Маслова Зоя, студентка 1 курса, русская филология
Соотношение «своего» и «чужого» в анонимной любовной лирике начала XVIII века
Литература петровского времени открыла русским людям новые горизонты душевного благородства и тонких чувств. Ассамблеи, новые формы быта развивали в молодых людях новое понимание любви не как греховного чувства, а как высокого, нежного переживания, душевной преданности любимой. Впервые на Руси появляются галантные изящные кавалеры, тонко ухаживающие за дамой. До этих пор глубокое понимание любви выражалось в народной песне. Теперь рядом с нею появляется поэтическое изображение высокой любви в стихотворных драмах и в лирике. Молодые дворяне, офицеры, студенты стремятся изъяснить свои нежные чувства стихами. Это связано с усложнением роли личности, которая ищет возможности своей реализации. Вот почему поэзия будет особенно доминировать в это время. Но эти стихи были еще довольно неуклюжи. Их слог был смесью самых разнообразных слов и выражений, отражая общую сумятицу в языке того времени. Но все-таки они открывали новую страницу русской поэзии, уже не придворной, а светской.
Как же в условиях восприятия чужой культуры будет вести себя один из самых сложных текстов лирики – любовной поэзии? Обратимся к одному из анонимных источников любовной поэзии:
Радость моя паче меры, утеха драгая,
Неоцененная краля, лапушка милая
И веселая, приятно где теперь гуляешь?
Стосковалось мое сердце, почто так дерзаешь?
Вспомни, радость прелюбезна, как мы веселились
И приятных разговоров с тобой насладились.
Уже ныне сколько время не зрю мою радость,
Прилети, моя голубка, сердечная сладость!
Если вас сподоблюсь видеть, закричу: "Ах, светик мой,
Ты ли, радость, предо мной? Я раб и слуга твой".
Толи разно развернусь, прижав поцелую,
Подарю драгую перстнем, кинусь, размилую.
Виват, радость! Виват, сердце! Виват, дорогая!
Неоцененная краля, бралиант, дорогая.
Уж в последнее воспеваю: "Прощай, мой любезный свет!"
Этим речь мою кончаю, желаю вам много лет!
Первое знакомство с анонимными любовными песнями начала XVIII века заставляет считать их малохудожественными. Но это не совсем так. Авторы их не могут, во-первых, совместить разнородные традиции (свои и чужие). Вот почему в обращении к женщине можно встретить разночтения (вы, ты). Кроме того сразу же обнаружилось, что силлабическое стихотворство менее всего соотносимо с любовной темой. Будучи заимствовано из Польши, оно мало соответствовало природе русской речи, тяготеющей к тонике. И, наконец, речевая норма, основанная на преимуществе церковнословянизмов, не соответствовала новой теме. Все это уже ставило проблему реформации стиха, сделать которую в одночасье было, конечно, невозможно.
Творцы таких песен интуитивно стремились искать пути организации текста. Это выражалось в использовании новой лексики ( виват, бриллиант ). Наилучшая реализация нового направления – это изменение отношений между мужчиной и женщиной. Это их максимальное приближение друг к другу (прикосновение рук, находятся близко друг к другу, танцуют). И отсюда как следствие, с одной стороны, потеря стыдливости и нравственных качеств средневековой женщины, а с другой, становление любовной лирики.
И все это требовало новых форм реализации. И тогда писателю на помощь приходит «чужая» культура. Относясь к «чужому» как к помощи со стороны, он еще не понимает, как этим пользоваться. Поэтому появляются трудности. Одной из них является употребление местоимений ТЫ и ВЫ. В семантике местоимения ТЫ в русской культуре содержится: с одной стороны, максимальное приближение к себе, а с другой, пренебрежительность. А местоимение ВЫ выступает как знак уважения. В европейской культурной традиции обращение на ВЫ к женщине связано с другой семантикой: максимальным отстранением от нее как от небожительницы. Отсюда такое явление, как коленопреклоненность. Писатель пытается осмыслить культуру, но еще не может определить и совместить все эти семантические оттенки до конца, отсюда его метания. Пытаясь воспеть красивое, применяет «виват», но в то же время сохраняет свое «лапушка». Находит новые выражения «краля», но в то же время «лапушка». Это связано с характером ученичества, когда, осваивая чужой опыт, надо было хотя бы на время оставить свой.
Проходя через все трудности европеизации, писатель не может забыть про русские традиции. У истоков русской лирики, конечно, стоит фольклор, но даже «такой смиренный демократ времени», как сын астраханского священника Василий Кириллович Тредиаковский отказывает поэту в фольклорной традиции. «Даром, что слог ее не красный от неискусства слагающих…».
Так, находясь как будто на берегу реки, с тяжелыми мешками (фольклор) стоит наш писатель. Он знает, что на другой стороне есть что-то нужное и важное, но не может отправиться туда, потому что у него «тяжелые мешки», и поэтому он принимает решение оставить их. Так и повел себя писатель того времени. Что побудило его бросить эти «мешки с фольклором»? Писатель считает себя аристократом, элитой, он должен зацепиться за что-то новое.
Николай Александрович Бердяев применительно к культуре высказал замечание относительно существования двух начал – аристократического и демократического: «В культуре есть начало аристократическое и начало демократическое. Без начала аристократического, без подбора качеств высота и совершенство никогда не были бы достигнуты. Но вместе с тем культура распространяется вширь, к ней приобщаются все новые социальные слои. Это процесс неизбежный и справедливый». Случилось так, что в русской литературе на первых парах развивается начало аристократическое, где литературный текст пытается набрать определенную высоту и совершенство, которые оказались не так-то просто усвояемым в сложном контексте русской поэзии. Без понимания таких тонкостей, без анализа таких казалось бы, на первый взгляд, нелепых и неуклюжих стремлений, нам видимо не понять будущее поэтическое совершенство, какими были и поэзия русских романтиков, и любовная лирика Державина, и, конечно же, творения .
Поэтому на первых порах все было очень сложно. Писатель – ученик и ему очень тяжело отказаться от «своего» – фольклорной традиции, но постепенно он привыкнет к новому, перераспределит все и, возможно, вернется за тем, что когда-то оставил. Но это произойдет не сразу. Иногда «свое» отбрасывалось во имя «чужого». А потом «чужое» перерабатывалось и, в конечном итоге, поэзия приобретала новые формы, когда это «чужое» воспринималось практически, как свое. Пред нами предстает удивительное сочетание «своего» и «чужого».
