А. Перлов
Культурология и междисциплинарность в базовых представлениях профессиональных сообществ
В 2007 г. в РГГУ начал осуществляться проект, получивший название «междисциплинарный курс для аспирантов». В его рамках каждую гуманитарную дисциплину (историю, литературоведение, фольклористику и т. д.) на двух занятиях представляет признанный «мэтр» из числа преподавателей университета; слушателями являются аспиранты всех гуманитарных факультетов РГГУ. Я имел возможность посещать большую часть лекций при первом «прогоне» курса и наблюдать за реакцией слушателей на настойчиво предлагавшуюся им «междисциплинарность». Кроме того, мне довелось ознакомиться с самой разнообразной аспирантской отчетностью (анкеты, выступления на круглых столах, аттестационные эссе), требовавшейся в рамках курса. Весь этот массив в целом оказался очень любопытным материалом, давшим возможность выявить и типологизировать установки, имплицитно присутствующие у молодых гуманитариев по поводу перспектив и опасностей междисциплинарного взаимодействия.
Экспликация этих установок, как кажется, может представлять особенный интерес именно для культурологов. Во-первых, проблематика удавшегося или малоперспективного синтеза «старых» гуманитарных дисциплин играла и продолжает играть важную роль в конституировании культурологии. Разложить свои не всегда отрефлектированные представления по этому поводу на составляющие может быть полезным для студентов и аспирантов-культурологов. Таким образом, они окажутся способны четче осознать свои собственные позиции в области организации и методологии исследования. Во-вторых, возникает впечатление, что именно предзнание и предощущение того, какими могут и должны быть междисциплинарные взаимодействия, существенно влияет на формирование мнения о культурологии у представителей других гуманитарных дисциплин. Реконструировать основы этого мнения может быть полезно для культурологов, которым все еще приходится отстаивать «законность» возникновения и полезность своей дисциплины как в самом общем смысле, так и в частных и конкретных случаях.
«Базовые» представления гуманитариев о междисциплинарном взаимодействии
Объем статьи не позволяет развернуто показать, как за разными высказываниями аспирантов[1] обнаруживаются схожие методологические установки. Минуя стадию демонстрации, я хотел бы сразу перейти к итоговой картине, к логической схеме, позволяющей расположить в границах единого поля разнообразные способы думать о направлениях и эффективности взаимодействия гуманитарных дисциплин.
1. Обращение одной дисциплины к другой «за помощью»
1.1. Первые, самые распространенные и наиболее естественные ожидания аспирантов, связанные с «междисциплинарностью», ассоциируются с образом «наук», которые располагаются на единой карте гуманитарного знания, как страны на политической карте мира. У государств могут быть или не быть общие границы, спорные, или совместно используемые территории, импорт и экспорт, порой одно поглощает другое или раскалывается на несколько самостоятельных, – но во всех случаях речь идет о том, что удобно назвать «взаимодействием на плоскости». В пределах этого образа «плоскости с границами» находится, например, самое базовое понимание междисциплинарности. Это использование предметного знания одной науки для нужд другой (допустим, политической истории России XIX века для пушкинистики как части литературоведения). В принципе тем же является и использование методов одной науки для нужд другой. Например, математическая статистика или контент-анализ применимы в самых разных гуманитарных дисциплинах. Возможны и более сложные примеры: допустим, литературоведческое по происхождению нарратологическое знание о компоновке текста, о влиянии его формы на содержание, оказалось очень полезным для историков. Наконец, существование вспомогательных и пограничных дисциплин – исторической психологии, истории идей, экономической социологии, социологии труда и т. д. – вовсе не оспаривает, но продолжает образ дисциплинарного суверенитета. «Границы» должны быть, а их мирные или воинственные колебания – такое же (не)нормальное состояние, как и полная неподвижность.
