Муниципальное общеобразовательное учреждение «Кувакинская гимназия»
Алатырского района Чувашской Республики.
Исследовательская
работа по литературе
на тему:
«Символические образы
в произведениях и Ч. Диккенса».
Содержание.
1. Введение
2. Глава 1. Образ смерти на страницах произведений
Диккенса и Достоевского.
3. Глава 2. Образ ребёнка в романе Диккенса «Домби и
сын».
4. Глава 3. «Дожди и слёзы» - образы – символ
Диккенса и Достоевского.
5. Глава 4. Образ рук в творчестве Диккенса и
Достоевского.
6. Глава 5. Образы «кротких» в романах Диккенса
и Достоевского.
7. Заключение
8. Список использованной литературы
Введение
Символ (от греч. symbolon) – условный знак. В Древней Греции так называли половины разрезанной пополам палочки, которые помогали их обладателям узнать друг друга в далёком месте.
Не так ли и мы, погружаясь в мир литературы, по характерным знакам (символам) узнаём своих любимых писателей, их эстетические, нравственные идеалы и, соотнося с ними свои мысли и чувства, формируем собственные вкусы и пристрастия?
Символ, помогая более яркому раскрытию образного содержания произведения, обогащает наше воображение. Развивает ассоциативное мышление, которое, как ни странно, порой помогает постичь противоречивость и сложность «фантастической2 реальности глубже. Чем выверенная точность логических умозаключений.
Научиться понимать эти условные знаки – символы – значит научиться разговаривать с и , и , и … И, разделив с ними «беседы блаженнейший зной», приблизиться к тем вечным истинам, что открывают тайны добра и зла, жизни и смерти.
Но символ в художественной литературе не только и не столько источник эмоциональных, субъективных ощущений, сколько знак, определяющий характер времени. «Именно «простые» символы образуют символическое ядро культуры, - замечал , - и именно насыщенность ими позволяет судить об ориентации культуры в целом». Нам известно много таких «простых» символов в русской литературе. Дорога, река – символы пути, судьбы человека, общества; метель, ветер – бесконечные тупики, испытания, а порой и очищающая сила; свеча, звезда, рука, камень… Ряд этих символов бесконечен, разгадывать их – упоительное наслаждение. Но ещё интереснее проследить, как эти символы в зависимости от времени, о пристрастий художников, их создавших, меняют свой облик, свой характер. Они живые, жизнью своей наполняют русскую литературу, обогащая не только лексические, стилистические её пласты, но в первую очередь насыщают духовным содержанием отечественную словесность.
Век девятнадцатый… Англия и Россия… Разные культуры, разные традиции, разные нравы… Но есть у них и общее: ослепительная красота и величие господствуют здесь неразрывно с нищетой, голодом и развратом. Блеск и роскошь Лондона и Петербурга не могут скрыть уничижающую бедность: «грязные кварталы, где ночью толпятся тысячами публичные женщины; где в одно и в то же время и сборища и приюты; жутко входить в эту толпу. Тут и старухи, тут и красавицы, перед которыми останавливаешься в изумлении. Всё это, не умещаясь на тротуарах, толпится на улицах, тесно, густо. Всё это ждёт добычи и бросается с бесстыдным цинизмом на первого встречного. Тут и блестящие дорогие одежды, и почти лохмотья, и резкое различие лет, - всё вместе… Тут и матери, которые приводят на промысел своих малолетних дочерей, лет по двенадцати… Но когда проходит ночь и начинается день, то же мрачный и гордый дух снова царственно проносится над исполинским городом. Он не тревожится тем, что было ночью, не тревожится и тем. Что видит кругом себя и днём. Ваал (бог бури, грома и молний, дождя) царит и даже не требует покорности, потому что в ней убеждён. Вера его в себя безгранична; он презрительно и спокойно, чтоб только отвязаться, подаёт организованную милостыню. Он не прячет от себя диких. Подозрительных и тревожных явлений жизни. Бедность. Страдания, ропот и отупление массы его не тревожат нисколько». Нет, это не Сенная, не петербургские «грязные кварталы». Таковы впечатления после первого посещения Лондона. Но как это похоже на Сенную! «Было около девяти часов, когда он проходил по Сенной… около харчевни в нижних этажах, на грязных и вонючих дворах домов Сенной площади, а наиболее у распивочных, толпилось много разного и всякого сорта промышленников и лохмотников»,- пишет . Та же нищета, тот же разврат, то же равнодушие. Как же человеку, столкнувшемуся с чудовищной жестокостью и безразличием мира, сохранить достоинство, не стать частью отупевшей массы?! Что может спасти от безумия и разврата? Эти вопросы волновали многих писателей, но мне особенно интересны тягостные раздумья Ч. Диккенса и .
