно тяготеют к диаде политики-власти, будучи при этом классическими консерваторами. [10]
В подобных условиях переосмысление всего этого богатства с позиции деятельностного подхода превращается в большую работу. Применительно к управленческой триаде мы в первом приближении обсудили ее в первом сообщении; применительно же к нашей реальности, которая связана с властью и деятельностью, ориентированной на власть, можем здесь только попытаться оконтурить предметное поле предстоящего анализа.
В первом приближении будем считать, как уже говорилось, что власть использует силу (со временем дополняемую особой техникой манипуляции); управление – коммуникацию и убеждение. Власть требует исполнения принятых решений, управление предполагает осмысленную деятельность по реализации замыслов. При этом, поскольку мы апеллируем к историческому опыту, нужно учитывать известную дилемму антикваризма и презентизма: презентuзм – стремление реконструировать и/или интерпретировать прошлое, используя язык и понятийную систему современности; антuкварuзм желание восстановить прошлое без апелляции к современным представлениям (Кузнецова, 2008, см. также замечания по методу в конце данного текста). В данном случае это тем более важно, что названные подходы тесно переплетаются с использованием лексики, связанной с деятельностной, либо властной онтологией.
Поскольку нас интересует вопрос, как решали свои задачи правители России, и как они и их окружение рефлектировали свои действия, исходить надо из антикваристской позиции. А с этой точки зрения, указанные задачи фактически решались по-разному (тем более, если говорить не только о царях и генсеках, но и о правительствах), однако осмысливались всегда в рамках простейших представлений о власти. У наших правителей нет (а до недавнего времени и не могло быть) понятия «управление» как Д/Д, таких различений, как организация, управление и руководство, таких средств как программирование, а это, по , ядро оргуправленческой деятельности. Власть замещала и замещает в рефлексии правителей все мыслимые способы реализации политических решений: иначе они этого представить не могли и не могут. Недаром классическим вопросом в России стал (политический) вопрос «Что делать?», а (оргуправленческий) вопрос «Как, какими средствами?» в лучшем случае остался на втором плане
Возвращаясь теперь к русской истории, можно начать с того, что логика власти прямо противостоит логике управления развитием. Если управление ориентировано на решание проблем, обогащение арсенала методов и средств мышления и деятельности, на соответствующие вклады в культуру, то власть решает текущие задачи наличными средствами. «В чистом виде» власть может обеспечить функционирование сложившейся системы, в наше динамичное время – заведомо на ограниченный срок. Максимум, на что она способна, – это (всегда догоняющая) модернизация.
При этом, поскольку исполнение властных распоряжений обеспечивается не деятельностью, а поведением, переход к деятельностной онтологии, управлению и т. д. средствами власти принципиально невозможен. Таким образом – с помощью послушных исполнителей – модернизировать можно только «машины»: человеческие или железные. Всё остальное требует управления развитием. «Политическая модернизация» в рамках поведенческой онтологии по понятию есть обман и самообман. Именно по этой причине демократические институты в России приобретают имитационный характер. Другими они и не могут быть. Именно по этой причине, несмотря на все усилия правительств, России так и не удается встать в ряды государств, где господствует «порядок открытого доступа».
Наиболее характерным, с этой точки зрения, средством власти оказывается мобилизация, представляющая собой универсальное средство правления, но особенно характерное для советского периода нашей истории. Вообще говоря, мобилизация используется любыми системами правления, включая и управление, в чрезвычайных ситуациях: пример с началом войны напрашивается сам. Но смысл мобилизации как раз и состоит в концентрации наличных сил и средств, как говорится, для ответа на вставший вызов. Между тем «Толковый словарь» Ушакова, составленный в 1930-х гг., растолковывает, что для строительства социализма необходима мобилизация всех сил страны. По крайней мере, в сталинское время это ровно так и было, а выражение «строительство социализма» – в отличие, допустим, от выращивания – несет на себе дополнительную смысловую нагрузку, тесно связанную со спецификой мобилизации.
А именно, упор делался на неквалифицированный физический труд согнанных со своей земли вчерашних крестьян и стремительно растущих в числе «врагов народа», заселивших просторы ГУЛАГа. (Необходимые проектные проработки делались при этом специально нанятыми американскими инженерами, а после войны нашими и вывезенными из Германии инженерами в знаменитых «шарашках».) Понятно, что ни о каком развитии мышления и деятельности при этом не могло быть и речи. Напротив, наличные интеллектуальные ресурсы шли в дело, либо их носители просто уничтожались… Индустриализация своей обратной стороной имела деинтеллектуализацию.
