Культура эпохи социальной несправедливости

Культура эпохи социальной несправедливости

Как известно, в научной литературе сейчас существует несколько сот (а может быть и тысяч) дефиниций культуры. Как правило, все они справедливые, но, увы… частичные. Всеобъемлющей и окончательной формулировки сущности культуры не может быть по определению, поскольку культура не является объективно существующим и наблюдаемым феноменом с четко локализуемыми границами, формами и функциями. Культуру невозможно отличить от «некультуры», столь же определенно и доказательно, как живую материю можно отличить от косной, газ от жидкости и т. п. Даже природу уже не удается радикально отделить от культуры, ибо и природа ныне существует в нашем сознании преимущественно в виде тех или иных культурных аллюзий, о чем замечательно написал недавно , не говоря уже об общеизвестных масштабах практического воздействия культуры на природу. Точно так же граница между социальным поведением животных и человеческой культурой по мере углубления наших знаний о животных становится все более и более условной.

Таким образом, культура – это всего лишь слово, понятие, которое мы умозрительно используем для обозначения некоторого класса явлений, и до сих пор спорим о том, какой набор явлений и с какой акцентуацией этим словом определяется. В принципе можно выделить три основные группы значений. Первая: культура как некая локализованная отрасль социального бытия людей и прежде всего – сфера их досуга (развлекательного, познавательного, эстетического). Такого понимания культуры, как правило, придерживается государственная власть, выделяющая культуру как объект политического управления. Другое понимание: культура как выражение качества социального бытия людей. Это понимание развивается преимущественно философией, разделяющей «культурное» как высококачественное и «некультурное» как низкокачественное. Третье понимание: культура (точнее культуры во множественном чи­с­ле) как определенный аспект социального бытия людей, как локальные порядки жизненного устроения конкретных исторических сообществ. Этой позиции придерживаются социальные и гуманитарные науки. При этом социальные науки делают акцент на порядке в его организационно-структурном смысле, а гуманитарные – на символических манифестациях этого порядка в разных образных формах, посредством которых осуществляется регуляция коллективной человеческой деятельности.

Как представитель социальных наук я понимаю культуру в характерном для этой научной области ракурсе – как локальную модель социальной справедливости, доминирующую в том или ином сообществе в тот или иной период его истории, определяющую нормативный порядок взаимоотношений между людьми и репрезентирующий этот порядок в различных символических формах – лингвистических, религиозных, художественных, законодательных, обыденных и иных.

При этом приходится все время помнить о том, что любая культура существует в достаточно четких пространственно-временных границах и обстоятельствах, которые с большей или меньшей динамикой меняются. И по ходу истории меняются все быстрее и быстрее. А культура в темпах своей изменчивости все время отстает. Ей постоянно приходится подтягиваться, адаптироваться к развивающимся социальным условиям, и именно в этом, с точки зрения эволюционистов, и состоит вся история культуры. Социальное развитие идет вперед и подтягивает за собой культуру как вечно отстающую, как тыл, как обоз, затрудняющий движение вперед. В этом нет ничего зазорного. Локомотив истории должен иметь какие-то тормоза, и эту функцию сдерживающего начала, консервативной модальности истории и выполняет культура.

Но бывают ситуации, когда культура катастрофически не успевает перестроиться и адаптироваться к изменившимся обстоятельствам социальной жизни. Это обычно имеет место в периоды фазового перехода от одного этапа социального развития к иному, более сложному и формирования иной модели социальной справедливости в соответствии с потребностями новой эпохи. Но культура при этом еще не способна отразить новую модель в своей направленности, аксиологии, символике, не успевает переструктурироваться в соответствии с актуальными требованиями текущих социальных процессов. Как представляется, именно это и происходит в наше время, на наших глазах. То, что сейчас принято называть «культурным кризисом современности», это и есть бросающееся в глаза существенное отставание динамики культурного развития от развития социального.

За последние четыре десятилетия в экономически развитых обществах произошел переход от индустриальной стадии развития к постиндустриальной (или информационной), что представляется именно фазовым переходом от одной исторической эпохи к другой. Не буду сейчас касаться таких аспектов этого события, как технологический, научно-техни­ческий и социально-управ­ленческий, но затрону социально-деятель­ност­ный аспект, как наиболее значимый в интересующем нас вопросе.

