Лирико-драматическая повесть в лицах

ТАТЬЯНА ЛАРИНА

Лирико-драматическая повесть в лицах

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Майя Львовна Кронина : женщина 55-58 лет ( блондинка с пышными светлыми волосами – стрижкой. Она же в юности - девушка с золотыми косами).

Андрей Игнатьич Кронин : муж Майи Львовны того же возраста ( виски седые; крепкого телосложения).

Арсений Рогов : в молодости студент консерватории, пианист (красив, самоуверен, целеустремлен. Он в зрелости - всё тот же, с чертами самолюбования , насмешливости и иронии по отношению к прошлому, да и к настоящему).

Нина : двоюродная сестра Арсения. Она же – подруга Майи в юности, немного постарше Майи.

ПЕРВАЯ СЦЕНА

Комната, уставленная книжными шкафами (кабинет? гостиная?) Один книжный шкаф заполнен рядами книг, другой – наполовину, третий стоит пустой с раздвинутыми стеклами. Еще один шкаф – типа секретера: с закрыттыми дверцами, с ящиками для бумаг… На полу, на кресле – стопы неразложенных книг. В интерьере есть настенные часы, телефон на журнальном столике. На центральном столе – ваза. На одном из шкафов – кувшин из кавказской керамики. На одной из стен - натюрморт.

Майя Львовна раскладывает книги на полки шкафа. Звучит телефонный звонок. Майя Львовна берет трубку.

МАЙЯ ЛЬВОВНА : Да, Андрей, тружусь. Все книги с веранды понемногу заношу в комнату и раскладываю. Думала, что всё разместится, а вот сейчас начинаю сомневаться. Может, надо было уж сразу покупать четыре, а не три таких шкафа. Поэтому я все же не все книги с этажерок и полок на веранде забираю. Историю и философию оставляю пока там. Переношу художественную литературу. Уже устала. Когда будешь? Еще одна лекция? Надеюсь, перекусил?… Ну, зато институтское кафе держит тебя в форме. Видишь, как ты статен и быстроног. Как олень… Пока... я еще немного повожусь, а вечером ты закончишь.

заносит с веранды большой плоский ящик и начинает его разбирать. Кое-что вынимает и кладет на стол. Достает и большой пакет, перевязанный крест-накрест тесьмой. Развязывает, держа в руках. Пакет выскальзывает из рук, падает на-пол – на ковер. Из пакета вываливаются стопы конвертов, конвертиков – писем, многие из которых сложены треугольниками, как когда-то рассылались в сороковые - во время войны, да еще и в пятидесятые. Они разъезжаются по ковру. Майя Львовна приседает, смотрит на них со страдальческим лицом и как-то обреченно-бессильно садится на ковре.

МАЙЯ ЛЬВОВНА: Господи, как я давно не видела вас, не держала вас в руках, мои дорогие голуби, ласточки, юные мои письма! Годы мои далекие, раны мои сердечные, радости мои быстротечные…(берет в руки один из конвертов, вынимает письмо). Как страшно открыть…оно писалось сорок лет назад, когда весь мир был другим. Он тогда был сладостно-шемящим, пусть и на развалинах войны... (открывает, читает молча, но над сценой звучит голос молодой Майи Львовны с теми трогательными и доверительными интонациями, с которыми когда-то, сорок лет назад, писалось это письмо девочки Майи ).

Дорогой мой, ненаглядный! Сколько лет, сколько зим, то есть сколько дней я не писала тебе. Если бы ты на самом деле получал мои письма – ты бы заждался! Но ты не знаешь об их существовании. А я снова носила в себе это послание, оно жило внутри меня своей сиротской жизнью, потому что у письма тоже должны быть родители. Вот я – его мать, а ты, получив бы его, стал его отцом. И было бы оно – наше дитя. Но у него есть тоько я.

Когда я писала его – я говорила с тобой. Нет, не с тобой, а – тебе. Потому что ты ведь молчал, не зная, не слыша. А они всё шевелятся во мне, мои письма. Они – живые. Я должна их извлекать из сердцевины своей и – записывать. Для чего – не знаю. Но так мне легче жить – когда они написаны.

Когда я встречаю тебя на концерте - не тогда, когда вижу тебя над роялем на сцене, играющим какой-нибудь великолепный этюд и свободно раскланивающимся перед публикой – а тогда, когда ты в консерваторском зале или в фойе, как отдыхающий в антракте слушатель, как и я – тогда я молча кричу: - Арсений, я написала тебе сто писем, но я сама их боюсь, я не знаю как и куда их девать, как отдать их тебе? Да и зачем? С какой целью?

Ты так близок и так далек. Ты так поглощен музыкой. А я тебе себя толком не могу объяснить.