Исследуя творчество писателей, я задалась целью максимально раскрыть роль символических образов в их произведениях, а, используя приём параллельного чтения, увидеть близость христианских символов в романах и рассказах Ф. Достоевского и Ч. Диккенса. Для выполнения данной цели мною были поставлены следующие задачи:
- отметить традиции романтизма и реализма в произведениях Ч. Диккенса и Ф. Достоевского;
- выявить характерные особенности символических картин и образов у Диккенса и Достоевского;
-определить роль символических образов в постижении идейно - тематического содержания произведений Ф. Достоевского и Ч. Диккенса.
Глава 1.
Образ смерти на страницах произведений Диккенса и Достоевского.
Чарльз Диккенс и Фёдор Достоевский начинают свой творческий путь как романтики. Правда, Достоевский уйдёт с «тропы романтизма», однако его английский собрат по перу не изменит романтическим «привязанностям» даже в своих поздних произведениях. «Диккенс – это не только крупнейший реалист девятнадцатого века, это и величайший романтик, неисправимый утопист», - отмечает . Его романтизм – высокое утверждение нравственного идеала. Нелли, Флоренс Домби, Эмми Доррит воплощают идеал автора.
Традиции реализма и романтизма в произведениях Диккенса неразрывно связаны.
Один из ранних романов, где миру жестокой реальности противопоставлен мир вымышленной идиллии, - «Лавка древностей». Это поистине поединок Добра и Зла. Но среди традиционных проблем романов подобной тематики у Диккенса в «Лавке древностей» тема, быть может, шокирующая современного читателя, - тема смерти. Ведь смерть ребёнка здесь не только и не столько печальный, трагический исход, - она, как это ни странно звучит сегодня. Пробуждает людей к добру и указывает истинную цель их жизни. Наверное, потому финал романа, где раскрыта такая высокая христианская идея, не кажется читателю тоскливым, болезненно грустным. Смерть ребёнка, как ни парадоксально, оказывает благотворное, очищающее и возвышающее воздействие на окружающих: «Когда смерть поражает юные, невинные существа, и освобождённые души покидают земную оболочку, множество подвигов любви и милосердия возникает из мёртвого праха»,- читаем мы у Ч. Диккенса. Смерть непорочного ребёнка сплотила людей, раньше совершенно безразличных друг к другу. Они осознали, что их проблемы сиюминутны и главная ценность каждого человека – жизнь, причём жизнь во имя других людей
Как изменяется представление о полусумасшедшем старике – картёжнике, долгое время безмятежно прожившем на содержании своей маленькой внучки, после смерти Нели: «И с тех пор каждый день он ждал её, ждал у могилы. Кто знает, какие картины вставали перед ним в этой тихой, сумрачной старой церкви!... ему слышался знакомый голос, чудилась знакомая фигура, вот платье и волосы, весело развевающиеся на ветру». Оказывается только Нелли была смыслом его существования, единственной ценностью! Не карты, что затмили всю его жизнь, а смерть ребёнка, которую он так и не смог пережить, открыла измученному горем старику смысл его бытия.