Культура индустриального общества в своих особенностях была обусловлена в существенной мере ограниченной эффективностью применяемых технологий материального и со­циального производства, что требовало вовле­чения во все виды производственной, управленческой и обслуживающей деятельности максимального числа людей (по возможности всего трудоспособного населения) и соответствующей их социализации. По существу эта была эпоха перехода от экстенсивных форм деятельности (в рамках которых рост обеспечивался механическим увеличением объема привлекаемых ресурсов, в том числе трудовых) к интенсивным (при которых рост обеспечивается непре­рывным совершенствованием технологий/алгоритмов деятельности). Индуст­риальная эпоха – это эпо­ха многотысячных трудовых коллективов, мил­лионных ар­мий, политических партий в десятки мил­лионов членов, электоральной активности подавляющей части взрослого населения и т. п. Эпоха «восстания масс», требовавших социального равноправия. Индустриальная эпоха стремилась к максимальной социализации всех – всеобщей грамотности, всеобщей профессиональной подготовленности, всеобщей вовлеченности в политическое участие, всеобщей службы в армии, т. е. массовизации во всех аспектах социального бытия. Массовое общество породило и свою специфическую модель политического уст­роения – социализм, красная и коричневая формы которого до­рого обошлись человечеству. Социализм – это на самом деле идеальная модель принудительной социальной мобилизации всего населения под классовыми или национальными лозунгами, что оказалось очень востребованным для нужд индустриального этапа развития. Но и либерально-демократическая власть стремилась к такому же тотальному вовлечению всего населения в социально активную деятельность, если не принудительно, то, по крайней мере, посредством экономического стимулирования. Соответственно и наиболее специфичная культурная но­вация, порожденная индустриальной эпохой и появившаяся на ее закате, – это массовая культура.

С наступлением постиндустриальной эпохи ситуация стала меняться. Экономическое и социальное производство во все большей мере стало обеспечиваться информационными технологиями, производительность которых во много раз выше, чем у предшествовавших механических. А это ведет к сокращению числа людей, задействованных в производстве и управлении. То, что раньше делали десятки рабочих, теперь делает автоматизированная система, управляемая одним мастером, то, что раньше делал взвод солдат-при­зывников, теперь делает один сержант-контрактник. В этой связи отпадает необходимость и в принудительной социализации всего населения – его тотальной образованности, профессиональной обученности, военной подготовленности. Задействованной в актуальной, а уж тем более в социально престижной деятельности становится все меньшая часть населения (интеллектуальная, управленческая и производственная элита, «золотой миллиард»). Вопрос о социаль­ной справедливости и социальном равноправии, по крайней мере, на тех основаниях и в тех формах, которые задавались классической (просвещенческой) теорией демократии, ста­новится все более проблематичным. Напротив, современную эпоху можно оп­ределить как эпоху «восстания элит», превращающую социально зна­чи­мую деятельность в сферу самореали­зации сравнительно небольшой и профессионально хорошо подготовленной части населения.

А что делать остальным? Работать в сфере обслуживания и неквалифицированными разнорабочими? Но и эта сфера приложения труда не безгранична. В каких формах и на каких площадках жизнедеятельности миллиарды «лишних людей» смогут проявить себя достойными членами сообщества?

Судя по всему, в культуре. Это не означает, что миллиарды людей займутся профессиональной культурной деятельностью. Но культурные репрезентации станут для них социально и психологически неизмеримо более значимыми, чем прежде, будут занимать больше места и больше времени в их жизни. Характерные примеры таких репрезентаций – молодежные субкультурные группы: хиппи, панки, готы, болельщики «Спартака», музыкальные фанаты. А из этого следует, что проблема равноправия разных культурных идентичностей постепенно выходит на первый план в перечне технологий социального регулирования общественной жизни, что собственно уже наблюдается в практике наиболее развитых обществ последних десятилетий. Начавшийся в наше время бум вокруг культур­ного равноправия различных меньшинств является наглядным подтверждением этого процесса.

Соответствует ли современное состояние культуры решению этих проблем? Боюсь, что нет или, по крайней мере, далеко не в должной степени. Существующая культура продолжает быть нацеленной на решение совершенно иных социальных задач, характерных именно для индустриального общества, и свойственной ему модели социальной справедливости. Отсюда ее, знакомая нам с советских времен тотальность, народность, доступность, духовность, значительная идеологическая определенность и пр., что было характерно не только для СССР, но и для западных демократий в тех или иных формах. Теперь же наступила эпоха, которую с позиций прежней социально-ценностной ориентированности индустриальной культуры можно определить как «эпоху социальной несправедливости», при которой все перечисленные свойства культуры актуально востребуются преимущественно старшим поколением или явными социальными аутсайдерами.

Конечно, в нашей культуре происходят перемены. Пока они преимущественно стихийные и очень нам не нравятся. Это естественно. Новое всегда плохо для тех, кто привык к старому. Но это новое вызвано не злой волей некомпетентных руководителей, а объективным изменением социальной ситуации в обществе – экономическим расслоением, наплывом гастарбайтеров, уходом из жизни многих ведущих представителей прежней культурной элиты, иными идеологическими, этическими и эстетическим запросами тех, кто современную культуру заказывает и за нее платит и пр.