Когда я говорю с тобой, я легко смеюсь. Я играю смех, потому что не знаю, что говорить. Когда ты говоришь со мной – ты всё шутишь: “Майка-зайка, зайка-зазнайка” А у зайки горят уши и стучит сердце, бьет в голову! И почему – точно не знаю. Но хожу на концерты, чтобы встречать тебя и снова переживать твои шутки. Это для тебя так просто. А у меня нет выхода. Только письма. И я складываю их в тайную суму – от родителей, от подруг. И даже от самой себя. Да, знаешь, я иногда пишу тебе стихами, потому что они получаются у меня откровенней и точнее, чем длинные письма. Ты, наверное, мог бы это понять: мне говорили, что ты тоже иногда пишещь стихи. Как это здорово! Ты для меня от этого еще выше и не сравнимей ни с кем… До свидания, Арсений: кто-то пришел, идет по квартире…В конце писем пишут “Обнимаю, целую “, но я не могу на это решиться. И хочу, и не могу. Колдовство всё это, чары – для меня, НЕ ВЕРЯЩЕЙ НИ В ТО, НИ В ДРУГОЕ!

Открывается дверь в комнату и входит Андрей Игнатьич. Удивленно смотрит на сидящую на ковре жену перед рассыпанными письмами.

АНДРЕЙ ИГНАТЬИЧ : Лекция не состоялась. Пришлось отменить: новогодне праздники вступают уже в силу. У студентов, да и у всех – нерабочее настроение. Что за странная поза? И что за отрешенный вид с пустым взглядом? Что ты молчишь? Ты что – не видишь меня, Майя?!

МАЙЯ ЛЬВОВНА : Андрей, разденься, сядь и послушай меня. Если я сейчас не расскажу тебе, то опять всё уйдет в иное бытие, и неизвестно стану ли я когда-нибудь еще открывать тебе эту историю… Пока встало вдруг передо мной прошлое – волна старых писем перенесла меня туда, я хочу это сделать…Садись и слушай.

АНДРЕЙ ИГНАТЬИЧ : Раздеваюсь. Одну минуту. Несколько глотков минералки и я в твоей власти. (Выходит на минуту, заходит со стаканом, пьет и садится в кресло).

МАЙЯ ЛЬВОВНА : Я никогда тебе не рассказывала. Не скрывала, нет. Просто всегда было неуместно. Это чудесный и болезненный кусок моей юности. Мы встретились и сблизились с тобой уже на третьем курсе. Филологический факультет – это прекрасная страна. Страна литературы, литературных персонажей, которые входят в твою жизнь. В стране литературы невозможно быть одинокой. Океан литературы и все плывущие в нем поглотили мои переживания, обиды, беды, печали, уныние. Соль этого океана просолила меня, а ты оказался верным другом в этом океане. На всю жизнь. Но то, что я хочу тебе рассказать происходило, когда я была еще романтичной девочкой и училась в десятом классе. И, конечно же, писала стихи. Уж это ты знаешь. Но стихи тех далеких лет не повторялись, не звучали, не просочились в печать, как поздние…

АНДРЕЙ ИГНАТЬИЧ : Знаю, знаю тебя такой. Ты еще долго оставалась то ли загадочной, то ли скрытной, пусть уже и не девочкой. Я видел в тебе двоих: одну печальную, другую – веселую. Ты была - как шкатулка с двойным дном. Я чувствовал, потом всё сгладилось. Но что это за гора, по-моему стареньких, писем? Где ты их взяла? Ты что-то в них нашла?

МАЙЯ ЛЬВОВНА : А вот я сейчас, чтобы как-то сразу погрузить тебя в свои воспоминания, вытащу один конверт, нет, - лучше треугольное послание и прочту вслух, и тогда ты всё поймешь. Смотри, рука моя дрожит, мне удивительно и страшно: ведь я вытащу кусок своей жизни и разверну его уже почти в другом столетии, о ужас! Андрей, я тащу его с закрытыми глазами!

(Майя Львовна вытаскивает действительно треугольник, действительно с закрытыми глазами, попрежнему сидя на ковре перед горой разъехавшихся писем).