Впоследствии, пусть не в таких масштабах и в смягченных формах мобилизация использовалась советской властью постоянно: под флагом выполнения пятилеток, освоения целины, строительства БАМа и т. д., и. т. п. Под означенными обстоятельствами лежит более глубокий слой интерпретаций, относящийся уже к самой стратегии догоняющей модернизации. Обращаясь к схеме мыследеятельности, можно сказать, что вся модернизация идет только в слое действования, которое, как и коммуникация лишается мыслительного обеспечения, мышление не затрагивается. Развития мыследеятельности не происходит, а железки ржавеют, и модернизаторы вымирают.
Распад СССР и переход к рыночной организации хозяйства в очередной раз поставил вопрос о необходимости модернизации, но резко ограничил мобилизационные возможности власти. Упор стал делаться на другое, хотя тоже унаследованное преимущественно от советской системы средство – манипуляции. В связи с этим нужно вспомнить упоминавшуюся «политическую науку» по версии Н. Макиавелли и его последователей, в противоположность управлению нацеленную не только и не столько на сохранение княжества и общее благо его граждан, сколько на сохранение своего княжеского места и связанных с ним власти и привилегий. В Западном мире после перехода к республиканским формам правления и тем более в ХХ веке эта прежде повсеместно доминировавшая установка отходит на второй план (хотя никогда не исчезает), уступая место заботе о реализации своих проектов будущего. Пребывание в оппозиции становится парной (к пребыванию у власти) формой существования политических сил, которые воспроизводятся с одинаковым успехом в том и в другом случае.[11]
Последнее явление мы считаем симптоматичным для организации политической жизни по схеме триады, и именно оно до сих пор не прижилось в России. Отличие нашей так называемой «системной» оппозиции от политической оппозиции в странах Запада мы считаем очевидным для всех непредубежденных читателей. Ликвидировать его можно, говоря словами А. Филиппова (2013), «путем прекращения искусственной политизации и поощрения политизации естественной, произрастающей из всех самоидентификаций и различений, которые только имеют место сейчас». Мы полагаем, что неявным образом речь здесь идет об упоминавшемся «порядке открытого доступа», предполагающем равную свободу учреждения всеми гражданами отвечающих их интересам политических (и любых других) организаций.
Но вернемся к манипуляциям. Манипулятивный характер – важнейшая особенность российского способа правления, сложившаяся преимущественно в ХХ веке. Это хорошо известный феномен, ставший обязательным дополнением к «политике власти» с тех пор, когда одной силы оказалось для удержания власти недостаточно, и возникла необходимость в легитимации избранного способа правления и правителей (Бледный, 2003 и др.).
Попросту говоря манипуляции (общественным сознанием) призваны придать направленным на собственное благо решениям власть имущих видимость заботы о других группах населения, о «народе», об общем благе. говорит о манипуляциях как о форме «духовного воздействия и скрытого господства, осуществляемого насильственным путем». Иными словами, манипуляции оказываются характернейшим средством власти. Их важнейшей особенность – неотрефлектированность теми, на кого они направлены. Но не менее важна осознанность теми, кто их осуществляет: манипуляции, попросту говоря, есть обман. В противном случае их надо называть иначе. По-видимому, «иначе» они выглядят и для осуществляющей их власти. А именно власти предержащие считают, что только им известно, в чем состоит благо страны и народа, и как его обеспечить, а потому забота о собственном самосохранении при власти и есть подлинная забота о стране и народе. Обман дополняется самообманом. Знаменитый консерватизм нынешней российской власти имеет, скорее всего, именно такое происхождение.
Манипуляции тесно связаны с явлением, казалось бы, противонаправленным: с популизмом – политикой, ориентированной не на пользу дела, а на потакание сиюминутным чаяниям населения, удовлетворение которых может оказаться, не только в конечном счете, но и во вполне обозримом будущем вредным для общества и государства. Но популизм может рассматриваться как частный случай манипуляции, нередко создающий к тому же характерный эффект бумеранга, когда манипулятор и его жертва меняются местами: государство становится заложником своей популистской политики, которую очень трудно свернуть, но на продолжение которой уже нет средств. Можно добавить, что вообще феномен государства – заложника собственной политики типичен для России по причине недостатка рефлексии. Ведь и консервативная политика сохранения пресловутой стабильности, т. е., по сути дела, диады политики-власти делает государство заложником это архаичной политики, препятствующей развитию страны. Естественно, это ставит под удар и самих властителей.
