доцент кафедры уголовного права ВИУ
К ВОПРОСУ О ВОЗМОЖНОСТИ ПРИВЛЕЧЕНИЯ ОБВИНЯЕМОГО И ЕГО ЗАЩИТНИКА ЗА ЗАВЕДОМО ЛОЖНЫЙ ДОНОС
Вопрос о возможности привлечения к уголовной ответственности за заведомо ложный донос лица, подозреваемого или обвиняемого в совершении преступления, если это лицо с целью избежать ответственности сообщает заведомо ложную информацию о совершении преступления каким-либо другим лицом, является весьма спорным в теории уголовного права. Немало проблем возникает в судебной и правоохранительной практике.
Поводом к размышлению над данной проблемой послужило письмо адвоката Э, являющегося защитником гражданина , с просьбой дать правовое заключение о возможности привлечения к уголовной ответственности его самого и его подзащитного в случае, если последний по совету адвоката «дает заведомо ложные показания, касающиеся других лиц, заявляя, что преступление совершил не он, и указывает на другое лицо как на преступника или принижает свою роль в совершении преступления за счет соучастников». Попробуем изложить собственную позицию по существу изложенной г-ном проблемы.
Для того чтобы разобраться в конкретной проблеме в целом, поставим сначала вопрос более узко: предусматривает ли ст. 306 УК РФ обстоятельства, не позволяющие применить ее в описанном случае, исключающие основания уголовной ответственности для реальной ситуации?
В первую очередь согласимся с существующим в научной литературе мнением о том, что заведомо ложные показания подозреваемого сами по себе не потому не влекут уголовной ответственности, что даны с определенной целью, а потому, что в соответствующей статье (ст. 307 УК РФ) предусмотрен специальный субъект - категория, не подлежащая расширительному толкованию. Лишь свидетель и потерпевший подлежат привлечению к ответственности за ложь в процессе. Следовательно, подозреваемый и обвиняемый вправе давать по делу любые показания либо отказаться от их дачи в целях осуществления своей защиты.1
Но действительно ли любые? В рассматриваемых обстоятельствах частным случаем таких показаний является заведомо ложный донос. А ответственность за него, как видно из диспозиции ст. 306 УК РФ, не ставится в зависимость от субъекта преступления - и в этом принципиальное различие этих норм.
По общему правилу, в случае коллизии общей и специальной норм действует последняя. Следовательно, если подозреваемый обвиняет в совершении преступления другое лицо, тогда начинает действовать специальная норма и нет оснований выводить обвиняемого из круга лиц, подлежащих ответственности за действия, предусмотренные ею. Значит, законодатель не предусмотрел исключений из сформулированного в ст. 307 УК РФ запрета по субъекту.2
Более того, в диспозиции ст. 306 УК РФ нет указания и на мотив заведомо ложного доноса. Следовательно, он не может, с одной стороны, являться специальным, каким-то одним, а с другой стороны, конкретный мотив не может исключать наступление ответственности, кроме случаев, предусмотренных Общей частью УК. Иначе говоря, мотив совершения данного преступления может быть любым и для наступления ответственности значения не имеет.
Таким образом, видно, что действующий уголовный закон не предусматривает исключений из оснований уголовной ответственности (ст. 8 УК РФ) для описанного г-ном случая.
Правда, объективности ради необходимо отметить, что судебная практика долгие годы и достаточно последовательно придерживается противоположной точки зрения. Так, Верховный Суд РФ в своем Обзоре судебной практики за второе полугодие 1997 года в примере по делу Незнамова3 сформулировал по данному вопросу позицию, которая, по моему мнению, не выдерживает никакой критики и прямо противоречит и уголовному, и уголовно - процессуальному законам, и нормам Конституции РФ. Верховный Суд указал: «Заведомо ложные показания подозреваемого о совершении преступления другим лицом заведомо ложный донос не образует, поскольку были даны с целью уклониться от уголовной ответственности и являлись способом защиты от обвинения. Приговор по ч. 2 ст. 306 УК РФ отменен, и дело прекращено за отсутствием состава преступления».