АНДРЕЙ ИГНАТЬИЧ: Ты хотя бы встань с пола. Сядь по-человечески в кресло (он снимает книги с кресла, переносит их на стол.) Сядь (берет Майю Львовну за-руки, помогая подняться) Слушай, какие у тебя холодные руки. Я вижу – ты волнуешься. Да в чем же дело? Что там такое может быть в этом письме старом? Что за тайна? И где они были, эти письма? Я их никогда не видел…

МАЙЯ ЛЬВОВНА : О да, за семью печатями взрослой жизни. (Открывает медленно треугольное письмо, пробегает глазами) Это чудо! Это судьба моя очнулась и вложила мне в руку, быть может, самое главное и лучшее из этих писем. Как это произошло!? Будто кто-то вел мою руку. Теперь ты всё поймешь! Слушай, оно написано сорок лет назад. Слушай не меня нынешнюю, а ту девочку, что писала тогда …

В это время медленно угасает освещение сцены, она погружается в темноту, а над сценой звучит голос Майи Львовны – девочки далеких лет:

Ты чужой точно странник. Я женой тебе быть не стремлюсь.

Мне не снились в мечтах вражьи губы твои, поцелуи.

Любимым тебя называть не могу я

и даже страшусь.

Но только зачем, когда мимо меня ты проходишь,

в груди моей мечется что-то и сводит с ума,

и нога моя, каждая – ужас! – подобна колоде,

и я точно дура стою: так глупа и нема.

А вот в думе далекой я такие веду разговоры,

что, услышав бы, ты ни за что не поверил ушам!

Это значит, что скоро, это значит, что скоро

что-то в мире случится… Мига этого жду, не дыша.

Завеса темноты медленно исчезает, при возобновленном освещении предстает совсем другой интерьер – обстановка другой квартиры тех далеких лет, где девочка Майя держит в руках большой пакет писем (тот самый) и ведет диалог с другой молодой особой, к которой она пришла.

ВТОРАЯ СЦЕНА

Комната с убранством 50--х годов. В интерьере есть пианино, круглый обеденный стол с венскими стульями вокруг. Две юные особы. Одна из них –Майя, другая, чуть постарше, - Нина. Нина сидит у письменного стола. Майя достает из сумки большой пакет.

НИНА : Быстро ты примчалась. Так что ты, Майка, хочешь? Что у тебя за просьба? Ты по телефону закатила такую загадочную преамбулу: что ты просишь меня не только как старшую подругу… Кстати, мы с тобой познакомились три года назад. Ты тогда совсем малявка была. А познакомил нас мой братец Арсений. Тебя кто-то привел на концерт в консерваторию. Между прочим, он вот-вот придет – за нотами. Я брала у него, хотела разобрать одну сонату рахманиновскую…

МАЙЯ : Что ты говоришь?! Тогда скорей меня слушай!

НИНА: Да в чем дело?! Ну, слушаю, слушаю – не только, как подруга, а как ты просишь – как сестра (но двоюродная, Майка!) Арсенчика моего. Что-то чувствую, что Арсений здесь замешан…

МАЙЯ : Нина, вот это всё – письма к нему…(протягивает пакет)

НИНА : Какие письма? Чьи?

МАЙЯ : Мои. (Волнуясь, доверительно, тихо) Я всё время пишу ему письма. Раз в неделю. А иногда каждый день. Давно. Их много. Может, сто. Я не могу их больше молча хранить. Ведь они не только здесь лежат. Всё это у меня вот здесь (показывает на грудь). Они давят меня. Но я не могу их ни выбросить, ни сжечь, ни, конечно, отнести на почту, что вообще глупо, опасно и стыдно.

НИНА: Ничего не понимаю. Ты что – сумасшедшая? Что за письма? О чем? Любовные? Объясни толком.

МАЙЯ: Нина, толком не могу объяснить. Да, я, наверно, влюблена. Но это как-то странно со мной. А, может, это не любовь, а просто – наваждение какое-то. Вот видишь – я стою такая, как есть. И Арсений знает меня такую вот, как и ты. Помнишь, давно мы все вместе в кино ходили на музыкальные фильмы. Арсений всегда быстрее нас мчался домой или к тебе, чтоб к инструменту сесть пока музыка в голове у него звучала. И по слуху проигрывал весь фильм. Нам было весело. Мы расставались, но он не шел у меня из головы – как у него музыка. С этого всё начиналось. И я стала писать ему письма…

НИНА: Он знает?

МАЙЯ: Что ты! Откуда? И когда я пишу ему – я уже не такая, как я вообще, Ниночка! Но Арсений не видит во мне той – той, что письма пишет. Я ему Майка, ну зайка с глупыми ушами, наверно. И вижу, что ничего не изменяется. Иногда мне кажется, что он делает вид, что не понимает моего состояния по отношению к нему. Я должна освободиться от своей ноши, (протягивает пакет Нине) отдай ему это, может случится у нас с ним разговор… когда-нибудь…

НИНА: Майечка, ты же знаешь, что он заканчивает консерваторию, с отличием, между прочим, и уже известно, кажется, что поедет в какую-то сибирскую филармонию. А ты заканчиваешь школу. Вот бы вам и объясниться.