1.2. Принципиально более сложен образ, который можно назвать «объемным». Как правило, он связан с тем уровнем методологической просвещенности, когда гуманитарий хорошо осознает идею «поворотов»[2]. Примеров можно привести множество: лингвистический, когнитивистский, визуальный, антропологический повороты оказали свое влияние почти на все гуманитарные дисциплины[3]. Модель «поворотов» решительно отличается от модели «взаимопомощи дисциплин». Прежде всего, ей предшествует совсем иная топография. Это уже не плоскостная карта гуманитарного знания с четкими ‑ а кое-где спорными ‑ границами между предметными областями. Скорее, это некий висящий в пространстве многогранник – единый предмет всех гуманитарных и социальных дисциплин. Как лучше называть этот предмет – культура, история, язык, творческий дух, психическая деятельность, или, допустим, власть, либо социальные отношения, -- может быть сюжетом отдельного спора[4], но это не особенно важно. Вертя этот многогранник перед своим мысленным взором и выбирая, сквозь какую грань (лингвистическую, психологическую, потестологическую и т. д.) на него на этот раз посмотреть, исследователь выбирает преимущества конкретной гуманитарной дисциплины или методологической установки. С этим связано и второе принципиальное отличие «поворотной» модели дисциплинарного взаимодействия от «плоскостной». Последняя предполагает, что дисциплины не обязательно должны взаимодействовать друг с другом и выстраиваться в какие-то цепочки и иерархии. Например, для историка существует возможность выбрать такие далекие от пограничья предметные и методологические регионы, где ему позволительно быть «историком и только историком». Представление о принципиальном единстве предмета гуманитарного знания и о пользе «поворотов» подразумевает совсем другое. Предполагается, что историк, не склонный и не способный к междисциплинарности, профессионально более ограничен, чем его обучаемый коллега, чьи интерпретационные возможности существенно богаче. С этим ходом мысли хорошо согласуются теоретические рассуждения о том, что специализация и дисциплинарная организация была преходящей и, скорее всего, уже заканчивающейся, фазой истории гуманитарного знания[5].
Таким образом, даже гуманитарии, более или менее одинаково относящиеся к междисциплинарности в оценочном отношении, могут при этом исходить из ее понимания либо как взаимодействия суверенных гуманитарных дисциплин «на плоскости», либо как инструментализации разных дисциплинарных точек зрения «в континууме». Однако даже эти существенные различия характеризуют лишь первую из установок, из измерений, задающих пространство представлений гуманитария о междисциплинарности – установку на дисциплинарную взаимопомощь.
2. Империализм: установка на экспансию собственной дисциплины на все гуманитарное знание
2. Вторую «координату» (пусть даже неотрефлектированного) определения гуманитарием своей позиции в пространстве междисциплинарного взаимодействия можно охарактеризовать не столько как «взаимопомощь» или даже «инструментализацию», а как «империализм». По-видимому, желание прибегнуть к поддержке или методам иных дисциплин подчиняется иной логике, нежели желание навязать им свою помощь, модель и, в конечном счете, утвердить верховенство собственной дисциплины. У «империализма» есть смысл выделить две стороны, предметную и методологическую.
2.1. Проявления предметного «империализма» легко опознаются, и, в конечном счете, сводятся к формуле «все есть …». «Все есть текст». «Все есть культура». «Все есть человеческое поведение» (этим подразумевается, что в основе любых поступков или текстов лежит душа, и знание о ней, т. е. психология – современная или «историческая»). «Все есть власть»: любое действие является или подчинением индивида определенной структуре властных отношений, или сопротивлением им, или значимым игнорированием. Еще более распространенной (и оказывающей влияние на создание гуманитарием собственной траектории в поле междисциплинарного взаимодействия и ее рефлексии) оказывается смягченная версия «предметного империализма»: любимая предметная область есть не «все», но наиболее существенное. Законы смены экономических формаций или цивилизационного развития или психической деятельности определяют самое важное в пространстве гуманитарного знания. Конечно, какие-то колоритные детали могут находиться и в области «надстройки», возможно даже обратное ее влияние на «базис». Однако принципиален тот факт, что модель междисциплинарного взаимодействия оказывается изначально иерархизированной и рассчитанной на то, что определенные подходы и способы зрения окажутся более привилегированными, чем другие.