Но ведь и читателю тоже дана возможность постичь правду и очищающую силу смерти. Смерть Нелли «научает» не только примириться с жестокой реальностью жизни, которая как будто больше невозможна, но и увидеть в этой жизни ту простую и вечную правду, что даёт силы преодолеть горе. «Её страдания тоже умерли, а из низ родилось счастье, озаряющее сейчас эти прекрасные, безмятежно спокойные черты», - пишет Диккенс. Такое осмысление смерти мо -
жет быть только у истинного христианина. Смерть – не только конец, но и начало жизни. Причём не потусторонней, а здешней – на земле, среди живых, которые стали лучше, прикоснулись к страданию, пройдя испытание добром. Идея смерти ярче всего выражена в «Лавке древностей». Несмотря на то, что читатели просили автора (когда издавался роман главами) «не убивать» Нелли, именно смерть героини уводит нас от иллюзорно – сказочного финала, приближая к жестокой действительности. Хотя трудно не заметить, насколько романтичен финал «Лавки древностей», смерти детей не упрощают жизнь, а, скорее, усложняют её, поскольку каждый раз становятся важным этапом в процессе духовного становления героя.
Такое откровение Диккенса поразило Достоевского. Недаром, работая над «Униженными и оскорблёнными», он настаивает на существовании людей типа Нелли. Достоевский называет героиню своего романа так же, как и Диккенс, - Нелли. Однако характеры персонажей романов очень различны. В русской героине более запечатлелась горькая правда действительности. Перед читателем предстаёт ребёнок, чья жизнь – унижение и страдание. Девочка видит вокруг не милосердие и добро, а лишь нищету, голод и порок; она сознаёт несправедливость собственной судьбы. Не находя в себе сил смириться с жуткой реальностью, убивающей и духовно, и физически, Нелли ожесточается против мира – против всех людей.
Гораздо легче представить гордую и самолюбивую Нелли Достоевского в действительной жизни, нежели всёпрощающую, тихую Нелли Диккенса.
Но отчего же оба писателя так жестоки к своим «исстрадавшимся девочкам»? Обе умирают… Предчувствие смерти смиряет бунтующую натуру героини Достоевского: «И странно: чем более одолевала её болезнь, тем легче, тем ласковее, тем открытее к нам становилась Нелли». Она будто ощутила прикосновение ангела, умиротворяющее и убаюкивающее.
Смерть героини «Униженных и оскобленных» явила…чудо: пробудила к жизни не только окружающих её людей, но и возвысила душу самой девочки, попытавшейся простить всех и полюбить мир с его вечными законами обновления:
Но если все ручьи о чуде вновь запели,
Но если перезвон и золото капели –
Не ослепительная ложь,
А трепетный призыв, сладчайшее «воскресни»,
Великое «цвети», - тогда ты в этой песне,
Ты в этом блеске, ты живёшь!..
В. Набоков
Как это по – диккенcовски!
Глава 2
Образ ребёнка в романе Диккенса «Домби и сын».
Ничто так красноречиво не свидетельствует об эволюции искусства Диккенса, как новое изображение ребёнка в «Домби и сыне». В этом романе особенно привлекает внимание не столько главная героиня – Флоренс, сколько её брат – Поль.
Поль Домби – глубоко несчастный ребёнок, лишённый тепла домашнего очага и родительской опеки. Может быть, только Флоренс, не ощутившая любви отца, но познавшая материнскую нежность, понимает, как важны ребёнку тепло и ласка. Осознавая, насколько тяжело Полю, она пытается подарить ему любовь. Но, безусловно, пятилетнему мальчику недостаточно сестринской заботы. А дитя, обделённое родительской любви, не чувствует себя ребёнком. Именно это и происходит с Полем: он не взрослеет, а медленно стареет. Описывая жизнь Поля, Диккенс часто употребляет эпитеты: «старческое выражение лица», «старый». Чем старше становится Поль, тем больше подобных эпитетов появляется на страницах романа.
Старость порой ассоциируется с одиночеством. Действительно, Поль очень одинок, хотя вокруг него беспрерывный круговорот жизни. Усилить тему трагической обречённости Поля Диккенсу помогают образы – символы: холодный мрачный дом, в окна которого никогда не проникает солнечный луч; шорох в пустых коридорах; пронизывающий холод лестницы, ведущей в никуда.