Надо заметить, что манипуляции и популизм отнюдь не специфичны для России (хотя и имеют у нас наряду с коррупцией гипертрофированные масштабы): эти явления, как и коррупция, в той или иной мере встречаются повсеместно, в т. ч. и в самых «развитых» странах. Более того, мы считаем, что современная демократия в целом стала заложницей популизма, с чем в значительной мере и связана необходимость ее перестройки: об этом много и хорошо пишет Ю. Латынина. Но есть два феномена, более или менее специфичные для системы правления в России или, как минимум, приобретшие у нас особое значение. Это сформировавшаяся в результате господства манипулятивной политики и уже, кажется, автономизировавшаяся «фальшпанель» в СМИ и тесно связанный с нею псевдодиалог власти с обществом.
Фальшпанелью мы называем не имеющую альтернатив для подавляющего большинства потребителей систему ложных, подаваемых выгодным для власти образом представлений текущей ситуации в СМИ, прежде всего, конечно на федеральных каналах ТВ. Как указывает ван Дейк (2013), «власть связана с контролем, а контроль над дискурсом означает особый доступ к его производству и, стало быть, к его содержанию, стилю и, в конце концов, общественному сознанию».
Определяющей особенностью фальшпанели является ее системный характер: нужно отдать должное талантам руководителей федеральных каналов и системы СМИ в целом. Это едва ли не единственная сфера деятельности, где успешно используется уникальный советский опыт. Прямая ложь при этом, как правило, не задействуется, но специальный подбор фактов с соответствующим иллюстративным рядом и нужной их интерпретацией создают выгодную власти картину. Реальное политическое самоопределение зрителей, если о таковом можно говорить, происходит именно по отношению к этой виртуальной реальности. На фоне недоразвитости публичного пространства социологи неслучайно пишут о современной России как о социуме телезрителей.[12]
Особая роль фальшпанели в России определяется двумя обстоятельствами. Во-первых, тем, что, как говорил Ю. Левада (2004), (бывшим) советским людям «очень немного надо. Их легко развлечь, увлечь и не то, чтобы легко “надуть”, они, скорее, сами просят: “Надуйте нас, пожалуйста”. “Нарисуйте нам хорошую картинку, и мы обрадуемся”. Ну а поскольку у нас “рисующие” сейчас люди активные, достаточно сообразительные, то эту картинку нам всем и стали рисовать, более того, мы сами в этом рисовании, хотим или не хотим этого, участвуем». Во-вторых, у нас бОльшая часть СМИ прямо или косвенно контролируется государством, что коренным образом отличает наше положение от имеющего быть на Западе. Там попытки манипуляции со стороны власти наталкиваются на множество разноориентированных СМИ, а, как минимум, с 1970-х гг. разрабатываются и используются специальные методы противодействия дискурс-манипуляциям, сложившиеся уже в целую научную дисциплину – критические дискурс-исследования (КДИ, см. ван Дейк, 2013).[13] Сказанным, кстати, определяется и особая роль Интернет-сети для России.
Говоря о псевдодиалоге, мы имеем в виду не только и не столько регулярные постановочные встречи президента с высшими чиновниками или избирателями и «разговоры с народом» по ТВ, сколько имитацию участия народонаселения в обсуждении законопроектов или решении разнообразных текущих задач, в частности, имитацию так называемого открытого правительства.
Реализующийся с помощью охарактеризованных средств способ правления – в противоположность оргуправленческой деятельности, как она трактуется в ММК, – оказывается преимущественно реактивным и нерефлексивным. Развитое интеллектуальное обеспечение при таком способе действий не требуется и оказывается излишним, поэтому замыслы планируемых действий должным образом не прорабатываются, просчитать последствия принимаемых решений бывает трудно, а их итоговый результат часто мало напоминает исходный замысел. Всё идет согласно известному высказыванию: «хотели как лучше, а получилось как всегда».
5.Современное состояние дел и
перспективы реализации наших замыслов
Попробуем теперь взглянуть на современное состояние дел с учетом всего сказанного. Если попытаться выразить всё это в одной фразе, то можно сказать, что смена натуралистической картины мира деятельностной находит свое выражение в деятельностной интерпретации оппозиции авторитаризма и демократии[14] и соответственно в смене способа правления путем перехода от властвования к управлению. По сути дела, это самая большая новация со времен формирования естественных наук и инженерии, когда Человек научился искусственно-технически работать с косным материалом. Теперь Е/И эволюция форм организации человеческого общежития может перейти в управляемое И/Е развитие. (В этом смысле нортовское наименование «естественных государств» в отличие от государств, где господствует порядок открытого доступа, оказывается очень точным).
