Споры вокруг книги Беаты Ханике "Скажи, Красная Шапочка", которую "КомпасГид" выпустил в ноябре 2011 года, не утихают до сих пор. Поток рецензий не иссякает. Написаны рецензии хвалебные и рецензии критикующие, но что особенно радует - мы пока не видели ни одной рецензии равнодушной, а это уже говорит о многом.

Сегодня личная копилка "Красной Шапочки" пополнилась ещё одной рецензией за авторством журналиста Марии Скаф. Текст необычен тем, что он является одновременно и рецензией на книгу, и рецензией на рецензии, и рецензией на рецензентов (критиков). Целиком ознакомиться с мнением Марии Скаф о книге и критиках вы можете в её ЖЖ, ниже приводится небольшой отрывок.

что сказала красная шапочка

Я очень много думала и несколько раз меняла свое мнение о книге "Скажи, красная шапочка" Беаты Ханике (в основном оттого, что на меня очень гнетущее впечатление произвели некоторые сцены) и вот наконец определилась и сформулировала. И не только про книгу.
Книга Ханике "Скажи, Красная шапочка", вышедшая в России в ноябре 2011 года, сделала то, чего детской литературе не удавалось сделать довольно долгое время — заставила говорить о себе, спорить, даже скандалить. История девочки Мальвины, которую насилует собственный дедушка, возмутила и всполошила общественность: в известных блогах рассуждают о неестественном поведении родителей Мальвины (те не захотели поверить дочери, когда та рассказала про домогательства), на известных ресурсах поражаются отсутствию последствий со стороны психики у изнасилованной девочки, тут и там утверждают, что Ханике написала сказку, в которой кризис разрешается сам собой, а реальные советы, как же быть в подобной ситуации отсутствуют. И хотя большинство претензий к книге выглядят довольно странно, о природе их имеет смысл задуматься.

История с «Красной шапочкой» кажется мне отличной иллюстрацией того, в какой невероятной бездне находится детская литературная критика, а так же того, каким именно образом критику в эту бездну затянуло. Кажется, что корень всех бед в вполне естественной для российской критики установке: "родители имеют отношение к детской литературе"(http://*****/news/2244/9869). То есть родитель, будь он менеджер по туризму, ядерный физик, геодезист или актер театра, имеет такое же отношение к детской литературе, что и литературные критики, писатели и филологи. Родитель, кем бы он ни был, имеет такие же возможности (а чаще — значительно большие) рекомендовать и не рекомендовать ребенку книги для прочтения, что и педагоги, что и психологи. Идея Стругацких о том, что «ребенку не нужен хороший отец, ему нужен хороший учитель» (http://*****/book_12/460.html) (читай: задача родителей — любить, задача учителя — воспитывать) в современном родителе отклика не находит. С одной стороны, это объясняется естественной привязанностью родителей к своим детям и нежеланием доверять воспитание кому-то «постороннему», но с другой стороны ожидать иной реакции не приходится, учитывая, что и сама литературная критика крайне редко может доказать свой профессионализм, свое преимущество перед физиками и геодезистами. Происходит это потому, что в детской литературе рецензент — почти всегда мама и папа, всегда - взрослый. Для взрослых мам и пап естественно чрезмерно заботиться и тревожиться о своих детях, опасаться, какую травму может им нанести тот или иной текст, волноваться, как ребенок интерпретирует тот или иной спорный момент в книге. Критикам, хорошим критикам, это не свойственно. А свойственна им отвага, с которой они предполагают в ребенке (тем более - в подростке) человека, которому просто нужно помочь сориентироваться в литературном разнообразии: встроить в понятный контекст, предположить, о чем хотел сказать автор, рассказать, что нового и необычного можно встретить в тексте, отметить те подтексты, которые могут быть не очевидны простому читателю. В этом контексте добросовестный критик - всего лишь картограф. Его задача - наносить на карту новые объекты (здесь как бы само собой разумеется, что объекты эти заслуживают нанесения, что, вобщем, приводит нас к мысли о бесполезности отрицательной рецензии). Вне его компетенции - определять полезность книги и тем более - вершить суд, праведный и беспощадный.

Тем не менее критики считают вполне уместным снабжать работы своим экспертным родительским мнением, тем самым как раз уравнивая себя в правах с любыми другими родителями, поскольку: если мнение родителя — это все, что они могут предложить, то чем оно ценнее и весомее? Так появляется некий жанр, который по ошибке зовется в нашей стране рецензией, но на деле является обычным родительско-читательским отзывом, в котором вполне уместно задавать вопросы вроде таких: "Делать-то что в такой ситуации? Спасаться-то как??? Выходить на площадь и голосить псалом? Кому повем печаль мою, кого призову ко рыданию?" (http://*****/articles/4408) (имеется ввиду: как выходить из описанного автором кризиса?), нивелируя все достижения постсоветского менталитета и возвращая читателя в совковое "Чему учит эта книга?"("если мы имеем дело с читателем-подростком, не стоит забывать, что он ищет в книге ответы на какие-то свои житейские вопросы, выстраивает систему жизненных принципов и ориентиров, сопоставляя книжный опыт со своим собственным"(http://*****/articles/4408). Для критика-родителя кажется вполне естественным искать в книге пользу, лишая детскую литературу статуса искусства, функция которого — доставлять удовольствие, в идеале — побуждать к самостоятельным размышлениям. И как в замкнутом круге, от книги этого уже как будто бы и не ждут, а ждут, напротив, руководства к действию, завуалированного под литературу, оскорбляя этим не только писателя, но и читателя, то есть - ребенка.