Происходят и более серьезные структурные изменения, не всегда бросающиеся в глаза. Например, элитарная культура фактически уходит из быта, отмирает то, что на уровне повседневности называлось «интеллигентской культурой». Элитарная культура превращается только в культуру профессиональной деятельности и профессионального потребления гуманитарной интеллигенции. Да и сама интеллигенция постепенно перестает быть социальной группой широкого профиля и становится группой узко профессиональной, по преимуществу ограничиваясь квалифицированными работниками гуманитарной сферы – художественной, научной, образовательной. При этом на уровне повседневного быта и самая высокостатусная часть общества уже перешла на нор­мы и формы массовой культуры.

Другое значимое явление – «уход из жизни» традиционной народной художественной культуры и превращение ее в сугубо сценическую имитацию. Вообще традиционная культура, как представляется, в своих художественных формах становится объектом преимущественно туристического интереса, а в нехудожественных – прибежищем социальных аутсайдеров, людей, не выдерживающих конкуренции на социальном рынке и находящих определенную психологическую компенсацию в традиционных этнических формах самовыражения. Но уходя, эта культура злобно огрызается. 11 сентября 2001 г. в Нью-Йорке и недавние взрывы в московском метро – это чисто культурные явления, акции возмездия со стороны традиционной культуры, вытесняемой с исторической площадки нынешней жизни. И дело вовсе не в том, что ислам чем-то хуже или агрессивней других традиционных культур. Сегодня против натиска современности больше всего протестует ислам. Завтра не передовую может выйти русское казачество или православные секты, индуистские секты, синтоистские, протестантские и т. п.

Не пытаясь оправдать все эти события и те, что еще предстоят (а они обязательно предстоят; культурный конфликт только начинается; собственно это и предсказывал Сэмюэл Хантингтон в «Столкновении цивилизаций»), я полагаю, что все это – проявления культурного раскола «эпохи социальной несправедливости». Десятки тысяч лет люди жили в обстоятельствах, когда их коллективной жизнью руководил обычай. Потом на смену обычаю пришел прагматический интерес, и философия Просвещения сформулировала новую иде­ологию новой эпохи. Но вот и интерес стал вытесняться чем-то иным, какой-то новой мотивацией социальной активности, что пока еще не получило внятного обозначения, хотя философия Постмодерна и пыталась это сделать. Возможно, это новое – по­треб­ность в индивидуальном культурном самовыражении и саморепрезентации, которая для многих становится важнее их прагматических интересов. Ближе иных авторов к пониманию этого подошел Зигмунд Бауман в своем «Индивидуализированном обществе». Для человека стало очень значимым отстоять свое право быть Другим. Отсюда и столь показательная для современности борьба за равноправие различных культурных идентичностей. Отсюда и в искусстве оригинальное стало важнее совершенного. И это новое, еще никак не называемое основание социальной активности современных людей стало насаждать какую-то новую социальную справедливость, параметры которой нам до сих пор не ясны.

Я полагаю, что по этому признаку российское общество сейчас можно разделить на две выраженные культурные тенденции.

Одна из них – культурная направленность людей, идентифицирующих себя с нашим прошлым. Эта идентичность идеологически определенна до грани истерики, находится в постоянной борьбе с зарубежными влияниями, с фальсификаторами истории, с любыми иными идентичностями, непрерывно празднует какие-то юбилеи. Для этой культурной идентичности враги – все. Неприятие иного является ее главным лозунгом. Она все еще живет культурными стандартами индустриальной эпохи. Но было бы ошибочным считать ее только субкультурой пенсионеров; далеко не все старшее поколение разделяет эти взгляды. Показательно и то, что та часть молодежи, которую можно отнести к категории социальных аутсайдеров, в основном исповедует именно ее ценности – ценности умиления собственным прошлым и идейной нетерпимости ко всему остальному.

Другая – культурная направленность людей, идентифицирующих себя с нашим будущим. Эта идентичность, наоборот, категорически антиидеологична, индифферентна к славному прошлому, терпима ко всему незнакомому, нестандартному. Она построена на интересе к новому, иному, на стремлении войти с ним во взаимодействие, включить его в наше общее будущее. Она уже психологически готова к явлению инопланетных пришельцев. Ее культурные стандарты еще только формируются, но уже понятно, что в основе их будет лежать неукоснительное право на культурное многообразие. На право быть Другим. Видимо, на этом и будет строиться новая социальная справедливость. Поэтому людям этой культурной идентичности так не нравятся фильмы Никиты Михалкова…