Замкнутое пространство жуткого дома, ледяное сердце и злой разум отца, отвратительные лица, подобострастно улыбающиеся властолюбивому мистеру Домби, подавляют волю Поля. Остаётся единственный выбор – стать «продуктом» мелочного общество, истинным сыном своего отца.
Но герой находит в себе силы уединиться в мире своих грёз и независимо от всех продолжать духовное взросление. И, несмотря на то, что этот путь сулит одиночество, только следуя ему( этому пути) можно сохранить достоинство.
Но разве не Флоренс, не её любовь, забота помогли брату в духовном становлении? Именно благодаря ей Поль не превратился в «Домби – младшего», холодного и расчётливого эгоиста, о котором так мечтал его отец. Как важно, что даже и к мистеру Домби мальчик не испытывает отвращения! Он искренне тоскует о погибшей душе своего отца, не способной испытывать тёплых чувств.
Поль рано осознаёт трагедию мистера Домби: деньги слишком властны над ним. «Деньги могут сделать что угодно», - говорит мистер Домби. Да, деньги могут очень много, даже убить человека. Ведь в действительности они убивают этого властолюбца. «Придёт час, и человек, как нельзя более уверенный в своей проницательности и прозорливости, человек, который похваляется своим презрением к другим людям и доказывает свою правоту, ссылаясь на нажитое
золото и серебро, усердный поклонник мудрого правила «каждый за себя, а Бог за всех» (ну разве это не высокая мудрость считать, что всевышний на небесах покровительствует корысти и эгоизму!), придёт час, и человек этот узнает, что вся его мудрость – безумие идиота по сравнению с чистым и простым сердцем!» - боль и горькая, особенная, диккенсовская ирония звучат в этих словах писателя, но как они справедливы!
Человек, не умеющий ни дарить любовь, ни заботиться о других людях, мёртв… духовно. Он всех и всё использует как средство для достижения своих корыстных целей. Страшно представить, что даже сын становится средством обогащения и возвеличения мистера Домби.
Появление такого реалистически точного образа хищника – коммерсанта объясняется, конечно, и социальными причинами. Англия сороковых годов девятнадцатого века. Обострение классового антагонизма. Существующая система общественных отношений диктует безусловную власть таких торговых королей Сити, каким является Домби.
Но почему так настойчиво реплика Домби – старшего о всемогуществе денег уводит меня с берегов Темзы к берегам Невы? Здесь обитает его русский «литературный брат», - господин Лужин, герой романа Достоевского. И несмотря на то, что формула его жизни «всё на свете на личном интересе основано» также рождена сложными социальными конфликтами России пятидесятых – шестидесятых годов, автор русского романа скорее склонен к психологическому исследованию причин духовного распада героя. Зловещая фигура Лужина не вызывает сочувствия. Автор беспощадно развенчивает опасность лужинской «теории кафтана» и обрекает её на забвение.
У Диккенса мистер Домби порой осознаёт своё одиночество. Он ощущает его, когда видит Флоренс и Поля вместе, видит, как сердца их переполнены любовью…Может быть, это путь к спасению души гордеца Домби? Увы… мгновенное осознание собственной обречённости уступает место ревности к Флоренс.
Он никак не может понять, как маленькая, ненавистная ему девочка притягивает к себе людей. Причём притягивает его сына – единственного, чьего поклонения и восхищения Домби действительно жаждет. Этот неразрешимый и неразрешённый конфликт убеждает читателя, что «Домби и сын» - первый роман Диккенса, лишённый той оптимистической интонации, которая была характерна для него в ранние годы творчества. Мотивы сомнения и смутной печали тревожат, мучат автора и читателя. Новые яркие художественные открытия Диккенса – полнота реалистических образов, глубокий психологический анализ, символические картины, острый социальный юмор – говорят о неудержимом «взрослении» художника; хотя ( и это надо отметить) он верен прежним темам, но приобретают они уже новые оттенки.