Впрочем, мир детской литературы устроен таким образом уже довольно длительное время, большую часть которого это никого не смущает. Однако иногда подобная установка на не самостоятельное, взрослое, а на посредническое-родительское чтение текстов фатальна: "Красная шапочка" собрала массу отзывов и почти все они не имеют никакого отношения к тексту. Меж тем, книга заслуживает хоть небольшой заметки о самой себе. 

Главной героине - Мальвине - без двух недель четырнадцать лет. Текст построен таким образом, что две недели, предшествующие ее дню рождения (который весной), проливают свет на события а. давней зимы и б. прошлого лета. Последнее нас не очень волнует, поскольку оно в тексте для раскрытия любовной линии - вполне традиционной, хоть и описанной не без изящества. Зимние же события становится основой всего конфликта, поскольку постепенное их "вспоминание" приводит Мальвину к осознанию страшной правды: довольно длительный срок ее насилует собственный дедушка. Тут же надо отметить, что описание защитного блока, который выставила Мальвина и того, как он ломался под натиском приставаний дедушки, возобновившихся после паузы (вызванной тем, что долгое время Мальвина навещала деда исключительно в обществе своей лучшей подруги), не выглядят как-то особенно фантастично (как это бывает в классическом мыле, полном загадочных амнезий и таинственных постравматических шоков). Напротив, перед нами пример весьма естественной, планомерной работы над собой девочки-подростка, которая однажды осознав ущербность собственных воспоминаний, начинает копаться в себе, не подозревая, что же она откопает и как ей с этим прийдется справляться.

Поразительным образом многим критикам показалось, что автор не дает ответа на вопрос, какие, собственно, действия в такой ситуации верны. Даже если оставить за скобками тот факт, что автор совершенно не обязан давать таких ответов (поскольку целью его вполне может быть лишь описание внутреннего конфликта - без его разрешения), стоит все же оправдать Ханику: ответ очень даже есть и, кажется, не заметить его нельзя - он, собственно, на обложке. По каким причинам такой ответ может кого-то не устраивать - не наша проблема, Ханике же, очевидно, не считает, что "нужно выходить на площадь и голосить псалом". Ей кажется, что основная задача - найти того, кто бы тебя услышал, ("И еще я скажу, что обо всем этом буду говорить. С Лиззи, с фрау Бичек, с Анной и, может быть, с Мухой."), кто бы тебя поддержал ("Я знаю, об этом можно рассказать и в полиции, но не знаю еще, хочу ли я этого. Если со мной пойдет Лиззи, тогда пожалуй, если она будет держать меня за руку"). Почувствуйте разницу. Ханике то и дело возвращает героиню к мысли о том, что нужно говорить. К этому побуждает Мальвину ее молодой человек, ради этого соседка-полячка, выступающая то ли в роли вещуньи, то в роли психотерапевта, рассказывает Мальвине притчу из собственного детства, в которой аналогичная жертва педофилии отказалась говорить и в результате не справилась с обрушившемся на нее горем. Здесь же следует заметить, что образ соседки коллегам-критикам так же представляется весьма сомнительным. Так, Мария Порядина, например, считает, что фрау Бичек "давно все знала" и оттого несказанно возмущена тем фактом, что фрау не обратилась в социальную службу. Впрочем, сама Ханике как будто бы думает по-другому, иначе к чему, например, в тексте есть первое признание Мальвины: "Фрау Бичек, <...> все, что вы думаете про моего дедушку - правда <...>, в нем злой дух. <...> По движению ее плеч я понимаю, что она вздрагивает, и вдруг выглядит со спины совсем старой, сгорбленной, как будто ей не сорок лет, а тысяча". Впрочем, Бичек действительно чувствует, что что-то неладно и некоторую ее пассивность можно объяснить тем, что для Ханике кажется и впрямь чрезвычайно важным факт самостоятельного признания. Соседка-полячка готова ждать, утешать Мальвину, запугивать ее, делать ее больно, рассказывая неприятные истории из собственной жизни, но она твердо намерена заставить Мальвину говорить самой, научить ее самостоятельно противостоять злу, не быть, не ощущать себя жертвой и, наконец, доверять людям. И Мальвине, кто бы что ни говорил, удается это. Возмутившая всех и вся развязка книги - дедушка серьезно заболевает и, судя по всему, надолго отправляется в больницу - на самом деле таковой, конечно же не является. Настоящая развязка - внутренний монолог Мальвины, стоящей перед дверью в дедушкину квартиру, в котором она буквально озвучивает то, что произошло бы, если бы дедушку не увезли: Мальвине есть ради чего жить нормальной жизнью, у Мальвины есть право жить нормальной жизнью и она будет жить. Все дальнейшие события - лишь попытка избежать тавтологии, никак не сказочное избавление ребенка от проблем, которое может внушить читателям-подросткам иллюзии на этот счет. Более того: ни о каких иллюзиях не может быть и речи, учитывая, что в эпилоге, видимо предвидя негодование родителей, Ханике пишет о твердом намерении Мальвины и ее лучшей подруги Лиззи пойти в полицию.