2.2. «Методологический империализм» можно рассматривать как дополнение и продолжение «предметного». Например, мы могли думать что «все» определяется законами экономического развития. Вполне вероятно, что даже избавившись от экономического детерминизма, мы не поставим под вопрос само существование всеопределяющих законов[6]. Точно так же понимание того, что «все есть текст» совсем не означает отрицания, например, нетекстуальных источников или событий, – однако некоторые вполне естественные презумпции работы с текстом автоматически могут быть перенесены на иные предметные области. Как и в случае «предметного империализма» речь не обязательно идет о том, чтобы захватить все пространство. Например, семиотик не будет отрицать того, что помимо бананов-символов есть еще и просто бананы; то, что «все есть знак», не означает, что «все есть только знак и больше ничего». Однако довольно легко представить себе исследование, где использование семиотики будет уже избыточным, где любое знание, добытое исторически, феноменологически, или другим путем, будет вынуждено рядиться в одежды семиотической системы и доводить ее до состояния безукоризненной полноты[7].
Для полноты описания факторов, влияющих на ощущение гуманитарием своих «междисциплинарных координат», следует добавить, что и на «оси империализма» можно находиться в достаточно разных точках. Презумпция «все есть язык» может быть использована и для того, чтобы защититься от адептов установки «все человеческое поведение есть результат сознательной душевной и интеллектуальной деятельности», и для того, чтобы попытаться наконец открыть им глаза и научить их работать как надо. Кроме того, многие гуманитарии-практики выбирают своей стратегией сопротивление излишней теории, особенно раздражающей именно в форме «империализмов». Провозглашается методологическая наивность: «я – конкретный историк», «я – социолог-прикладник» и т. п. Зачастую сложные и изощренные, но конкретные и понятные методические правила служат заслоном от методологической рефлексии, помогая спрятаться от вопроса «почему мои правила именно таковы». Нередко в этом желании добиться для своих занятий определенной предметной и методологической автономии (культурология – это восхваление красоты, духовности и добра; история – изучение (деталей) прошлого, а не теоретические умствования исследователей о самих себе) проявляется не только и не столько интеллектуальная лень, не столько неспособность услышать чужие аргументы, сколько сопротивление империалистическим позывам своей и других гуманитарных дисциплин. Эту возможность также следует учитывать при попытках реконструкции причин возникновения тех или иных точек зрения гуманитариев по вопросам, связанным с междисциплинарностью.
Надежды на дисциплинарный синтез и гетерогенность сообщества культурологов
Многообразие исходных презумпций, которых придерживаются гуманитарии в вопросе междисциплинарного взаимодействия, естественным образом влияет на их отношение к культурологии.
В первую очередь это связано с тем, что на российской «карте гуманитарного знания» 1990-х годов культурология была вынуждена отыскивать себе место именно как «синтетическая» дисциплина. Ее предметная область описывалась (или воспринималась) как совокупность предметных областей других гуманитарных наук: филологии, истории, искусствоведения, философии, социологии, антропологии и других. Чтобы утвердить право на существование, культурология формулировала свое уникальное методологическое предложение: она обещала теоретический синтез. Этот синтез должен был быть всеобъемлющим: предполагалось, что он будет включать и достижения западной гуманитарной мысли, и прерванную большевизмом российскую исследовательскую традицию, а для тех, кто не хотел расставаться с марксизмом – и сам марксизм, по возможности избавленный от «догматизма». Само собой, этот синтез должен был быть междисциплинарным (наиболее радикальные варианты ставили под вопрос и само понятие «дисциплины» ‑ как внутри существующего представления о «научности», так и вместе с «научностью»).
