ХРАНИТЕЛИ ЖИЗНИ
Самые разные они, наши ивы. То мощными ракитами встанут вдоль дороги, реки, и стволом (пусть корявым даже, дуплистым), и кроной раскидистой вызывая всегдашнее уважение; то кусточками прутиков разбегутся по влажному лугу, словно копешки забытого сена; то плотною зарослью загородят пути к ручейку. Сколько всяческих ив, сколько названий!
И верба, и ветла, и бредина, и козья ива, и ива корзиночная, и просто речной да озерный тальник — заливаемый талыми водами ивовый куст: белотал, чернотал, синетал, краснотал, желтотал и, наконец, серый и сивый тальник в дополнение ко всей разноцветности.
И названья даны по самым разным приметам.
Ветки-прутья прямые, длинные, гибкие, в узкой блестящей листве — годятся, чтобы плести корзины. Потому и вся ива — «корзиночная». А ломкая да корявая, с крупным листом — на съедение козам.
Ива-бредина — с тонким и прочным лыком, из него плели немудрящие лапти-бродни: не жаль было их измочить и измочалить, «бредя», то есть проделывая «брод» — след на росной траве при дележке покоса. Лапти липовые, берестяные поберегали все-таки: не так просто плести. А ивяные, лыковые — раз-раз и готово. Кто не мог сделать и этого, наипростейшего, над теми подшучивали: он, мол, и лыка не вяжет...
Ветла, говорят, названа по приятности, приветливости всего деревца: и в северных, и в южных местах России жило слово такое — «ветливый», «ветлый», что и значило «приветливый» в нашем сегодняшнем понимании.
Тальники, те — по цвету коры на ветках и по самой древесине. Снять корье — талинка под ним, то чисто белая (белотал), то с синевой (синетал), то желтоватая (желтотал), то ярко - докрасна-розовая (краснотал).
Впрочем, названий такое великое множество, что их уже больше, чем ив, в них, того и гляди, запутаешься. Бредину, к примеру, называют и «козьей ивой», потому что ее любят козы, а ветла — это та же ракита. И слово «ракита» производят от раков (в корнях ракит по реке в самом деле ютятся раки) и от самой брезжит весна, чуть дождик апрельский, сережки те серебристые — что капельки светлых, счастливых слез.
Самые ранние, светлые самые — вербные — обсядут пухавками белыми буро-красные, в сизом весеннем налете, прутики перед самой весной воды. Веками ломали, срезали те прутики, берегли до весны травяной и с ними, как с чем-то святым, первый раз выгоняли в луга скотину: мол, они сохранят и коров, и овец от всякого лиха.
Верили: вербой, цветущей при половодье, хранится и все живое. Вода ведь и есть сама жизнь. Это было издавна известно, и обычай легко укладывался в обычное представление.
И первая радость от ивы, и первый мед. Еще среди голого леса вспухнут сережки бредины и вербы, встопорщатся желтыми ежиками пахучих и сладких цветов, и дерево все — как невиданный пышный букет, пчелами сплошь облепленный, с утра до вечерней зари целым ульем гудящий. А там и мелкие кустики ивовые зажелтеют и загудят — по лугам и по речкам.
Тальники хороши при текучей речной воде. Не представить без них реки. Где хоть малая купочка тальника — оживет сразу берег.
Так и видим реку, «оживленную» ивняком, и говорим, что они, эти кустики, «радуют глаз».
А они между тем, крепко-накрепко в берег вцепившись, держат его, не дают ему рушиться, оползать. Не песок ведь один берега реки бережет, а они — эти малые, дружные, сильные кустики — да сестры их набольшие — ракиты, склоненные над водой.
Вот и встали те многоликие тальники и ракиты от родников самых первых, болот, ручейков — до речек и рек по всем берегам, чтоб хранить наши воды. Чтоб хранить жизнь и рыб, и птиц, и зверей, и самого человека и в радости его, и в беде.
И реки уже называются именем тальников: то безвестная Талица ярославская, то знаменитая Талка ивановская.
Да и Волга, что воду — «влагу», «волглость» - свою сохранила, ивам нашим обязана.
Много грусти, плакучести в ивах, да они и счастливы тоже. Счастье ведь, коли можешь ты жить — и плакать, и радоваться — и хранить на земле нашу добрую жизнь реки. Даже научное название рода Salix происходит от «sal» — «близко» и «lis» — «вода»; получается — «при воде», как ольха — «при береге».
Что красивы ракиты, и говорить не надо. Если б не так, почему бы стояли они тогда среди наших старинных сел, вздымаясь округлыми купами, узколистыми, чуткими к ветру и все же — бесшумными? Почему обставлялись бы ими дороги, пруды, почему бы их так берегли возле рек от низовьев Днепра до источников матушки-Волги?
Когда б не краса всех и всяческих ив, и не было б столько им добрых и ласковых слов.
И все-то деревья лаской людской не обижены, а иве не больше ли всех досталось! Ива — ивушка, ивица, ивинка, ивонька, ивочка, ивка; талинка, талиночка, талица, талка; вербица, вербинка, вербиночка, вербочка, вербонька...
И не чаще ли всех поминалась она в сказаньях и песнях из века в век?
То сошку бросал богатырь за ракитовый куст, то и сам под ракитой лежал бездыханным: видно, к речке полз-добирался, порубленный или подстреленный, чтоб, от жара сгорая, губами коснуться воды...
Много грусти в сказаньях и песнях, старых и не столь уж далеких, и все-то ивы — свидетели тихие бед наших русских, и битв, и кончин.
Может быть, потому так много поникших, плакучих ив.
Да и сейчас ведь поется:
Ивушка зеленая,
Над водой склоненная...
Нет, она и веселая тоже, и ласковая.
Посмотри, как сдвинутся ивы над тихим омутом, как дремлют с водою вместе, холодную, светлую зелень-синь сквозь себя пропуская! И — поймешь нежность ивы, любовь к воде, можно сказать, взаимную.
Иди в луга, в мелколесье близ речки хоть самой-самой зимой. Чуть оттепель — желтой охрой, и яркой зеленью, и теплой живительной красниной побегов встретят разные ивняки. Даже самые малые — те, что « корзиночные ».
Среди зимы и сережки проглянут под лаковыми чешуйками. Чистые-чистые, белые-белые.
