СЮРРЕАЛИЗМ И МАТЕРИАЛЬНО-БЫТОВЫЕ КОНСТАНТЫ
ИсторическОЙ повседневностИ
в генерации промышленных рабочих
Юго-Востока в период нэпа[1]
Стр. 172.
Долгое время новая экономическая политика (нэп) 20-х гг. ХХ в. преподносилась в отечественной исторической литературе как довольно стройная концепция мероприятий, обеспечивших восстановление экономического потенциала страны. Безусловно, исследователями признавались имманентно присущие кризисы нэпа, в результате которых и был совершен субъективно-предопределенный исторический поворот к великому перелому конца 20-х – начала 30-х гг. ХХ в.
Однако историческая действительность всегда оказывается гораздо глубже и многограннее любых концептуальных построений. Нэп, увы, не улучшил реального материально-финансового положения рабочих. Жизнь промышленного рабочего в 20-е гг. на Юго-Востоке представляла собой ежедневную борьбу с неблагоустроенным бытом, тяжёлыми жилищными условиями, нехваткой продуктов питания. Перевод рабочих на централизованное государственное снабжение, имевший задачу гарантированно накормить трудящихся и обеспечить интенсивный труд, не дал заметных результатов. Тем самым, социальную группу промышленных рабочих нэп не устраивал именно в силу тех обстоятельств, что не улучшил их реального положения, и поэтому рабочие, вопреки дальнейшему ухудшению материальных условий жизни, поддержали сталинский великий перелом, составили его самую ударную силу, позитивно отнеслись к воцарившимся нематериальным формам стимулирования труда.
Система государственного снабжения в начале нэпа поражает разнообразием норм продовольственного обеспечения рабочих. Документы той исторической эпохи дают обстоятельное представление о гарантированных государством нормах снабжения рабочих продуктами питания. В действовавшем в начале нэпа
Стр. 173.
перечне этих норм обеспечения рабочих обнаруживаются такие как: «ударные» и «сверхударные», многочисленные «бронированные» нормы, дополнительные «детские» и т. п. Сохранившийся ворох разнообразных документов может даже создать на первых порах иллюзию достаточности продуктового набора для удовлетворения соматических потребностей промышленных рабочих Юго-Востока.
Однако реальное обеспечение отнюдь не соответствовало декларируемым нормам. На деле многое зависело от отрасли промышленного производства, степени важности предприятия для государства (так называемые «ударные», «сверхударные», «бронированные» предприятия), даже от столовой, к которой был прикреплен рабочий. Питание городского рабочего Юго-Востока в момент перехода страны к нэпу, прежде всего, в плане калорийности, явно не соответствовало необходимому физиологическому минимуму. В суточном потреблении продуктов питания рабочих безраздельно доминировал хлеб, который составлял 62,1 % в меню потребляемых продуктов. При преимущественно физическом характере труда с его колоссальными энергозатратами рабочий имел возможность отведать лишь малую толику (11,7 %) продуктов животного происхождения.[2] Однако и в этом случае в ежедневном меню рабочего преобладала рыба. Близость такой мощной водной артерии, как река Дон, частенько выручала рабочих ростовского промышленного центра.
Во второй половине 20-х гг. все знаковые исторические события: развертывание индустриализации, массовые производственные кампании, социалистическое соревнование в различных организационных формах, неизменно протекали на фоне ухудшения продовольственного положения промышленных рабочих Юго-Востока. «Кризис хлебозаготовок» 1927/1928 гг. вновь остро поставил «хлебный вопрос», цивилизованного и эффективного решения которого так и не удалось найти. Даже введение в начале 1929 г. карточной системы снабжения продовольственными товарами и установление первоочередного продовольственного снабжения рабочих, увы, нисколько не улучшили сложившуюся ситуацию с питанием, хотя и породили новые надежды. На со-
Стр. 174.
стоявшемся в ноябре 1929 г. слете ударных бригад вперемежку с громогласными заявлениями о достигнутых ударниками производственных успехов звучат очень знакомые по началу 20-х гг. факты: скудный хлебный паек, составлявший всего лишь около 300 граммов на рабочего, массовые очереди за картофелем, отсутствие даже необходимых продуктов в заводских столовых[3]. Тем самым, сложилось глубокое внутреннее противоречие нэпа, когда определенный экономический подъем фактически не решал продовольственную проблему, а порождал социальный протест, что и предопределило в числе других причин свертывание всей конструкции новой экономической политики. «Великий перелом» в значительной мере – это своеобразный сталинский бренд, исторический фантом, ибо переламывать ситуацию особо не приходилось, поскольку просто произошел переход к иной экономической политике, а промышленные рабочие, как можно проследить на материалах Юго-Востока, были вполне готовы к этому переходу.