В этой статье я не хотел бы углубляться в вопрос, в какой мере культурология должна считаться отрицанием, продолжением или «превращением» и «снятием» советского марксистского гуманитарного знания. Однако нельзя не отметить несколько факторов, существенных для сюжета «культурология и надежда на синтез гуманитарных дисциплин». Во-первых, с советских времен существует представление о том, что возможна или необходима такая дисциплина, которая давала бы студентам и школьникам обобщающее знание о социальной жизни. Эта презумпция целесообразности универсального общество - или человеко-ведения часто сопровождается другими, лучше или хуже осознаваемыми. В частности, подразумевается, что высшим этажом такого гуманитарного и социального знания должно быть знание о законах или закономерностях. Кроме того, подобное синтетическое знание вольно или невольно несет колоссальную идеологическую нагрузку. Преподаватели не могут закрывать глаза на то, что предлагаемые ими услуги и позиции так или иначе соответствуют интересам различных политических сил. Во-вторых, действительно существенно то, что бывшие теоретики и, в особенности, преподаватели исторического материализма (т. е. люди, привыкшие думать категориями единства исторического, экономического или культурного процесса) нашли себе работу прежде всего преподавателями культурологии. Наконец, имеет большое значение, что запрос на существование единого, с большой идеологической нагрузкой, образовательного гуманитарного предмета совсем не ушел в прошлое вместе с советской властью. Главным фактором этого запроса является, по моему мнению, решительное омассовление высшего образования; оно стало охватывать не % населения, а больше половины. Соответственно, восходящая к Гумбольдту модель «образования посредством науки», ориентированная на конкурентность и мотивированность будущей социальной элиты, стала технологически неэффективной. Неэффективной также оказалась дисциплинарная специализация образования, связанная с идеей «индустриальной добычи» научного знания. Научные компетенции кажутся ненужными будущим туроператорам, библиотекарям и домохозяйкам, от которых хотя и понадобится исполнение некоторых интеллектуальных операций, но, скорее всего, рутинных, а не оригинальных. КПД такого преподавания, адресованного едва ли десятой части студентов, несомненно, снижается: от падения среднего уровня страдают и более сильные и мотивированные студенты. В этих условиях возникает соблазн заменить преподавание отдельных (часто противоречащих друг другу) гуманитарно-научных дисциплин развернутым синтетическим гуманитарным ликбезом. Так же естественно и искушение использовать этот единый предмет для трансляции правильной идеологической позиции (неважно, державной, националистической или либеральной). Эта тенденция видеть в вузовском и послевузовском образовании в первую очередь не интеллектуальную, а социальную практику, сейчас очень заметна. «Life-long learning» скрывает и делает более приемлемой безработицу, в университетах происходит адаптация иммигрантов и их детей к жизни в выбранной ими стране и т. д. [8] Как мне кажется, и на Западе, и в России, для решения понимаемых таким образом социальных задач традиционная модель дисциплинарного преподавания, действительно будет проигрывать другой модели. Приоритетом последней оказывается развитие личности и ее социально-коммуникативных компетенций, сочетающееся с простительным пренебрежением смыслами научности и дисциплинарности.
Таким образом, существует довольно много оснований для того, чтобы культурология ощущала бы себя неким синтезом гуманитарного знания,. Вместе с тем надо понимать, что в исторической ситуации 1990-х годов за этим синтезом скрывалось множество мотиваций, что имело важные последствия. Возникшее профессиональное сообщество российских культурологов было чрезвычайно гетерогенным. В самых общих чертах, под одним и тем же названием оказались объединены люди, которые:
1) намеревались рассказывать (читателям, студентам, школьникам) о «прекрасном» – допустим, о храмах и о Бетховене;
2) планировали искать универсальные закономерности – или в области предмета (формационные, цивилизационные) или в области метода познания (прежде всего, семиотические);
3) собирались развивать способности критического мышления, понимая под этим как исследовательские (методологическую рефлексию), так и гражданские компетенции.