Как и всякая переходная эпоха, изнутри наше время представляется скорее серией кризисов, чем шагом развития. Гигантский эксперимент с «ликвидацией эксплуатации человека человеком» закончился распадом СССР со всем его «социалистическим лагерем» и ознаменовался концом привычного биполярного мира. Однако в современном мире по-прежнему вырисовываются две противостоящие силы, на сей раз, хотя бы по интенции связанные с наличием или отсутствием власти человека над человеком. На фоне общей, как мы уже говорили, достаточно запутанной картины, можно разглядеть преимущественно западные (но не только) государства, пусть без деятельностной картины мира и соответствующих средств, но пытающиеся руководствоваться эмпирически-деятельностными представлениями, и преимущественно восточные (прежде всего, ближне - и средневосточные) государства, системы правления в которых определяется схемой власти/поведения. Оставим в стороне Восток, требующий специального анализа. Сосредоточимся на России и Западе, составной частью которого мы считаем свою страну.
Их коренное различие, но вместе с тем и глубокая общность прослеживаются веками. Напоминая о нашей трактовке понятий эволюции и революции, т. е., считая эволюцию Е/И процессом, а революции пароксизмами, судорогами эволюции (см. об этом в первой части доклада), мы квалифицируем путь Запада как преимущественно эволюционный: от «естественного» состояния власти/поведения к нынешней почти деятельностной организации. При этом, с нашей точки зрения, относительно плавное движение в течение многих десятилетий после второй мировой войны и исчезновение главного противника -критической мысли, что не преминуло сказаться на состоянии тамошней системы правления. Развернулся глубокий кризис сложившихся форм демократической организации жизни, исправно служившей Западу добрых двести лет.
Иначе дело обстояло в России, ставшей с начала XVIII в. на путь догоняющей модернизации, но за триста лет так и не сумевшей избавиться от архаичной системы правления. На фоне отставания в развитии собственной философско-политической мысли периодические модернизационные рывки вперед и постоянные откаты (мы ввели в связи с этим идею «управласти») требовали рефлексии и на ее основе должны были рано или поздно привести к интеллектуальному прорыву. Он наметился уже в начале ХХ в., но был уничтожен на корню большевиками. Мы считаем себя наследниками следующего интеллектуального взлета, случившегося в послесталинские годы и породившего феномен Московского методологического кружка. Непосредственные занятия политической философией в советское время были невозможны, но Кружок подготовил для этого необходимые подходы, методы и средства, опираясь на которые, наши коллеги и мы осуществляем свою работу теперь.
Конкретно мы участвуем в работе по двум направлениям: в семинаре М. Флямера прорабатывается проект Русской школы управления, и наряду с этим мы заняты отвоеванием плацдарма содержательной коммуникации на территории фальшпанели в СМИ. Однако этих проектов мало, и перспективы их реализации туманны. Те особенности русской истории, о которых мы говорили, по большей части воспроизводятся по сию пору и выступают, как актуальные препятствия на пути наших замыслов.
Сложившаяся и кратко охарактеризованная выше организация правления самым пагубным образом влияет как на многообразные виды производства, так и на формы интеллектуальной жизни потенциальных носителей деятельности – населения. Здесь надо обсуждать исторически сложившийся под пару к сакральной власти реактивный менталитет. Теперь, точно так же, как это было в СССР в результате господства партии, деятельность под прессом «вертикали власти» лишается свободы, вырождается в тяжкий труд и должна осуществляться даже не в рамках принятых нормативных документов, а в качестве реакции на так называемое «ручное управление». Платой за это оказывается повсеместная дегенерация профессионализма и угнетение предпринимательства вместе с порождаемыми им инновациями. Население соответственно лишается гражданского самосознания: юридические граждане России в своем большинстве – всего лишь подданные верховной власти.
Левада (2004) рафинировал характерные черты homo soveticus, продолжающие оставаться характерными и в посттоталитарной России. Наряду с упоминавшейся удивительной падкостью на радужные картинки в данном контексте особенно важно предпочтение пассивной, наблюдательной позиции перед активной, деятельной, исключающей саму идею самоопределения. Нельзя не заметить также почти текстуального совпадения характеристики морали нашего общества («если налоги не платит хозяин – плохо. А если я не плачу – это хорошо»)[15] с готтентотской моралью по («добро – это когда я украду чужой скот и чутких жен, а зло – когда у меня украдут” (Соловьев, 1890)).