Заработная плата промышленного рабочего Юго-Востока в период нэпа так и не стала единым и единственным источником средств к существованию рабочего, хотя, согласно представлениям большевиков, она должна была составлять материальную основу жизни рабочего, а её рост должен обеспечивать достаточный уровень жизни рабочего и его семьи. Однако бюджетные обследования показывают, что этот тезис далеко не соответствовал действительности. Так, в 1923 г., заработок транспортного рабочего (главы семьи) составлял 38,4 % дохода семьи, заработок прочих членов – 2,7 %; займы и сбережения – 19,3 %; доходы, кроме заработка – 39,6 %. Причём, этот показатель на Юго-Востоке соответствовал общероссийским данным: в среднем по стране заработок транспортного рабочего (главы семьи) составлял примерно 40 %[4]. В ноябре 1925 г. удельный вес зарплаты рабочего и членов семьи по основной профессии в целом по Северо-Кавказскому краю фиксировался на уровне 76,5 %. При этом существовали региональные отличия по данному уровню, в том числе в Ростове-на-Дону – 78,8 %; в Краснодаре – 76,1 %; в Армавире – 76,0 %; в Новороссийске – 72,2 %; в Таганроге – 77,4 %; в Шахтах – 72,8 %.
Стр. 175.
Для сравнения, доля зарплаты в доходной части бюджета рабочих промышленно развитых регионов страны была иной: в Москве – 85,3 %, в Ленинграде – 85,5 %, в Донбассе – 74,9 %[5]. В среднем по стране доля зарплаты в бюджете рабочего равнялась в 1926 г. 76,5 %[6]. В таких условиях доля приработка для промышленного рабочего оставалась довольно высокой, как и потребность искать более легкий, нелегальный доход. Это, в свою очередь, означало, что чем выше бюджетная значимость заработной платы, тем больше рабочий сосредотачивался на производстве, тем больше внимания он уделял основной работе, а от этого выигрывало промышленное предприятие, успешное функционирование которого обеспечивало рост промышленного производства в целом. Однако не все было так просто.
Особенно тяжёлым в материальном отношении являлось положение рабочей молодёжи. Разрыв между заработной платой взрослых рабочих и подростков приобретал характер геометрической прогрессии. В 1925 г. в металлопромышленности подростки получали 18–20 руб., а взрослые – 60-70 руб.; в пищевкусовой 20–21 руб., а взрослые – 65–70 руб.; на транспорте – 16–17 руб., а взрослые – 50–60 руб.[7]. Просто немыслимым оказалось положение рабочей молодёжи в горной промышленности. Например, по имеющимся данным на 1925 г. средний заработок молодого рабочего по Шахтинскому округу составлял всего-навсего 16–20 руб.[8] На руднике «Мировая коммуна» молодёжи подростки-котлочисты получали по 16–18 руб.[9] Молодежь трудилась на довольно тяжёлых, в том числе подземных, работах, надрывалась на разгрузке вагонов, выполняла вроде бы неквалифицированные, но важные обязанности смазчиков, водовозов, а в результате зарабатывала в пределах от 6 до 15 руб. «Этого не хватает и на харчи!» - с тревогой сообщал юный корреспондент[10]. Отсюда росло и копилось до поры до времени недовольство рабочей молодежи нэпом и возникало у нее стойкое стремление к общественному выдвижению, а индустриализация как раз широко открывала перед ней множество социальных лифтов и создавала на первых порах иллюзию быстрого профессионального роста, чего старые рабочие добивались годами нелегкого труда.
Стр. 176.
Так оказалось, что создавать экономическое благополучие значительно труднее, чем обеспечивать его исторический фантом.
Весьма сходным с положением подростков было положение женщин-работниц, в особенности тех из них, кто в одиночку растил детей. Оплата женского труда в промышленности оказывалась в среднем на 20 % ниже мужского[11]. На зарплату всего в 12-15 рублей вынуждены были содержать свои семьи шахторабочие-женщины (грузчицы, сортировщицы угля). Даже в «финансово благополучных» Ленмастерских г. Ростова-на-Дону зарплата работницы в 1925 г. не превышала 30 руб.[12]
На всем протяжении периода нэпа требования повышения заработной платы будут являться лейтмотивом выступлений промышленных рабочих Юго-Востока, которые выливались в активные и пассивные протестные формы (жалобы, забастовки, «волынки», конфликты с администрацией предприятий). Низкая оплата труда неизменно вызывала постоянное глухое недовольство в рабочей среде, непрестанно порождала такие пагубные явления, как миграция рабочих с предприятия на предприятие в поисках высокого заработка, изматывающий сверхурочный и сдельный труд, чреватый переутомлением, болезнями и несчастными случаями.
Однако на заработанный рабочий рубль «разевали роток» не только члены семьи промышленного рабочего. Чрезвычайно широко распространены были нерегулярные «добровольные отчисления», практика которых выходила тогда далеко за рамки решения жизненно насущных для рабочего человека вопросов. Надо отдать должное властям и, прежде всего, партийным структурам, умевшим идеологически точно преподнести крайнюю необходимость таких финансовых изъятий. Тем самым, не исключая политической ангажированности подобного рода денежных ограничений рабочих, можно констатировать наличие устойчивого способа решения социально-экономических проблем путем непосредственного самофинансирования. Так, в 1921 г. рабочие авторемонтных мастерских г. Ростова-на-Дону, сами находящиеся в весьма критическом материальном положении, отказываются от оплаты за 2 часа работы и передают заработанные средства на
Стр. 177.