Совмещение этих представлений о том, чем должна заниматься культурология, проблематично даже в теории. Однако еще важнее, что оно не является необходимым для большинства представителей каждого из этих направлений[9]. Для них такое сосуществование с представителями других установок -- обстоятельство вынужденное, продиктованное прежде всего институциональной историей возникновения культурологии в учебном плане и штатном расписании. Часто это сосуществование даже не становится предметом специальной рефлексии. Мне, однако, представляется, что тем, кто называет себя культурологами, не следует ни игнорировать эту гетерогенность, ни стремиться отыскать в ней единственно возможную иерархию приоритетных и прикладных задач. Пожалуй, важнее осознать мотивы собственного появления и пребывания в этом сообществе – будь то интерес к прекрасному, духовному или просто интересному, знание первозаконов или солидарность с представлением о критике как о высшей форме научной / интеллектуальной / экзистенциальной / социальной деятельности. Столь же важно помнить о «ложных друзьях переводчика»: о том, что даже внутри профессионального сообщества под словами «междисциплинарное взаимодействие», «синтез» или «культурология» на данный момент могут подразумеваться совершенно разные вещи,.
Следует ли удовлетвориться констатацией гетерогенности нынешнего сообщества российских культурологов, или все-таки стоит поискать перспективы какого-то возможного синтеза? С одной стороны, основания для такого синтеза, способного объединить и представителей разных культурологических интересов, и выходцев из различных гуманитарных дисциплин, кажется, лежат на поверхности. Субъективность гуманитарных исследований и преподавания следует рассматривать не только в качестве проблемы, но и в качестве ресурса, что решительным образом отличает положение социальных и гуманитарных дисциплин от ситуации в естественных и точных науках. Специфически субъективный характер гуманитарного знания проявляется не только в отношении «гуманитарий – предмет», но и в отношении «гуманитарий – (профессиональные и непрофессиональные) адресаты его высказывания». От любого гуманитария хотелось бы ожидать более ответственного отношения к собственной субъективности и ее проблематизации. Повышенное внимание к этой области вместе с признанием неизбежности и необходимости диалога между разными точками зрения и интересами уместно в любых гуманитарных исследованиях. Как кажется, это могло бы стать объединяющим основанием для гуманитарного дискурса, как внутри культурологии, так и в гуманитарном и социальном знании в целом. Заметим, что тематика субъективности достаточно успешно охватывает и большинство ассоциируемых с культурологией смыслов: «восприятия прекрасного», «идеологического воспитания», «критической ответственности». В то же время очевидно, что предпочтение именно этого подхода также является в первую очередь (авторским) предпочтением. Оно предполагает и то, что предмет гуманитарного знания видится как единый (вышеописанная «объемная» модель), и то, что функции культурологии могут быть ближе к развитию определенных (и прежде всего саморефлективных) навыков мышления, чем к трансляции (оценки) конкретного предметного содержания или к сообщению универсальных объяснительных схем.
С другой стороны, теоретическая возможность единого субстрата проблематизации субъективности совсем не означает, что она практически осуществима или даже желательна. Что лучше: искать единство гуманитарного знания и продолжать разными способами педалировать идею (предметного, методологического, междисциплинарного и т. д.) синтеза или оставить ее в покое, признать гетерогенность дисциплины и профессионального сообщества, и продолжать «возделывать свой сад»? Едва ли стоит искать универсальный ответ-предписание на этот вопрос. Решение таких проблем остается на усмотрение каждого (вынужденного отвечать на вопросы слушателей и беседовать с коллегами) преподавателя или исследователя. В этой статье я пытался лишь наметить аппарат для описания базовых установок, которые помогают осознать собственную точку зрения по данным вопросам и позиции других. Мне хотелось бы, чтобы этот аппарат, предназначенный для экспликации не всегда проговариваемых, но подразумеваемых установок, можно было развивать дальше. Его следует сделать более логически строгим, эмпирически дифференцированным, более пригодным для прояснения гуманитариями их собственных методологических позиций внутри сложно устроенного поля их занятий и их взаимодействия. К дальнейшим усилиям в этом направлении мне и хотелось бы призвать коллег.