Это разъяснение высшей судебной инстанции никак не обосновано ни с позиции закона, ни с точки зрения здравого смысла, а потому вызвало справедливую реакцию недоумения и протеста как среди ученых, так и практиков. Возможно, ответ на вопрос об основаниях принятия такого решения надо искать в процессуальных нормах, точнее, большей частью в духе, смысле уголовно - процессуального закона, что попытался сделать судья Тульского областного суда С. Зеленин.4 Он поставил вопрос от обратного: предусмотрено ли законодательное регулирование права на защиту, введены ли для него какие-либо ограничения или же всякое действие, совершенное в интересах защиты от предъявленного обвинения (подозрения), является правомерным. Вопрос не праздный, имеющий как общетеоретическое значение, так и непосредственно практическое, затрагивающее интересы широкого круга лиц. В целом его можно было бы назвать пределами допустимой защиты и сформулировать основное спорное положение таким образом: что можно и чего нельзя делать, осуществляя защиту. Предпосылки для постановки этого вопроса состоят в том, что защита может осуществляться множеством самых различных способов, набор которых различен по каждому конкретному делу, а выбор зависит от обвиняемого.
Ответ на вопрос о пределах защиты и будет той мерой, которая поможет безошибочно определять в каждом конкретном случае, правомерно ли осуществляется защита или действия защищающегося должны быть признаны неприемлемыми, а возможно, и наказуемыми.
Между тем ответ на него в достаточно четкой форме дан законодателем: ст. 47 УПК РФ гласит, что обвиняемый вправе «защищаться… средствами и способами, не запрещенными настоящим Кодексом». Аналогичное положение закреплено и применительно к правам защитника в ст. 51 УПК РФ. Эти нормы являются уголовно-процессуальным выражением общеправового принципа (ч. 2 ст. 45 Конституции Российской Федерации): каждый вправе защищать свои права и свободы всеми способами, не запрещенными законом. Конституционный уровень этого правила делает его универсальным, относящимся к защите как процессуальной функции вообще, независимо от того, кто и в какой стадии процесса ее осуществляет.
В толковании норм Уголовно-процессуального кодекса об ограничении права на защиту (точнее, имеется в виду не ограничение самого права, а установление пределов его осуществления) мы не сможем обойтись без конституционных норм, поскольку основные положения, составляющие понятие права на защиту в уголовном процессе, сформулированы именно в Конституции. Причем речь идет не только о провозглашении этих прав (гл. 20), но и признании их высшей ценностью, а их защиту - обязанностью государства (ст. 2).
В части 3 статьи 17 Конституции Российской Федерации указано, что «Осуществление прав и свобод человека и гражданина не должно нарушать права и свободы других лиц». Данный принцип есть отражение в законе давно сложившихся этических представлений о том, что член общества не должен относиться к другим так, как не хотел бы, чтобы относились к нему. Будучи конституционный нормой прямого действия, это правило в самой общей, фундаментальной форме обосновывает необходимость ограничения права на защиту.
Таким образом, право на защиту имеет свои пределы и первый вывод, касающийся этих границ, - их законодательный уровень. Из этого следует, что запрещенные законом действия, будучи предприняты с целью защиты от предъявленного обвинения, не могут быть признаны правомерными и влекут применение санкционированных государством мер принуждения. Повторимся: мотив нарушения требований закона и цель осуществления (или подготовки) защиты не имеют значения для наступления ответственности в данном случае.
Ограничение прав может иметь форму не только прямого запрета, но и сформулированного диспозицией описания деяния, признаваемого правонарушением.
Действующий УК содержит запрет побега из-под ареста или из-под стражи, совершенного лицом, находящимся в предварительном заключении (ст. 313 УК РФ), уклонения от отбывания лишения свободы (ст. 314 УК РФ), совершенного, например, с целью личной подачи надзорной жалобы на необоснованное осуждение, т. е. с целью защиты, подкупа или принуждения к даче показаний или уклонения от дачи показаний либо к неправильному переводу (ст. 309 УК РФ) с целью создания защитительной версии, иных, перечисленных в ст. ст. УК РФ, действий в отношении лиц, осуществляющих правосудие. Все эти действия могут иметь своим мотивом защиту по уголовному делу.
К этому перечню следует причислить также ст. 306 УК РФ - заведомо ложный донос. Хотя бы в силу существования самого этого запрета. Если в законе наложен запрет на какие-либо действия - значит, они не могут служить способом защиты обвиняемого.
Аналогично можно рассуждать и применительно к ст. 298 УК РФ. Клевета в отношении судьи со стороны осужденного с целью, например, отмены или изменения приговора в кассационном или надзорном порядке (т. е. имея в виду мотив защиты от предъявленного обвинения) наказуема.
Делая такой вывод при анализе этих норм, следует исходить из того, что мотив совершения этих преступлений в диспозиции статьи не указан. Следовательно, хотя он и подлежит доказыванию в силу требований УПК РФ, для наступления ответственности и квалификации действий значения не имеет, может быть любым - об этом уже говорилось при подробном анализе состава заведомо ложного доноса.