улучшение пищи больных и раненых красноармейцев и рабочих лазаретов[13]. В 1925 г. рабочие коллективы краснодарских заводов Кубаноль, Краснолит, фабрики имени собрали по 100 руб. «на Морфлот»[14]. И подобные примеры можно продолжать. Тем самым, отчасти логически объяснимое деяние для рабочего человека далеко не всегда укладывалось в относительно приемлемые значения добровольных пожертвований. Нередко финансовые поборы превращались в специфический девятый вал незаконных изъятий. По существу, происходила экспроприация государством честно нажитого семейного капитала промышленных рабочих Юго-Востока. Пороговые значения принудительного отчуждения финансовых средств колебались в районе от 2,5-3 % и выше. Они носили характер безвозмездного лишения собственности рабочих в пользу государства и государственно поддерживаемых социальных институтов. Вследствие этого ситуация оказалась настолько серьезной, а недовольство промышленных рабочих до такой степени велико, что постановлением ЦК РКП(б) от 6 сентября 1923 г. был четко установлен процент различных отчислений с зарплаты рабочих, включая профсоюзные членские взносы, в пределах 4-5 %[15]. Однако партийные взносы при этом не учитывались.
Не менее занимательные и исторически поучительные коллизии в период нэпа происходят с одним из источников пополнения бюджета рабочей семьи – займами, составлявшими целую сферу кредитных отношений, в которую включались рабочие промышленных предприятий Юго-Востока страны. Следует сказать, что займы в кассах взаимопомощи и у частных лиц составляли определенную статью дохода в бюджете рабочей семьи, причем структура их зависела от состояния дел в профессиональном союзе. В среднем по Северо-Кавказскому краю займы как средство пополнения рабочего бюджета в 1925 г. структурно распределялись следующим образом: в страхкассах – 1,2 %; у частных лиц – 2,6 %[16]. В годы нэпа весьма распространенной и вызывающей озабоченность профсоюзных работников стала практика жизни рабочей семьи «в кредит», в состоянии постоянной задолженности кредитным рабочим организациям. Проверка касс взаимопомощи
Стр. 178.
по семи крупным предприятиям Ростова-на-Дону и Нахичевани, проведенная в 1925 г., показала, что большинство рабочих смотрели на кассу взаимопомощи «не на организацию товарищеской помощи в несчастных случаях», а как на учреждение, откуда непрерывно можно черпать средства в кредит. Задержка выплаты зарплаты или невыдача аванса резко увеличивали интерес рабочих к кассам взаимопомощи[17]. Рабочие с уровнем зарплаты до 50 руб. традиционно мотивировали свои просьбы о предоставлении кредита насущными потребностями так называемого витального минимума («на харчи», «на прожиток», «на выкуп сапога из залога», «нечего кушать» и т. п.).
Низкое качество пищи, скверная организация и дороговизна питания в этих общественных учреждениях дополнялись удручающим санитарным состоянием столовых промышленных предприятий. Здесь явно царил «остаточный принцип», когда эти пункты общественного питания устраивались «на скорую руку», размещались в изначально неприспособленных помещениях. Поэтому даже самые непритязательные в быту промышленные рабочие поражались «ужасающим состоянием» санитарно-гигиенических условий[18]. Кажется просто сюрреалистичной картина, обнаруженная в 1929 г. во время проведения обследования условий быта шахтеров 1-го Госрудника, где грязная вода из расположенной над рабочей столовой рудниковской бани протекала прямо в котлы для варки борща[19]. Неимоверная теснота помещений заводских столовых, скученность людей, принимающих пищу, антисанитарная обстановка дополнялись практикой одновременного проведения обедов и массовых производственно-политических мероприятий, разного рода «читок», дискуссий. Например, на промышленных предприятиях Таганрога во время обеда практиковалось разъяснение рабочим правил техники безопасности[20].
В период нэпа промышленные рабочие испытывали колоссальные затруднения с элементарными предметами гардероба, особенно заметно это проявилось в первой половине 20-х гг. Рабочие заваливали своими просьбами комиссии по улучшению быта: «прошу выдать верхнюю одежду, т. к. не имею ничего, кроме холодной тужурки».., «брюки, в коих я крайне нуждаюсь»..,
Стр. 179.
«пару чулок»… И что-то все-таки выдавали. Так, в Ростове-на-Дону «особо отличившимся» рабочим бумажной фабрики в 1921 г. раздали 13 пар обуви и десяток папах[21]. Понятно, что люди были рады любой перепавшей по случаю вещи, как дети новогоднему подарку. Главное – получить, а уж затем думать, как ее приспособить, использовать для своих нужд. Помимо реквизируемых вещей у так называемой «буржуазии», рабочие снабжались обувью за счет создаваемых при промышленных предприятиях ремонтных и пошивочных мастерских, в которых сами рабочие или прикрепленные мастера шили и восстанавливали предметы гардероба трудящихся. Эта практика повсеместно было воспринята рабочими с энтузиазмом[22].