Теме смерти Диккенс не изменит никогда. Но если в «Лавке древностей» писатель говорит, что смерть ребёнка – возможность начать новую, праведную жизнь, то в смерти Поля мы
замечаем новое осмысление таинства смерти: в её неумолимой силе открывается нечто величественное…
Поль постигает вечность, разгадав тайну волн, несущих его в бесконечную даль: «…его убаюкивают скольжение лодки по реке… Теперь лодка вышла в море и плавно подвигается вперёд».
Река – один из наиболее ярких образов – символов Диккенса. Не раз повторяющийся на страницах романа поток воды, уносящий с собой всё в беспрерывном течении, не пугает а скорее умиротворяет, примиряет со смертью, и вечность не представляется ни герою, ни читателю как нечто вселяющее страх и ужас перед неизвестностью. Наоборот, приближает к постижению величественного мироздания.
Глава 3
«Дожди и слёзы» - образы – символы Диккенса и Достоевского.
«Дожди и слёзы». Слёзы человеческие и слёзы Божие… Этот образ – символ можно увидеть в любом произведении и Диккенса и Достоевского.
Самые роковые дни в жизни героев – дождливые. Дождь – испытание неба, слёзы же человека – очищение его души. Особенно ярко эта идея отразилась в конце романа «Домби и сын»: гордыня мистера Домби «борется» с проснувшимся чувством любви. За окном не переставая льёт дождь… и вдруг 2в комнату проник луч света, солнечный луч». Герой Диккенса осознал своё одиночество, свою обреченность и грех перед дочерью и многими другими людьми, и этот «солнечный луч» - прощение Бога, прощение раскаявшегося грешника.
Но Диккенс, гуманист и романтик, не только примиряет героя с Богом, но и дарует ему счастье рядом с вновь обретённой дочерью.
Слёзы мистера Домби – слёзы покаяния. «Он поднял глаза, наполненные слезами, к небу и сказал: «О, Боже, прости меня, ибо я очень нуждаюсь в прощении!»
В произведениях Достоевского «дождь» и «слёзы» это тоже, как правило, Божья кара, символ искупления грехов и очищения героя. Но бывает, душа его настолько порочна, что он не выдерживает испытания неба… Воплощением такой идеи является Свидригайлов: «Он лежал словно грезил; мысль сменялась мыслью… «Это под окном, должно быть, какой – нибудь сад, - подумал он, - шумят деревья; как я не люблю шум деревьев ночью, в бурю и в темноту, скверное ощущение!»
Жуткие видения Свидригайлова, изматывающие его, всё – таки не пробуждают к покаянию; он осознаёт свою мерзость, низость и не пытается оправдаться – слишком грешен и порочен. Дождь будто смывает весь внешний блеск, шарм и лоск с прежнего «красавца», обнажив извращённую душу… Бог не прощает Свидригайлова. И разыгравшаяся за окном буря не прощение, а гнев Неба и мука героя, которой он не выдержит.
Глава 4
Образ рук в творчестве Диккенса и Достоевского.
Руки даны мне – протягивать каждому обе,
Не удержать ни одной.
Как интересен образ рук в творчестве Диккенса и Достоевского! Руки, как и глаза, - зеркало души человека. Порой движение руки может поведать о характере отношений гораздо больше, нежели длинные монологи и диалоги.
«Сестра и брат обвили друг друга руками, изолотой свет потоком ворвался в комнату и упал на них, слившихся в объятии», - читаем у Ч. Диккенса. Объятие говорит красноречивее о чувствах брата и сестры, чем признания в вечной любви. Поль даровал сестре любовь к жзни и надежду. Брат и сестра стали единым целым.
В этом предсмертном объятии мы видим нечто святое: золотой свет – символ Божьей любви – напоминает начало романа, когда умирающая мать также обняла дочь, словно передала ей всею свою веру и тепло, которые не только согревали всю жизнь Флоренс, но в этих лучах находили покой все, кого встречала она на своём пути.
Те же смирение и успокоение мы видим в объятии Нелли и Вани в романе «Униженные и оскорблённые»: «Она крепко – крепко обняла меня в последний раз». Сколько здесь благодарности человеку, вселившему в озлобленное сердце веру в людей и жажду жизни! Жизнь человека, познавшего такую благодарность, прожита не зря.