Со своей стороны власть оказывается ровно тем, чего массы от нее ждут, а именно важнейшим средством удовлетворения желания «естественного человека» («социобиоида», по Щедровицкому) избежать свободы и ответственности (Фромм). Традиция бегства от свободы и ответственности (подчеркнем особо: в т. ч., и от интеллектуальной свободы) представляется нам определяющей особенностью населения России. Эта особенность, во-первых, самым пагубным образом отражается даже на представителях наиболее активных позиций: что власть предержащие, что так называемая «оппозиция» одинаково неспособны разработать, выдвинуть и отстаивать какие-либо проектные предложения (Клямкин). Во-вторых, она находит гипертрофированное выражение в сознании держателей власти, рассматривающих «народ» как некую пластичную массу, из которой можно лепить – посредством кнута, пряника, а теперь и телевизора – едва ли не всё, что угодно.
В рамках господствующих представлений, когда за отсутствием онтологии деятельности всё внимание переносится на Человека, к современной России как нельзя лучше, подходит характеристика полицейского государства (ныне приобретшего характер «социально-полицейского государства общего блага»), которую дает А. Филиппов (2013). «Думайте что угодно, но подчиняйтесь», – говорит полиция (в нашей – МР, СК – интерпретации власть), апеллируя тем самым, добавим мы, не к механизмам мышления, самоопределения и самодеятельности Человека и Гражданина, а исключительно к его поведению как «социобиоида».
В жизни, конечно, всё сложнее, но в этой схеме Человек низводится до уровня дрессируемого животного, – вспомним Фуко с его дисциплинарной властью, – а Гражданин превращается в (верно)поданного. Продолжим цитату: «Вот почему неудивительно, что полицейское государство изначально держится на насилии и что насилие это имеет целью так или иначе подавить политическое, замирить пространство конкуренции, а уже потом, в этом замиренном пространстве, осуществлять рутинные операции по контролю, воспитанию, формированию законопослушного подданного».
Другие характерные особенности полицейского государства, на которые указывает Филиппов: несовместимость с идеей права и нетерпимость к публичной политике; как правило, жизнь за счет «даров природы» вроде нефти и газа; господство рутины, неспособность к инновациям и развитию – выводятся из указанного отношения к Человеку. (В чем, между прочим, и проявляется мощь унаследованных нами от Ренессанса антропоцентрических представлений, препятствующая их смене деятельностными.)
Всё это очевидным образом адресует нас к «порядку ограниченного доступа», а, с другой стороны, напоминает о намеченном выше схематическом различении осмысленной деятельности и рабского труда, и, так или иначе, отражается не только в организации казенных учреждений, но и в организации бизнеса. При этом частная собственность существует лишь номинально: любые активы, в конечном счете, принадлежат власти, собственность и власть не разделены, и господствует так называемый «азиатский способ производства».
Таким образом, мы связываем основные трудности на пути России в будущее не с конкретными людьми при власти, не с дефектами институтов и даже не с распределением собственности (всё это вторично), а с господствующей в России культурой, ментальностью и образом жизни при дефиците интеллектуальной элиты, способной целенаправленно менять сложившееся положение дел. Это рабская ментальность населения – не граждан, а подданных – и абсолютное господство синкретических представлений, порождают дефицит проектного мышления и затрудняют обсуждение замыслов и проектов, связанных с мало-мальски рафинированными представлениями о подходах, онтологиях и т. п. даже в среде интеллектуальной элиты.
Соответственно и власть имущие, те же «рабы, ставшие царями», оказались заложниками привычных представлений и способов действия и, похоже, неспособны к освоению новых идей. Они понимают свою «старую» власть как единственное средство «поднятия с колен» и развития страны, но, прежде всего, конечно, как средство сохранения своего положения: отсюда их тяга к пресловутой стабильности и наивный консерватизм.
Мы не видим в этих условиях – за вычетом неприемлемой для нас, да и маловероятной революции – способов сиюминутной смены ситуации в целом. Здесь полезно вернуться к намеченной в первой части нашего сообщения теме стратегий. Мы считаем, что основной целью политики в современной России должна была бы стать перестройка сложившихся форм власти в непривычные формы управления и поведения – в деятельность. Притом, что слово «перестройка» имеет метафорический характер, говорить о реорганизации здесь можно только в простейших случаях. Мало надежд и на спасительные реформы. Реформы, конечно, необходимы, но они могут оказаться успешными только в рамках объемлющей их, рассчитанной на десятилетия тяжелой работы.[16] Пока что их некому ни продумывать, ни, тем более, проводить. Поэтому и для этого нужна Школа управления. А здесь и теперь мы можем только работать на перспективу, в частности, на проект Школы, пополняя систему средств, которые окажутся необходимыми при таком повороте дела в обозримом будущем.