Бытовых сюжетов из жизни промышленных рабочих Юго-Востока можно приводить великое множество. Чтобы отчетливее представить их быт, обратимся к характерному примеру жизненных условий 42-х летнего плотника завода «Красный Аксай» (г. Ростов-на-Дону). Его семья состояла из шести человек и проживала в собственном двухкомнатном домике общей площадью 35,56 м2, имела всего одну кровать (дети спали на полу), два стола, пять жестких стульев. Перечень бельевых принадлежностей включал: одну простынь, четыре наволочки и скатерть. Весь гардероб главы семьи сводился к наличию: рабочего костюма, двух рубашек и кальсон. У него отсутствовало даже пальто, несмотря на позднюю осень 1923 г. Дети же были одеты достаточно хорошо. Они имели, кроме домашних, «праздничные» костюмы, пальто и обувь. На зиму семья сумела заготовить только 130 кг капусты. Уголь для отопления зимой отсутствовал. «Грязно, тесно и убого… видимо, жить тяжело, – сделал итоговое заключение представитель профсоюза, проводивший обследование[23].
Однако приводимое выше бытописание повседневных жизненных условий ростовского рабочего, как оказалось, представляет собой не самый худший вариант (скорее, традиционный, судя по источникам) культуры быта промышленных рабочих Юго-Востока. Дело в том, что рабочие, проживавшие в собственных домах или на съемных квартирах, стремились хоть как-то обставлять свои жилища. Совсем иную жизненную картину де-
Стр. 180.
монстрировали условия быта рабочих в казармах. Проведенное в 1924 г. обследование рабочих казарм на участке железной дороги Туапсе-Сочи открывало, действительно, горькую убогость рабочей повседневности и поистине выглядело как живая иллюстрация горьковского пристанища из знаменитой пьесы «На дне». Нэповское социальное дно Юго-Востока состояло из 26 помещений, занятых семейными рабочими и еще 18 жилищ смешанного типа. В обследованных рабочих казармах отсутствовали даже традиционные для таких примитивных жилищ топчаны. Вместо этих, как правило, индивидуальных, деревянных коек из досок на козлах с приподнятым изголовьем здесь стояли только нары. На таких убогих приспособлениях для сна, состоявших из общего плоского деревянного настила, укрепленного на некотором возвышении от пола, своеобразно размещались вповалку по 5-6 рабочих. Столы и стулья в этих ужасающих жилищах считались впрямь музейной редкостью, поэтому в обследованных казармах «едят, на чем спят». После осмотра всех жилых помещений выявилось, что в 36 случаях отсутствовали рукомойники, а, следовательно, элементарные ежедневные гигиенические процедуры осуществлялись рабочими кое-как или просто игнорировались. Дневной свет проникал в обследованные казармы слабо, а ламп освещения не было нигде. По этой причине помещения освещали самодельными коптилками[24]. Эти приспособленные из подручных материалов сосуды с маслянистой горючей жидкостью и примитивным фитилем, действительно, коптили гарью и еще больше подчеркивали страшную бедность рабочего жилища. Увы, такие рабочие казармы в те исторические времена на Юго-Востоке не были каким-то из ряда вон выходящим явлением, скорее они являлись непременным атрибутом нэповской культуры рабочего быта.
Общий уровень развития бытовой культуры рабочих предопределял и весьма низкий уровень расходов на лечебные и санитарно-гигиенические нужды. Отсюда туберкулез, чесотка, малярия, педикулез и прочие инфекционные и паразитарные заболевания, напрямую обусловленные санитарно-гигиеническими факторами, были в рабочей среде чрезвычайно распространен-
Стр. 181.
ным явлением. Рабочие сильно не обременяли себя этим видом финансовых затрат, предпочитая экономить финансовые средства на иные, более важные дела. На гигиенические нужды ростовский рабочий в 1923 г. затрачивал в среднем 1,6 % своего дохода[25]. Это и понятно, поскольку ростовские рабочие, как правило, мылись только на «скорую руку» в домашних условиях и не чаще одного раза в месяц.
В целом, анализ материально-финансовых основ быта и досуга промышленных рабочих Юго-Востока позволяет констатировать, что категория совокупного семейного бюджета рабочей семьи (как в усредненном, так и единичном вариантах) может считаться ключевой в научно-исторической интерпретации такой важнейшей составляющей исторической повседневности промышленных рабочих Юго-Востока в период нэпа, как материально-финансовые основы быта и досуга. При этом исторические картины повседневности помогают явственно раскрыть и общую структуру бюджета рабочей семьи, и соотношение элементов доходной части, и сопоставление компонентов расходной части, и прояснение целесообразности и обусловленности наличия основных и неосновных статей усредненного бюджета рабочего, и объединение расходов в две базовые группы со своим внутренним соотношением статей расходов. Тем самым, мы полагаем и настоящим текстом доказываем целесообразность исторической матрицы совокупного семейного бюджета как частно-исторического метода в отношении изучения истории формирования отдельной социальной группы на примере промышленных рабочих Юго-Востока в период нэпа.