Рассуждая иначе, мы придем к тому, что побег из-под стражи во время следствия или суда - это способ защиты и не может влечь уголовной ответственности, передача следователю или судье взятки с целью смягчить или избежать ответственности - тоже.
Таким образом, "не замечать" установленного уголовно-процессуальным законом запрета, значит необоснованно расширительно толковать возможности обвиняемого, позволяя ему совершать преступления уже "с разрешения закона"...5
Вернемся к приведенному ранее решению Верховного Суда России. Провозглашенный в нем подход (нет нужды объяснять, что публикуемая практика определяет тенденции применения закона всеми судами, а не является лишь единичным примером «для сведения») противоречит зафиксированному в ст. ст. 46, 52 Конституции Российской Федерации положению о том, что каждому потерпевшему гарантируется право на судебную защиту.
Ведь объект предусмотренного ст. 306 УК РФ преступления - не только интересы правосудия, но и честь, достоинство конкретной личности, а в некоторых случаях – его жизнь и здоровье. Утверждение обвиняемого о том, что преступление совершило конкретное лицо, затрагивает интересы последнего, нанося вред доброму имени человека. Никакие уверения лица, в отношении которого сделан заведомо ложный донос, что это «издержки правосудия», не смогут восстановить его добрую репутацию и душевное равновесие.
Вопрос достаточно серьезен, поскольку ясно, что указанное решение высшей судебной инстанции, признавая деяние Незнамова правомерным и порождая таким образом вседозволенность, ограничивает потерпевшему от заведомо ложного доноса доступ к правосудию и повлечет увеличение количества подобных случаев.
При отказе в уголовном преследовании потерпевший лишается возможности восстановления индивидуальной и социальной справедливости, а также компенсации причиненного ему вреда. Отсюда видно, что неисполненным остается и принципиальное требование Конституции о высшей ценности и защите законных интересов прав и свобод человека и гражданина.
Рассмотрим и социальный аспект проблемы. Безусловно, законные интересы жертв оговора должны быть защищены. Однако естественным видится и стремление обвиняемого использовать разные меры самозащиты. Следовательно, суть проблемы в балансе интересов участников конфликта.
С этим явлением уголовное право встречается довольно часто, например, при формулировании условий правомерности причинения вреда, когда имеются обстоятельства, исключающие преступность деяния – необходимая оборона, задержание преступника, крайняя необходимость, физическое и психическое принуждение, обоснованный риск, исполнение приказа или распоряжения (ст. 37-42 УК). Примером учета баланса интересов, более близким к рассматриваемой проблеме, является недопустимость уголовной ответственности обвиняемого за дачу ложных показаний по ст. 307 УК и отказ от дачи показаний по ст. 308 УК, а также его супруга и близких родственников за отказ от дачи показаний или за заранее не обещанное укрывательство преступлений (примечания к ст. 308, 316 УК). Эти правила основаны на ст. 51 Конституции РФ, в соответствии с которой никто не обязан свидетельствовать против себя самого, своего супруга и близких родственников. Конечно, из этого положения прямо не вытекает освобождение от ответственности за ложь в виде оговора заведомо невиновного лица. Однако заметно, что в данных нормах государство жертвует интересами правосудия, полагая, что есть более (по крайней мере, не менее) важные ценности – сохранение семьи и родственных отношений. Одновременно приносятся в жертву интересы потерпевших от преступлений, ибо они также заинтересованы в том, чтобы совершенное против них преступление было раскрыто.
Следовательно, на одной чаше весов оказываются интересы самозащиты обвиняемого (подозреваемого, подсудимого), а на другой – интересы правосудия и жертвы оговора, и весь вопрос в том, что для общества дороже.
Несомненно, в анализируемом нами случае более важной социальной ценностью являются гарантии того, что ни одно лицо по заведомо ложному доносу не будет подвергнуто мерам уголовно-правового или уголовно-процессуального принуждения, а по уголовному делу не будет искажена истина.
Приведенные соображения позволяют сделать вывод, что оговор с целью самозащиты должен рассматриваться как ложный донос независимо от его мотива и цели. То же касается и действий защитника, подстрекающего обвиняемого к заведомо ложному доносу.
ПРИМЕЧАНИЯ:
1 Пределы допустимой защиты // Российская юстиция. 1998. № 12. С.21.
2 Там же.
3 Бюллетень Верховного Суда. 1998. № 4. С. 15.
4 Указ. соч. С.22.
5 Указ. соч. С.22.