Ориентация на СМД-подход и методологию предполагает смену натуралистической картины мира деятельностной. Применительно к обществу речь идет о смене поведенческой онтологии на онтологию управления, о перестройке практики правления и соответственно переходе от методов индоктринации населения к диалогу и о переносе фокусировки с Человека на мышление и деятельность. В плане действий это требует, прежде всего, наработки необходимого содержания (сделанное авторами на сегодня представлено здесь) и его продвижения. Если посмотреть с этой точки зрения на перспективу работы авторов, то мы продолжали бы движение по двум уже сложившимся взаимно дополнительным направлениям.
Попробуем теперь дистанцироваться от своих текущих занятий и взглянуть на положение в стране с более общих позиций. Наиболее точную его характеристику в свете обсуждаемых нами задач дал уже цитированный А. Филиппов. Общество расколото, говорит он: «Споры стали частью политического процесса, и убедительность довода для сторонников определенной позиции означает лишь готовность идентифицировать себя с той группой, для которой эта позиция убедительна. Для противников тот же самый довод кажется неубедительным, и они столь же ангажированы и непреклонны». Подобное положение опасно, а корни его, с методологической точки зрения, достаточно очевидны: в отсутствие движения к основаниям разногласий, проблематизация становится невозможной, и все разногласия решаются наличными, как правило, примитивными насильственными средствами.
Таким образом, круг замыкается: противоречия, порождаемые властным правлением, в рамках господствующих представлений могут быть разрешены только посредством власти. Понятно, что все разговоры о смене власти («Россия без Путина») в подобной ситуации просто бессмысленны. Мы не видим иного выхода из этого порочного круга, как переход, скажем уже в последний раз, от власти к управлению. Оргпроектирование, как тип деятельности, на который делают упор наши коллеги, выступает при этом как точный противовес нынешней власти: в массовом порядке власть уничтожает деятельность, оргпроектирование, по идее, ее создает. В особенности удачно (как по заказу:) оргпроектирование вписывается в концепцию перехода к порядку открытого доступа Д. Норта.
Наконец, наше представление о современном состоянии дел был бы неполным без хотя бы самой лапидарной оценки состояния и перспектив внешней политики России, ее места и роли в современном мире. Пока мы сказали бы, что наша страна плотно вовлечена в международные отношения, но внешней политики – увы! – не имеет. Не считать же таковой бесконечное маневрирование между двумя основными силами современного мира, о которых мы говорили в начале этого раздела, и направленный на поддержание психологии осажденной крепости, часто просто смехотворный антиамериканизм. Мы считаем, что пока между Россией и Западом существуют принципиальные ценностные расхождения, но ситуация в целом напоминает внутриполитическую: в отсутствие движения к основаниям и проблематизации всё сводится к бессмысленному противостоянию.
Подлинной основой политики может быть и бывает только онтология[17]: именно в онтологическом сдвиге кроется бесспорный внешнеполитический успех СССР в середине прошлого века. Но мыслительные основания советского проекта были совершенно не проработаны даже на уровне представлений начала ХХ века, что вкупе с исходно взятым на вооружение «порядком ограниченного доступа» предопределило неизбежный провал всего дела. Это, однако, не может дискредитировать самого деятельностного подхода: трудности здесь «всего лишь» в рефлексии, анализе и учете ошибок прошлого. Особо подчеркивая эти обстоятельства, мы и предлагаем положить в основу самоопределения России в глобальном мире новую, деятельностную онтологию вообще и онтологию Д/Д в сфере правления. С переходом к новым формам правления мы связываем наши богатые перспективы, начиная именно с отношений с Западом, где либеральная демократия попала в популистскую ловушку глобального масштаба.
Мы имеем в виду охватившую с приходом к власти в Обамы уже весь Запад (а до того с приходом Путина и Россию тоже) зависимость политики от иждивенческой части электората, в т. ч. получающих право голоса мигрантов (Латынина). Здесь-то и возникает вопрос о пересмотре и перестройке сложившихся форм либеральной демократии, который мы обсуждали прошлый раз. Эта сама по себе непростая проблема, практического решения которой пока не видно, накладывается еще на демографический перелом, ведущий к резкому падению доминантного положения Севера в мире (Вишневский).[18] Разумеется, здесь мы можем лишь указать на связанные со сказанным неизбежно грядущие глобальные пертурбации.
