Записки яппи

Анна Ведерникова

Записки яппи

Вот что подарили мне в одной крупной компании, для которой я писала статью об удивительном качестве ее продукции.

Фирменный блокнот, с белой пружинкой наверху, с логотипом компании на обложке и на каждом листочке, вероятно, принадлежал той особе, что работала здесь полтора года назад, однако точно сказать никто не может, поскольку немало людей с тех пор сменилось за тем рабочим столом…

В блокноте на отдельных листках крупным малоразборчивым почерком, где по диагонали, а где и поперек, второпях записано следующее:

«За последние два месяца работы мой лоб стал усыпан частой подростковой сыпью, - стрессы выходят наружу пока в таком виде.

Часто бывает, что по вечерам, возвращаясь с работы, я чувствую себя командировочной в родном городе. Среди ярко и по погоде одетых взрослых детей я выгляжу странной теткой в деловом костюме с плащом, перекинутом через руку… И если днем, в рабочее время, это радует меня, то вечером понимаю, что мимо проходит что-то нарядное и незаменимое…

Я знаю: когда-то настанет момент, и я со всей накопившейся яростью закричу: «Хватит! Надоело!» и уйду с работы навсегда, и не вернусь даже за своими кружкой и расческой… Иногда мне кажется, что я работаю сейчас только в ожидании этого момента. Когда-нибудь я смогу себе это позволить…

Самое жуткое – осознавать, что уже ко вторнику чаша весов «дом» и «Работа», с таким трудом приводимая в равновесие все выходные, склоняется к «работе», - сизифов труд.

Мы жрем суррогатное мясо, голосуем на суррогатных выборах, - теперь мы еще и живем суррогатной жизнью. Мы – эрзац-люди, и те, кто нас придумал, громко хохочут над тем, как глупо мы введемся на такой бесхитростный обман…

Днем мы роботы, и презираем слабых в бизнесе и неспособных к экономическому мышлению, с каким-то фашистским фанатизмом отвергая саму идею жить на тысячу рублей в месяц. Мы требуем друг от друга предельной ответственности, целеустремленности, и жесткости, жесткости, словно мы – танки под Курском. А на выходных мы становимся птицами, вылетаем из собственноручно выкованных клеток и плачем, добровольно возвращаясь обратно.

Ночами, во сне я составляю графики и пишу служебные записки. Днем я материализую свои сны.

Моя самая неявная мечта – на короткое время стать абонентом вне доступа сети, но по возможности – с наименьшими увечьями.

Когда в минуты слабости мне говорят «Памятник тебе за это не поставят», я не верю.

Когда я стала работать самостоятельно и сама отвечать за свой блок, я почти перестала записывать дела на день. Все и так слишком плотно забито в голове. Об одном я жалею: через год я уже не смогу восстановить в памяти свою рабочую жизнь.

Я бы не смогла написать сочинение «как я провел день» ни за один рабочий день за последние четыре месяца. Я совершенно не помню никаких подробностей.

От фазы «об этой работе я мечтала всю жизнь!» я очень скоро перехожу к фазе «и об этой работе я мечтала всю жизнь?»

Если б в течение одного дня сложить все время телефонных разговоров, когда во время бессмысленно-вежливого трепа с подрядчиками просто хочется положить трубку, - получилось бы как раз для написания нового рассказа.

Если б каждый раз, когда мне дают почувствовать себя пустотой и ничтожеством, я просто верила и смирялась, - на это уходило б куда меньше нервов, чем доказывать, что это не так.

Я успешно завершаю очередное дело, и мне кажется, что я покоряю вершину, но наверху меня всегда ждет надпись «Здесь был Вася, а ты просто дура».

Город не может ни сожрать нас, ни переварить, - он просто жует нас с утра до вечера, превращая в кашу. Самые упорные жуются дольше других, и давят своей жесткостью на остальных, таким образом помогая системе. Так что превращение в кашу – только вопрос времени.

Мне всего 26, а я без конца думаю о смерти. Уже полтора месяца, как я думаю о ней ночами, и по дороге на работу, проносясь ветром по городу в консервной банке «Газели».

Я точно помню, в какой день началась моя позапрошлая рекламная кампания, но не помню день начала своего нормального биологического цикла. Я совершенно точно знаю, во сколько вчера ушла с работы, но наверняка не вспомню, в котором часу легла спать.

Дни улетают куда-то вслед за оторванными уголками моего ежедневника.

Рабочее время схлопывается настолько, что последние месяцы кажутся мне лишь бесконечным процессом надевания и снимания контактных линз…

Кофе, который я наливаю, чтобы выпить во время работы на компьютере, успевает остыть, потому что тут же звонит телефон и решаются проблемы… Я четыре раза в день пью едва теплый кофе, это невыносимо.

Я не жалуюсь – просто наблюдаю и удивляюсь: что я-то здесь делаю?

Мой любимый ответ на вопросы домашних – «Ага». И только после седьмого вопроса я начинаю соображать, что что-то не так, и уточняю: «А?»

Может быть, таким, как я, уже нужно платить зарплату за то, чтоб мы хоть десять часов в сутки находились дома и не думали о работе?

Бизнес охватывает меня и вовлекает, и все нереальнее тот, домашний мир, - словно я окоченеваю в сугробе, а лютый мороз показывает мне сказки с колокольчиками…

Каждый яппи – это человек с развитым комплексом отличника. Я просто не могу быть хуже других, я не перенесу ни одной «двойки». И даже если в результате я тронусь умом – это будет «двойка» моей психике».

Блокнот нашли на дне ящика письменного стола, под тремя вариантами заявления об увольнении, перечеркнутыми черным маркером. Из незнакомых вещей в том же ящике болтались черные туфли с длинными острыми носами, в пакете с тем же известным всему городу логотипом…

©, 2005