Отдельно стоит поговорить о "правдоподобности" реакций Мальвины, которые так же часто ставятся под сомнение. Дело в том, что едва ли не основная ценность книги заключается в том, с какой естественностью Ханике описывает переживания Мальвины - без надрыва и "чернухи", но при этом и не углубляясь в герметичные метафоры и иносказания. Мальвина довольно просто (в значении "не высокохудожественно и изысканно", а не в значении "легко") переживает отсутствие поддержки со стороны родственников: "Пауль [страший брат - прим. М. С.] уезжает, а я так и сижу в ванне. Он идет мимо окна ванной, через плечо у него, наверно, перекинут рюкзак с ноутбуком, но он не останавливается. Он мог бы сказать: ну, до следующей недели. Или: держись, не сдавайся. Что-нибудь, чтобы я знала, что он помнит обо мне. Дверь машины захлопывается. Я немножко плачу, потому что знаю, что уже никогда больше не буду ждать его на ограде." Постепенно она вспоминает то, что так старательно забывала и описывает прошлые события без с болью, но без истерики: "В ванне мне было не видно, что он делает, я только чувствовала костлявое тело под шапками пены, ему нравилась пена, он чувствовал себя в безопасности, его руки скользили в воде, как гибкие, гладкие рыбины <...>, он становился счастлив, когда я сидела у него на коленях, опираясь спиной о его грудь. Если я счастлив, бабушка тоже счастлива, - говорил он, ты делаешь бабушку очень, очень счастливой. <...> Я стискивала зубы, я хотела, чтобы бабушка была счастлива, чтобы рак не съедал ее изнутри". Говоря языком обычного подростка, может быть, чуть менее экспрессивного, чем мы привыкли себе представлять, Мальвина описывает свои чувства к мальчику Мухе: "Я чувствую, что он улыбается, кончик носа его дотрагивается до моей шеи, совсем легонько, и от этого по мне бегут мурашки. Когда до шеи дотрагиваются кончиком носа - вот самое лучшее, что есть на свете, думаю я, нужно будет непременно рассказать об этом Лиззи". Мальвина - в силу жизненных обстоятельств - действительно довольно тихая и замкнутая девочка, тем не менее, ее переживания глубоки и выразительны, от чего кажется особенно странным, что некоторые могли их не заметить. Все та же Мария Порядина в статье для нежно любимого мной библиогида жалуется, что Мальвина не досадует на бабушку и родителей, которые ее предали. Это не так. Мальвина открытым текстом обвиняет бабушку в трусости из-за которой она не могла противостоять деду в его домогательствах до внучки ("она меня продала, потому что была слишком трусливой, чтобы сопротивляться дедушке"), и открытым же текстом пишет в эпилоге, что мир разделился на тех, кто ее поддержал и на тех, кто от нее отвернулся, в частности деля свою семью на нервные части: из всей семьи к Мальвине присоединилась только старшая сестра Анна (которую Порядина, напротив, почему-то относит во "вражеский" лагерь). Так же Порядина утверждает, что у Мальвины не возникло проблем с телесными контактами, когда у нее наконец появился мальчик. Это тоже неправда. Страх и отвращение, возникшие при первых контактах вполне подробно описаны Ханике ("Я жду, что же будет, жду, пока он не отнял своих губ от моих, и очень горжусь, что смогла выдержать поцелуй и не убежать. Я думаю, Муха знает, что я это сделала только ради него."), однако она не ставит себе целью расписывать все нарушения тактильности жертв педофилии, и именно поэтому Малльвина успешно преодолевает возникшие трудности, тем более, что у нее для этого есть веский стимул: Мальвина борется за нормальную жизнь ради первой любви, то есть ради этих самых физический контактов.  
Впрочем, есть еще нечто важное, что объясняет, почему Мальвина "с такой легкостью" преодолевает все трудности: тот факт, что перед нами - детская книга, важная функция которой - подарить надежду. Детский мир не может быть беспросветным, не должен быть таковым, и Ханике это отлично понимает. Она показывает подростку мягий вариант страшных событий не потому, что сама верит в сказки или хочет, что бы в них поверил читатель, но потому верит (хочет подарить подобную веру ребенку) в наличие выхода, который может заметить каждый, кто умеет слушать, что ему говорят.