Объятие – соединившиеся души, и достойны глубокого сочувствия те, кто не может соединить руки в святое объятие…
Глава 5
Образы «кротких» в романах Диккенса и Достоевского.
В тысяча восемьдесят пятьдесят седьмом году на свет появляется новое произведение Диккенса – «Крошка Доррит». Большинство читателей, внимание которых особенно привлекают символы: «Министерство Волокиты», корабль, обвешанный полипами, олицетворяющий английское общество, - воспринимают роман исключительно как социальный. Но это произведение не ограничивается изображением общественной панорамы Англии.
В « Крошке Доррит» - глубокие нравственные темы, центральная из них – тема самоотречения, воплощением которой является главная героиня Эми Доррит или, как её называет автор, Крошка Доррит. Жизнь во имя ближнего – смысл её бытия.
Жизнь, полная лишений, и сила смирения сближают Крошку Доррит с многочисленными героинями Достоевского. Тема, раскрытая Диккенсом, станет чуть ли не главной в произведениях русского писателя, и я позволю себе назвать её темой «кротких».
Говоря о Крошке Доррит, невольно вспоминаешь образ Сони Мармеладовой. И действительно, героини очень близки: обе с виду – хрупкие, маленькие, тихие «птички», но а душе их кроется непостижимая сила веры и любви, жажда жизни.
Их самоотверженность порой поражает: Эми должна работать и днём и ночью, чтобы заработать на хорошее вино и вкусный обед отцу – тунеядцу и обеспечить заносчивую сестру и никчёмного повесу - брата. С Соней Мармеладовой судьба более жестока: девушка вынуждена продавать себя на грязных панелях Петербурга, ведь только она может прокормить изголодавшихся детей мачехи.
Однако насколько обе героини духовно чисты и сильны – страшная действительность не сломила их. Что же помогает Крошке Доррит и Соне Мармеладовой не ожесточиться? Несомненно, вера и осознание того, что жизнь многих людей ещё тяжелее и мучительнее. Как часто и в той, и в другой мы видим «ненасытимое сострадание»! Они готовы пожертвовать всем ради человека, нуждающегося в тепле и заботе: Крошка Доррит разделяет финансовый крах Артура Кленнэма, соглашаясь вновь жить в бедности; Соня с нетерпением следует за «раздавленным» Раскольниковым в Сибирь. Счастливы эти героини лишь тогда, когда им удаётся любовью «растопить» ледяное сердце человека.
Крошке Доррит и Соне Мармеладовой очень близка своими душевными порывами Кроткая – героиня одноимённого рассказа Достоевского. Даже внешне она напоминает Соню: «Была она такая тоненькая, белокуренькая; со мной всегда мешковата, как будто конфузилась». Она также кротка и добра; цель её жизни – дарить тепло и любовь.
Вот что говорит Достоевский в авторском предисловии к «Кроткой»:
«Теперь о самом рассказе. Я озаглавил его «фантастическим», тогда как считаю его сам в высшей степени реальным. Но фантастическое тут есть действительно, и именно в самой форме рассказа, что и нахожу нужным пояснить предварительно.
Дело в том, что это не рассказ и не записки. Представьте себе мужа, у которого лежит на столе жена, самоубийца, несколько часов перед тем выбросившаяся из окошка. Он в смятении и ещё не успел собрать своих мыслей. Он ходит по своим комнатам и старается осмыслить случившееся, «собрать свои мысли в точку». Притом это закоренелый ипохондрик, из тех, кто говорят сами с собою. Вот он и говорит сам с собою, рассказывает дело, уясняет себе его. Несмотря на кажущуюся последовательность речи, он несколько раз противоречит себе, и влогике и в чувствах. Он и оправдывает себя, и обвиняет её, и пускается в посторонние разъяснения: тут и грубость мысли и сердца, тут и глубокое чувство. Мало – помалу он действительно уясняет себе дело и собирает «мысли в точку». Ряд вызванных им воспоминаний неотразимо возвышает его ум и сердце. К концу даже тон рассказа изменяется сравнительно с беспорядочным началом его. Истина открывается несчастному довольно ясно и определительно, по крайней мере для него самого».