[1] Есть смысл подчеркнуть, что «аспиранты» в данной статье – «вежливый» способ обозначения носителей «базовых» / «наивных» представлений о междисциплинарности в целом. Частично впечатления аспирантов могут воспроизводить близкие им высказывания преподавателей-лекторов курса. Аналогично наивный ход мысли можно обнаружить и в высказываниях «взрослых» специалистов-гуманитариев: например, на II культурологическом конгрессе в ноябре 2008 г. в Санкт-Петербурге (II Российский культурологический конгресс. Сборник тезисов. СПб., 2008) или на круглом столе «Знание о культуре: современная ситуация в России», состоявшемся 04.03.2008 г. в ИГИТИ ГУ-ВШЭ (см., например, рецензию в НЛО http://**/nlo/2008/92/st36.html, или начало стенограммы: http://www. *****/data/476/671/1235/Kruglyi_stol_IGITI_dlya_portala_ch1.pdf).
[2] Как «определенного сдвига в теории и практике познания, выражающегося в изменении ракурса рассмотрения объекта, определения предметной области, самопонимания познающего субъекта» (Зверева познавательных «поворотов» второй половины ХХ века в современных российских исследованиях культуры // Выбор метода и изучение культуры в России 1990-х годов. М., 2001. С. 11).
[3] Следует иметь в виду и те случаи, когда такое влияние не обязательно называется «поворотом». Это подходит, например, к распространению в гуманитарном знании структурализма или к экспансии культурологического способа (допустим, «новый историзм») видеть предмет и процедуру исследования. Общую характеристику «поворотов» как явления в гуманитарном знании второй половины ХХ века см., например: Bachmann-Medick D. Cultural Turns. Neuorientierungen in den Kulturwissenschaften. Reinbek bei Hamburg: Rowohlt-Taschenbuch-Verl., 2009.
[4] См. об этом ниже, об «империализмах», С.
[5] Аргументы по этому поводу могут довольно сильно различаться. Одни авторы подчеркивают, что по характеру исходного материала и интеллектуальных процедур гуманитарное знание принципиально отличается от естественных и точных наук. Другие стремятся показать, что на сегодня гуманитарное знание подталкивается обществом к спрессовыванию в нечто единое ‑- обучение ориентации в мире, выработке идентичности, идеологии и навыков лояльного, критического, комфортного или и вовсе счастливого мышления. Эти прогнозы можно дополнить, указав на разные функции точных наук и гуманитарного знания (в самом общем приближении – как подразумевающие установление истины / консенсуса vs. «мирное» воспроизводство общественных разногласий) и на его отличную от науки генеалогию (восходящую к церкви, идеологии и кристаллизации мировоззрения в рамках воспитания и обучения). За невозможностью углубиться в эти сюжеты достаточно отметить лишь связь между моделью «поворотов» и мыслью о желательности наступления в гуманитарном знании меж - или постдисциплинарной ситуации.
[6] Допустим, эти законы могут быть локализованы в области морали, как бы «карая» человечество кризисом за избыточное усложнение экономических отношений. Такую точку зрения можно было услышать в выступлениях нескольких участников семинара «Глобализация: смена парадигм» на II Гуманитарных чтениях РГГУ 31 марта 2009 г.
[7] В качестве примера можно привести очень достойные работы: «Культура два» З. Паперного или, допустим, статьи Р. Краусс. Речь идет не о слабости высказываемых в этих работах гипотез, а о их неизбежной, и не всегда признаваемой, методологической односторонности.
[8] О проблемах, связанных с омассовлением высшего образования, см. подробнее: Перлов постдисциплинарности в современном гуманитарном образовании: (социальные) вызовы и компромиссы // Дни аспирантуры РГГУ, вып. 3, М.: РГГУ, 2009, С. 19 – 28.
[9] Внутреннее распределение сообщества по этим направлениям различно в разных его «слоях». По материалам, например, II культурологического конгресса заметно, что культурологи, работающие преподавателями в средней и непрофильной высшей школе, целью своей деятельности видят защиту и отстаивание «прекрасного» (и, очень часто, «родного») и / или трансляцию ученикам понятных универсальных схем. Чем ближе к столицам и исследователям, пытающимся учитывать международные стандарты, тем влиятельнее стремление к «критике».