Алгоритм складывания причинно-следственных связей в материально-финансовых основах быта и досуга промышленного рабочего Юго-Востока отчетливо прослеживается через структуру совокупного семейного бюджета. Какие же факторы определяли структуру, прежде всего, расходной части бюджета (и, как следствие, качество жизни) промышленного рабочего? Ряд их отмечен был уже авторами-современниками того исторического периода, проводившими бюджетные обследования. Они четко указывали, в частности, состав семьи рабочих и характер мест-
Стр. 182.
ности. Мы же, опираясь на более широкий круг исторических источников, в том числе архивных, попытаемся систематизировать имевшиеся наработки и дать развернутый факторный анализ, позволяющий представить завершенную историческую картину материально-финансовых основ быта и досуга промышленного рабочего Юго-Востока в период осуществления новой экономической политики.
Материально-финансовый фактор. Изученные нами материалы достаточно веско подтверждают, что уровень получаемых доходов рабочего прямо пропорционально предопределяет вероятностную структуру расходов и, в известной степени, программирует доминирующие черты характера быта и досуга рабочего и его семьи. У наиболее высокооплачиваемой в годы нэпа группы кожевников питание занимает в расходной части семейного бюджета 45 %, одежда – 24,3 %, культурно-бытовые нужды – 7 %. Имевшие минимальный доход, рабочие-текстильщики тратили на удовлетворение соматических потребностей почти все свои доходы – 92,2 % (в том числе 56,8 % на питание), на культурные нужды – 6,1 % (в т. ч. 61,6 %– на отчисления в различные общества)[26].
Тем самым, в сложных экономических условиях осуществления новой экономической политики сложилась своеобразная двоичная оппозиция: чем выше поднимается синусоида, прежде всего заработной платы, а, соответственно, доходов промышленного рабочего Юго-Востока, тем больше в целом синусоидальная амплитуда доходно-расходного цикла совокупного бюджета рабочей семьи. В свою очередь, синусоидальная амплитуда предопределяла структурные трансформации бюджета рабочего, обеспечивая не только знаковую свободу выбора, но и иное качество жизни промышленного рабочего. Скажем, такие профессиональные группы промышленных рабочих, как кожевенники и металлисты тратили относительно меньше на питание и больше средств выделяли на благоустройство жилища, на удовлетворение своих культурных нужд.
Социально-демографический фактор. Анализ привлеченных нами в настоящем исследовании исторических источников
Стр. 183.
отчетливо показывает, что на состояние бюджета рабочего в период нэпа существенное влияние, несомненно, оказывала половозрастная структура социальной группы промышленных рабочих Юго-Востока. При этом одним из важнейших демографических обстоятельств, безусловно, являлось наличие и/или отсутствие детей в рабочей семье (как в полной семье, где проживали оба родителя, так и в неполной семье, где волею некоего жизненного случая имелся лишь один родитель). Эта ювенально-константная тенденция достаточно рельефно прослеживается, например, в органически важных ежемесячных расходах рабочих на собственное питание. Так, у малосемейных рабочих на определенное удовлетворение данной естественной потребности уходило в среднем 49,2 % получаемых доходов. В то же время у многосемейных рабочих обязательные траты на продукты питания составляли уже 67,5 %, имевшихся в их непосредственном распоряжении финансовых средств. Одинокие рабочие (работницы) могли же себе позволить израсходовать на решение собственной продовольственной проблемы только 44 % своего личного бюджета[27].
Заключение брачного союза и проживание в браке для промышленных рабочих Юго-Востока в исторические нэповские времена достаточно тесно коррелировало с расходной частью рабочего бюджета. Причем, эта достаточно наглядная взаимосвязь проявлялась не только в плане возрастания прямых финансовых затрат, но в обязательном изменении соотношения статей расходов, как между отдельными позициями рабочего бюджета, так и на микроэкономическом уровне в рамках одного целостного направления «уничтожения желтого дьявола». Также приходится однозначно констатировать, что в годы нэпа безбрачие напрямую негативно отражалось на материальном благополучии одиноких рабочих (работниц) в исторически изучаемом нами регионе.
Отдельно следует отметить причинно-следственные зависимости, неизбежно возникающие в усредненном совокупном бюджете рабочей молодежи Юго-Востока. Отсутствие должного социального опыта прямо пропорционально сказывалось на самом состоянии бюджета молодых рабочих. В производственно предопределенных социально-экономических условиях получе-
Стр. 184.
ния сравнительно более низких доходов рабочая молодежь постоянно демонстрировала явное неумение предвидеть материально-финансовые перспективы возможного использования даже наличествующих у нее на данный момент денежных средств и сбалансировано планировать расходные статьи своего бюджета.