Но Кроткая не может пробудить мелочного, скупого героя рассказа, который унижает её, отвергает все порывы к сближению. Это вызывает в героине бунт, впоследствии убивающей её.
Однако Достоевский не говорит о самоубийстве Кроткой как о величайшем грехе. Ведь, как ни грустно и ни страшно осознавать, смерть для неё – единственный возможный выход. Не зря писатель включает в повествование важную деталь: Кроткая выбросилась из окна с образом Богоматери в руках… Автор сострадает героине и, может, прощает её…
В отчаянном шаге Кроткой нет поверженности. После смерти жены герой всё-таки оказывается во власти её тепла; он осознаёт, насколько одинок: «Что мне теперь ваши законы? К чему мне ваши обычаи, ваши нравы, ваша жизнь, ваше государство, ваша вера?... «Есть ли в поле жив человек?» - кричит русский богатырь. Кричу и я, не богатырь, и никто не откликается».
Читая Достоевского и Диккенса, ещё раз убеждаешься в справедливости христианского урока: велика сила кротких, умеющих своей любовью, верой спасти падшего человека…
Но этой веры для немногих
Лишь тем доступна благодать,
Кто в искушеньях жизни строгих,
Как вы, умел, любя страдать,
Чужие врачевать недуги
Своим страданием умел,
Кто душу положил за други
И до конца всё претерпел.
Заключение
В своей работе я попыталась раскрыть своеобразие писателей Достоевского и Диккенса как художников, принесших с собою новые формы художественного видения и потому сумевших открыть и увидеть новые стороны человека и его жизни. Моё внимание было сосредоточено на той новой художественной позиции, которая позволила великим писателям расширить горизонт художественного видения, позволила им взглянуть на человека под другим углом художественного зрения.
Продолжая «диалогическую линию» в развитии европейской художественной прозы, Достоевский создал новую жанровую разновидность романа – полифонический роман, новаторские особенности которого прослеживаются в символических образах и картинах, и именно их я старалась осветить в своей работе, используя метод параллельного чтения произведений и Ч. Диккенса.
История каждой индивидуальной «души» дана…у Достоевского и Диккенса не изолированно, а вместе с описанием психологических переживаний многих других индивидуальностей. Ведётся ли повествование у Достоевского и Диккенса от первого лица, в форме исповеди, или от лица рассказчика – автора – сё равно видно, что писатели исходят из предпосылки равноправия одновременно существующих переживающих людей. Их мир – это мир множества объективно существующих и взаимодействующих друг с другом психологией. Всё это подтверждается символическими образами и картинами в произведениях художников слова.
В романах Достоевского и Диккенса многое сходится к диалогу, к диалогическому противостоянию как своему центру. Всё – средство, диалог – цель. Один голос ничего не решает и ничего не разрешает. Два голоса – минимум жизни, минимум бытия. Диалогическое мироощущение пронизывает всё творчество писателей. Произведения Достоевского и Диккенса – это слово о слове, обращённое к слову. Изображаемое слово сходится со словом изображающим на одном уровне и на равных правах.
Размышляя о символических картинах и образах у Достоевского и Диккенса, ещё раз я убедилась, как много они хранят христианской мудрости. Герои этих великих художников «неотступно творят… жизнь» вопреки тем преградам, что расставляет она перед ними, будто испытывая их силу любви к ней, предуготовляя к ещё большим испытаниям.
И постичь это вечное борение на пути к истине помогают образы – символы, символические картины, из которых, в сущности, и сотканы произведения Ф. Достоевского и Ч. Диккенса.
Список использованной литературы
1. « Проблемы поэтики Достоевского». – М., 1979
2. Белик образы Достоевского. – М., 1974.
3.Гениева Чарльза Диккенса. – М., 1990.
4. «Сравнительный анализ художественного текста на уроках литературы».-
Санкт – Петербург 2003г.