В этой ситуации мы думаем, что при более глубокой проработке представленные выше соображения о власти и управлении с вытекающими из них политическими выводами можно было бы относительно проще и быстрее «довести до ума» и реализовать на Западе, испытывающем дефицит новых идей и ценностей, после чего они по уже отработанной схеме вернулись бы в Россию. Но в отличие от технических инноваций это позволило бы создать для Евророссии от Гибралтара до Владивостока (в отличие от Евразии) единые культурные (подходные, онтологические и аксиологические) основания. Тем самым вместе с Америкой и Канадой был бы сформирован «северный пояс», обеспечивающий, повторим, устойчивое воспроизводство и развитие европейской культуры в меняющем свою не только демографическую структуру мире.[19] Разумеется, геополитические и другие подобные противоречия никуда при этом не денутся, но появится возможность разрешать их цивилизованным путем, сердцевиной которого в наше время призваны стать проблематизация и решение проблем.
Таким образом, по совокупности со сказанным в первой части нашего сообщения есть основания думать, что проблемы человеческого общежития могут найти свое решение, скорее всего на путях оргпроектирования. Мы имеем в виду не только переход к порядку открытого доступа, но и более широкий круг вопросов, связанных, в частности, с реорганизацией системы выборов и организационным оформлением разделения управленческих и властно-охранных функций государства, о которых шла речь в первой части нашего сообщения.
P.S. Замечание о методе исторической реконструкции
Мы продемонстрировали на материале (преимущественно европейской цивилизации, включая Россию) исторический дрейф от двуслойки к трех (пяти) слойке, или иначе – смену власти управлением. Назовем этот дрейф «демократизацией».
С учетом сказанного результаты традиционного сравнения России с Западом становятся проблематичными: не ясно, что с чем сравнивать. Этой неопределенностью пользуются идеологи от власти (Сурков и др.), указывая, что в качестве критерия сравнения можно использовать перспективы развития России и Запада. При этом может случиться, что в перспективе Россия окажется более демократичной, чем Запад. Действительно, еще С. Попов и П. Щедровицкий в (брошюре о конкурсе на РАФе) указывали, что методологическим ключом решения этой проблемы является анализ процессов демократизации, а не сравнение ставших «демократий». Поскольку мы вводим реперные точки процесса (состояния: двух - и трехслойку), то процессуальный анализ становится более обоснованным, однако остается проблема обоснованного выбора процессов, составляющих полипроцесс демократизации.
Вместе с тем, в СМД подходе и деятельностной онтологии история («войн и царств») трактуется, как превращенная форма развития мыследеятельности (то есть полисистемы), которая, с одной стороны, сукцессивна, т. е. может рассматриваться через последовательность состояний, а с другой стороны – симультанна, т. е. в любой момент (времени) является полной и «окончательной» структурой (см. ГП, - Кирпич, стр. 82). Т. е., пользуясь категорией системы как отмычкой, можно представить (мы не намерены злоупотреблять такой модернизацией истории), что в Древнем Египетском царстве (в начале писаной истории) уже было управление. Грубо говоря: проблема временизации развития мыследеятельности (онтологии истории) не решена, что является одним самых серьезных поводов для критики нашей работы.
Поэтому для большей объективности нам следует двигаться «параллельно»: а) расставляя дополнительные реперы-состояния «на пути истории» – от власти к управлению и б) выделяя значимые исторические процессы. Укажем на два из них: а) на процесс заимствования (трансферта) организованностей МД в рамках европейской цивилизации (т. е. мы должны схватывать этот процесс через организованностный анализ см. табл. в первом сообщении); б) процесс территориального дрейфа цивилизационного центра производства организованостей МД. Для пояснения этой идеи отметим учитываемые нами два потока организованностей, на перекрестии которых оказалась Россия: из Византии и из Западной Европы (по мере того, как цивилизационный центр смещался из гибнущей Византии на Запад). Поскольку выделенные нами организованности артифицированы в ММК, наш проект состоит в том, чтобы перенести этот центр в Россию.
[1] Для удобства чтения полужирным шрифтом выделены ключевые для нашей концепции тезисы, курсивом – ключевые для текущего раздела тезисы и слова. Мелким шрифтом, напротив, набраны детализирующие мысль фрагменты и смысловые связки, которые можно опустить при беглом чтении
[2] Предполагая, что коммуникация появилась ДО мышления, мы тем самым, говорим о ней как о чем-то отличном от мысли-коммуникации в схеме МД.