Тем самым, обработка и анализ имеющихся в нашем распоряжении конкретно-исторических данных о совокупных бюджетах промышленных рабочих Юго-Востока периода нэпа, носящих социально-демографический характер, позволяет утверждать, что половозрастной состав, половое воспроизводство, состояние брачности определенным образом детерминировало доходно-расходный цикл бюджета рабочего. Поэтому демографическая доминанта может быть признана достаточно существенным обстоятельством, без которого невозможно изучение материально-финансовых основ быта и досуга промышленных рабочих во времена нэпа. При этом мы целенаправленно акцентируем внимание на социально-исторических аспектах смежной демографической проблематики, чтобы вычленить исследовательски-необходимые параметры для рассмотрения усредненного совокупного бюджета промышленного рабочего Юго-Востока в годы осуществления новой экономической политики.
Территориально-коммуникационный фактор. На динамику совокупного бюджета промышленного рабочего Южно-российского региона существенное воздействие в исторический период реализации нэпа оказывали территориально-экономические отличия, вполне естественные для такого масштабного и хозяйственно неоднородного экономического субъекта как Юго-Восток страны. По отношению к историческим временам нэпа в нашем случае вполне уместно говорить даже о довольно значительном перечне обстоятельств территориально-коммуникационного характера: различных условиях хозяйствования, степени концентрации производства, отраслевой и внутриотраслевой специфике, районировании самих промышленных предприятий, величине ценовых колебаний (в т. ч. розничных цен), уровне развитости инфраструктуры, критериях профсоюзной активности рабочих, поселенческой и иной размещен-
Стр. 185.
ности населения и др. Все они, безусловно, в той или иной мере влияли в период реализации нэпа на синусоидальность доходов и расходов бюджета промышленных рабочих, поскольку товарный рубль и его реальное наполнение продуктом или услугой, скажем, в Шахтинском округе никак не сопоставимы с Терским округом, так как разнообразные товары и услуги по значительно отличающейся розничной цене могли быть приобретены (оказаны) у большого количества торговых контрагентов конкретными промышленными рабочими, проживающими в названных местах.
Основная заработная плата рабочих на промышленных предприятиях и иные источники доходов в достаточно вариативном соотношении наполняли совокупный бюджет рабочего в Ставрополе, Краснодаре, Ростове-на-Дону и иных городах и районах размещения промышленных предприятий. При этом в каждом территориально обозначенном случае совокупный бюджет рабочего отличался и по своей фактической величине, и по соизмеримо составляющим его базовым и частным статьям. Соответственно существенно трансформировалась и расходная часть усредненного бюджета рабочего, как в плане основных, так и мелких расходов. Это можно детально проследить, например, при рассмотрении расходов по так называемой второй группе реализации потребностей промышленных рабочих. Например, в Ростове-на-Дону и Краснодаре на испытываемые культурные нужды промышленными рабочими неизменно затрачивалось в середине 20-х годов ХХ века в среднем 3,1 % и 3,6 %,[28] имевшихся в их непосредственном распоряжении финансовых средств.
Однако на расходную часть бюджета рабочих заметное влияние оказывали не только само наличие культурных учреждений, но их традиционная территориальная распределенность и безусловная концентрация данных учреждений преимущественно в индустриальных центрах. Поэтому вовсе не случайно в Шахтинском округе, где поселения располагались на довольно значительном удалении от учреждений культуры, рабочие в 1925 г. тратили на культурные нужды в среднем 1,6 % своего бюджета[29].
Таким образом, при исследовании генерации промышленных рабочих мы учитывали многостороннее влияние материально-
Стр. 186.
финансовых обстоятельств в организации их быта и досуга также через многогранную призму территориально-коммуникационных отличий, позволяющих в большей мере приблизиться к объекту исторического анализа, показать его внутреннюю противоречивость и подверженность воздействию сложного набора обстоятельств. Только так, с нашей точки зрения, можно диагностировать социальную динамику в развитии особой социальной группы промышленных рабочих и практически пошагово проследить процесс выкристаллизовывания типичных черт промышленного рабочего Юго-Востока в период реализации новой экономической политики.
Социально-бытовой фактор. На само качество повседневной жизни, на его понимание промышленными рабочими и их готовность организовывать свое пространство культуры и быта с помощью зарабатываемых материально-финансовых средств влияли вполне определенные социокультурные приоритеты рабочих Юго-Востока, сложившиеся как в более ранний исторический период, так и сформировавшиеся непосредственно в годы нэпа. Для каждого конкретного рабочего было важно именно для себя внутренне определиться с бытовой почвой своего жизненного существования, сориентироваться на какую-то модель проживания просто в городе, или же в индустриальном центре как своеобразной бытовой среде. И здесь у промышленного рабочего Юго-Востока в годы нэпа неизменно наличествовал выбор из четырех примерно равнозначных ипостасей: «чисто городской житель», «городской житель с сохранившимися связями в деревне», «сельский житель с основной работой в городе», «сельский житель с (временной или постоянной) подработкой в городе». Сделать какой-либо определенный выбор для каждого конкретного рабочего в тот экономически неустойчивый период было довольно сложно. Кто-то выбирал практически сразу и жил с ощущением твердой жизненной почвы под ногами, несмотря ни на какие бы то ни было перипетии своей судьбы. Для кого-то поиск социально-бытовой почвы в годы нэпа шел напряженно и постоянно. Тем не менее, основная дилемма заключалась для промышленного рабочего исключительно в бытовой дихотомии: городской ли я житель по
Стр. 187.
внутреннему самоопределению, или же я – сельский житель?! Поэтому часть городских домохозяйств рабочих в период нэпа заметно обособилась и замкнулась исключительно в пределах города, несмотря на известную психологическую тягу как бы уже настоящего рабочего к земле. По мере нарастания экономического подъема в годы нэпа материальная связь с деревней все более и более утрачивалась, в отличие от дореволюционного периода. Однако мощность социокультурных деревенских корней оказывалась настолько сильна, что в условиях нескольких периодических кризисов нэпа часть промышленных рабочих неизбежно в той или иной степени и форме возвращались в деревню. Отсюда та внутренняя противоречивость и неготовность к налаживанию своего быта и досуга промышленными рабочими Юго-Востока. Одно дело, если он обрел собственно рабочую устойчивость и ни при каких жизненных обстоятельствах не собирался покидать город и свое пристанище в нем. Другое же дело, если он постоянно жил с мыслью о возможном частичном или полном возврате в деревню. Отсюда и складывался доходно-расходный цикл бюджета рабочего. Например, зачем же приобретать мебель, если предстоит возвращаться в сохранившийся на малой родине деревенский дом?! Или же, если есть возможность вернуться к родителям или иным деревенским родственникам, зачем иметь постоянное собственное жилище в городе?! Соответственно каждый рабочий сохранял те или иные привычки, приобретал те или иные умения и навыки, какие ему были нужны для избранного или же избираемого стиля жизни. Так он формировал осознанно или неосознанно свой внутренний мир, бытовую среду своего проживания, опираясь на наличествующий у него материально-финансовый фундамент.
Безусловно, необходимо отметить ту просто колоссальнейшую работу профсоюзных, советских и партийных органов, деятельность рабочей прессы по скорейшему преодолению неграмотности в рабочей среде. Эти социальные институты в исторические нэповские времена приложили немало усилий для того, чтобы промышленные рабочие смогли все же превозмочь известную косность своих привычек, сложившихся как в более ранний исторический период, так и сформировавшихся непосредствен-
Стр. 188.
но в годы нэпа. Отдельный трагикомический сюжет представляет собой отсутствие у большинства промышленных рабочих элементарных навыков бытовой культуры, скажем, пользования централизованными водоснабжением и канализацией. Все имевшиеся бытовые недостатки и социокультурная неготовность уже как бы рабочего человека к постоянному проживанию в городских условиях неизменно отражались на бюджете рабочего, его предрасположенности к затратам и приобретению, к повседневному пользованию предлагаемым, увы, пока не широким набором бытовых услуг, зарабатыванию средств на организацию семейного или же холостяцкого бытового пространства и на повышение своего культурного уровня.
Тем самым, социально-бытовой вектор мирожизненных устремлений промышленного рабочего Юго-Востока в исторический период осуществления новой экономической политики неизменно оказывался одним из существенных условий формирования совокупного бюджета промышленного рабочего на всех его социально-бытовых стадиях: при выборе направления профессиональной деятельности, при определении основных источников получения финансовых средств и поиске дополнительных возможностей пополнения своего бюджета, планировании затрат на организацию личного быта и досуга. Исторически сложившаяся поливариантность в выборе стиля жизни не просто формировала образ мыслей и программировала отношение к материально-финансовой стороне рабочего быта, но неизбежного заставляла промышленного рабочего действовать во вполне определенном направлении, намечать границы своего исторически повседневного бытового поля, которое он был готов возделывать в соответствии со своими представлениями о материальном достатке, целесообразности в бытовой устроенности, семейном благополучии, отдыхе после трудовых будней и удовлетворении культурных потребностей.
Материально-бытовые проблемы настолько сильно занимали умы и сердца промышленных рабочих, что, как отмечают исторические источники, постепенно выработалось опосредованное отношение рабочих к производственным, политиче-
Стр. 189.
ским и иным мероприятиям правящей партии и советской власти. Причем, данная зависимость практически не ослабевает на всем протяжении 20-х годов, и это позволяет нам говорить о кросс-коэффициентном отношении промышленных рабочих Юго-Востока к власти. Его отчетливо фиксирует региональная периодическая печать того времени. «Лень, вялость, отлынивание от работы, малая выработка», основная причина которых «необеспеченность насущных нужд рабочего» бросается в глаза корреспонденту, посетившему целый ряд промышленных предприятий г. Краснодара[30]. Эта мысль прослеживается в документах местных партийных организаций. Так, в 1922 г. бюро Темерницкого райкома РКП(б) г. Ростова-на-Дону констатировало: «Настроение рабочих зависит от материального быта»[31]. В 1929 г. огромное влияние бытовых условий на отношение к социалистическому соревнованию, к выполнению производственных заданий отмечается среди горнорабочих Шахтинского округа[32]. Материально-бытовая предопределенность политической активности промышленных рабочих документируется по всему региону. Например, аналогичная тенденция зафиксирована и на Кубани: свое отношение к советской власти рабочие выражали в зависимости от экономического благосостояния и, «поскольку последнее во многих случаях представляется не в особенно привлекательном виде, [они] склонны выражать недовольство, однако не переходящее форм пассивности»[33]. Однако, как и в отношении жилищно-коммунальной сферы, социальный протест рабочих все же был достаточно инертен и ориентирован, прежде всего, на администрацию промышленных предприятий, но никак не на властные институты.