[3] Его сильно запоздавшая рефлексивная фиксация, равно как отсутствие связи мыслителей разных стран (России и США) и/или разной предметной ориентации (среди соавторов книги Норта и др. нет юристов) сами по себе поучительны.
[4] В России исходное противостояние этих двух полюсов при унаследованной от большевиков нетерпимости к инакомыслию и отсутствии каких-либо конструктивных идей с обеих сторон (как правящего класса, так и населения) привело к их вырождению и интеллектуальной деградации.
[5] Мы благодарны М. Флямеру, натолкнувшему нас на мысль об онтологической интерпретации выделенных в истории способов правления.
[6] Для полноты картины нужно добавить, что при отсутствии онтологии политика как таковая в современном понимании, как борьба за проект не может существовать в принципе: тогда будут неполитические «международные отношения», «взаимодействие власти с обществом» и т. п. (Что и происходит в России и с Россией.)
[7] Полезно вспомнить хрестоматийные слова А. Пушкина из его письма П. Чаадаеву: «…правительство все еще единственный европеец в России». Напомним и контекст: «Что надо было сказать и что вы сказали, это то, что наше современное общество столь же презренно, сколь глупо; что это отсутствие общественного мнения, это равнодушие ко всему, что является долгом, справедливостью, правом и истиной, ко всему, что не является необходимостью. Это циничное презрение к мысли и к достоинству человека. Надо было прибавить (не в качестве уступки, но как правду), что правительство все еще единственный европеец в России. И сколь бы грубо и цинично оно ни было, от него зависело бы стать сто крат хуже. Никто не обратил бы на это ни малейшего внимания» (, 1836)
[8] Межуеву (2012), необходимость в философии вообще возникает только тогда, когда осознана потребность в личной свободе: о последней мы еще поговорим.
[9] В этом смысле очень показательно, что концепция дисциплинарной власти родилась в 1970-х гг. во Франции на историческом материале абсолютистского «старого порядка», а не в СССР, где такая власть господствовала актуально, к этому времени уже полвека.
[10] Мы используем слова «либералы» и «демократы» в их классическом понимании, не соотнося их с наименованиями политических партий США или европейских стран. Слова же «государственники» и «патриоты», напротив, берем в кавычки как самоназвания российских политиков, без всяких оснований ими себе присвоенные.
[11]У нас же власть считает своим долгом если не физически, то морально уничтожить оппозицию, по словам К. Ремчукова, «тот, кто оппонент власти, он обязательно должен быть не респектабельным» (http://www. *****/politics//100_kvrecho221012.html). Или, как замечает С. Минин, «принципом российской политики, если она выстроится вокруг оппозиции «Путин – Навальный» станет не просто победа над конкурентом, а его уничтожение» (http://www. *****/columnist//100_naval. html). Это у нас старая традиция: по замечанию , у нас издавна «оппозиция подавлялась как государственное преступление, как измена».
[12] Большой знаток предмета А. Лысенко заметил: «Эти пылкие ток-шоу, которые у нас происходят, – мне это напоминает, как весной воробьи чирикают на ветках, орнитологи называют это доразумной формой общения. Один в один наши ток-шоу: каждый чирикает свое, не слушая другого, главное – чирикнуть» (Независимая газета, 05.04.2013 http://www. *****/tv//9_lysenko. html). Добавим, что это, казалось бы, безобидное «чириканье» много вреднее, чем лобовая агитация за «эффективного менеджера» Сталина или давно ставший анекдотом михалковский гимн.
[13] Тем не менее «обман страны» – феномен, не редкий и на Западе. См. об этом, например, у Коллингвуда (1980, с. 417).
[14] Или полицейского и правового государства, или, если угодно, порядков ограниченного и открытого доступа, по Норту.
[15] «На том стояла и стоит, и поэтому не может сдвинуться, наша земля. По-моему, это одна из глубочайших основ всеобщей коррумпированности общества, слева направо и сверху донизу» – замечает Левада.
[16] Здесь кстати вспомнить знаменитое обращение У. Черчилля к своим соотечественникам в начале Второй мировой войны: «Мне нечего предложить [британцам] кроме крови, тяжкого труда, слёз и пота».
[17] Хотя единство онтологии отнюдь не обеспечивает единств политических позиций.
[18] Речь идет, конечно, не о господстве «белого человека», а о трансляции и обогащении европейской культуры.
[19] Аналогичный шаг после Второй мировой войны совершила Германия, примкнувшая к Атлантическому союзу после многих лет противостояния.