Таким образом, генерация социальной группы промышленных рабочих Юго-Востока в период осуществления новой экономической политики протекала в сложных, противоречивых условиях, когда материально-финансовые предпосылки являлись доминирующими. Мы бы даже сказали жестче, речь не идет об экономическом детерминизме реверсивного порядка, здесь за материально-финансовой составляющей больше проступают витальные мотивы, соматические потребности, ментальность само-
Стр. 190.
сохранения, которые стали определяющими в социальном процессе групповой консолидации промышленных рабочих. Однако выстроить логически выверенные социальные параметры этого процесса, очевидно, нельзя, скорее можно говорить о точках социального роста. Именно данными обстоятельствами вызвано наше обращение к факторному анализу. При этом правящая партия не обладала тем влиянием и значением в рабочей среде, о котором было принято писать в советской историографии. Данный сюжет настолько фрагментарен по определению, что сама рабочая среда его регистрирует довольно редко. И только вливание в состав социальной группы промышленных рабочих значительных масс крестьянства изменило ситуацию, но это сюжет другого исследования.
[1] Работа была написана автором еще в конце 2006 года в гораздо более пространном варианте на основе собранных материалов и обсуждений со своими учениками и как исходный концепт для последующей исследовательской работы, но в силу разных причин опубликована только в 2013 году в сокращенной редакции. Для удобства чтения статьи ссылки даются постраничные, но при издании в сборнике они помещены в конце текста под общей нумерацией по мере упоминания.
[2] Питание гор. Ростова и Нахичевани на Дону // Статистика Юго-Восточного Края. 1921. № 1-2. С.40.
[3] ГАРО, ф. 3720, оп. 1, д. 4, л. 17, 34, 59.
[4] Бюджет транспортников Юго-Востока // Наш труд. 1923. №4. С.12.
[5] Бюджеты рабочих. Обследование 1925 г. Ростов н/Д., 1926. С. 15.
[6] Бюджеты рабочих. Обследование 1925 г. С. 10.
[7] Бюджет рабочей молодёжи // Молодой рабочий. 1925. № 58. С.1.
[8] Амих. Вношу поправку // Молодой рабочий. 1926. № 6. С. 3.
[9] Где надо урезать, где нужно прибавить // Рабочая газета. 1924. № 30. С. 4.
[10] Молодёжь на руднике (Шахтинский округ) // Молодой рабочий. 1925. № 2. С. 5
[11] труд в промышленности края // Северо-Кавказский край. 1926. № 11. С. 17.
[12] Бутова. Как живут работницы-шахтерки // Труженица Северного Кавказа. 1925. № 6-7. С. 18; У работниц Ленмастерских // Труженица Северного Кавказа. 1925. № 4-5. С. 25.
[13] ЦДНИРО, ф. 21, оп. 1, д. 1а, л. 6.
[14] Систематически, постоянно, упорно // Молодой рабочий. 1925. № 1. С. 3.
[15] РГАСПИ, ф. 65, оп. 1, д. 85, л. 160.
[16] Бюджеты рабочих. Обследование 1925 г. С. 11.
[17] РГАСПИ, ф. 17, оп. 16, д. 945, л. 100.
[18] ГАРО, ф. Р-97, оп. 1, д. 291, л. 179, 182, 185.
[19] ШФ ГАРО, ф. Р-158, оп. 1, д. 59, л. 60-61.
[20] ТФ ГАРО, ф. Р-16, оп. 1, д. 144, л. 34.
[21] ГАРО, ф. Р-3713, оп. 1, д. 80, л. 39-47.
[22] ГАРО, ф. Р-97, оп. 1, д. 228, л. 14; ТФ ГАРО, ф. Р-16, оп. 1, д. 219, л. 15.
[23] ГАРО, ф. Р-3713, оп. 1, д. 517, л. 49.
[24] Харенко Е. Как живет ремонтный рабочий // Трудовой путь. 1924. № 000. С. 2.
[25] Павлов С. Бюджет ростовского рабочего-металлиста // Наш труд. 1923. № 51-52.
[26] Бюджеты рабочих. Обследование 1925 г. С.40.
[27] Бюджеты рабочих. Обследование 1925 г. С. 42.
[28] Бюджеты рабочих. Обследование 1925 г. С. 43.
[29] Бюджеты рабочих. Обследование 1925 г. С. 43.
[30] Ф. Заметки (из жизни и печати) // Красное знамя. 1921. № 000. С. 3.
[31] ЦДНИРО, ф. 18, оп. 1., д. 9, л. 1 об.
[32] ЦДНИРО, ф. 3647, оп. 1, д. 1, л. 12-13.
[33] ЦДНИКК, ф. 8, оп. 1, д. 25, л. 2.