МАЙЯ: Что ты говоришь! Я не могу. Отдай. Скажи ему сама, что хочешь.

Может он прочтет и (иронично) музыку напишет об этих письмах. Хотя бы так. Я знаю, что он сочиняет и стихи, и музыку. Это мне так близко… И письма мои не сгинут совсем и навсегда… Ты сказала, что он скоро придет – отдай. Я убегаю.

НИНА: Май, можно мне прочесть хотя бы одно?

МАЙЯ: Ниночка, они не запечатаны, вытащи любое, но только одно! и положи обратно. Не смейся надо мной. Мне ведь очень тяжело. И тревожно.

Прощай! (Ухолит. Нина заглядывает в пакет, запускает туда руку и вынимает маленький конверт. Садится на диван и читает молча. Но над сценой звучит голос Майи)

Арсений – Arsenicum – As, ты - страшный химический элемент в человеческом воплощении. Ты помнишь менделеевскую таблицу? As - мышьяк. И я отравилась. Я счастлива своим отравлением. Я никогда еще не переживала такого головокружения, остановки сердца и упадения его в пропасть. As! Дай мне противоядие. Перед каждым падением в пропасть я пишу тебе прощальное письмо. Ты знаешь, мне кажется – я живу в восемнадцатом веке, а не в двадцатом. Потому что в двадцатом не пишут таких писем и бросаются не в пропасть, а… (стук в двери, оклик “Нина, можно?” Нина открывает дверь, входит Арсений, Нина поспешно складывает и прячет письмо в пакет).

АРСЕНИЙ: Привет. Что делаешь, сестричка? Разобрала сонату? (Нина качает головой). Ну это для тебя трудно. Пианисты не все справляются. Разбирать-то разбирают, а вот настоящий Рахманинов получается не у многих, а любителю это – как до неба. Грызи уж свою медицину. Буду свободен – вместе со мной разберешь и будешь сама себя слушать в свое удовольствие.

НИНА: Конечно, Арсюша. Ноты я тебе верну. Но у меня к тебе дело.

АРСЕНИЙ: Давай дело, давай ноты, я – мимоходом, тороплюсь. А ты что – одна? Разве родители в субботу работают?

НИНА: Да, работают. Вот, Арсенчик, тебе ноты. А это вот – пакет – для тебя. Это письма. Письма к тебе. (Арсений делает большие глаза). Я ничего тебе не буду объяснять, потому что сама мало понимаю. Я выполняю просьбу особы, тебе знакомой. Особа эта необыкновенная, и что-то очень странное с ней : какая-то странная сила вела ее руку.

АРСЕНИЙ: Кто же эта таинственная незнакомка? Ну и что мне с ними делать, с этими письмами, с этими странностями?

НИНА: Отнесись к ним бережно.

АРСЕНИЙ: Они - что – любовные? Да лучше мне их, Нинка, не брать! Ей-богу мне не до них. Мне сейчас не до любовных писем! Экзамены, отчетный концерт, спать некогда! Это ж надо – чужие письма, да, чужие мне письма! Зачем ты их взяла?!

НИНА: Но они же к тебе, Арсенчик! И знаешь – они не любовные. В них, кажется, что-то сокровенное. неповторимое. Бери! Ты не можешь их не взять. Отнесись к ним по-рыцарски.

АРСЕНИЙ: Ты их читала?

НИНА: Мне было разрешено – одно. Я поступила, как обещала, я слово дала.

АРСЕНИЙ: Ладно, бросай мне в портфель… Ого! (И насмешливо) Да здесь два килограмма сердца! Оно не зальет мне кровавыми слезами мои ноты и блокноты?!…Пока! (Уходит).

ТРЕТЬЯ СЦЕНА

Та же комната в квартире, что и в первой сцене. После рассказа Майи Львовны о далеком прошлом, (представленном во второй сцене), продолжается действие первой сцены.

МАЙЯ ЛЬВОВНА: Ну, вот я тебе всё рассказала. Теперь ты узнал меня такой, какой я была до встречи с тобой. Вот такая девочка была зачарованная. С колотящимся, неудовлетворенным, непонятным сердцем. Под воздействием такого элемента менделеевской таблицы: ARSENICUM. Страдала светлым страданием. И что бы то ни было – видимо, надеялась тоже на что-то светлое.

АНДРЕЙ ИГНАТЬИЧ: Майка, да это же прекрасно. А прекрасно потому, что было всё так серьезно. Я потому и выбрал тебя, что ты была не такой как все. Я видел в тебе – тебя. То, что этот музыкант не увидел. А почему эти письма у тебя? Что было потом? Значит, груз этих писем был тяжел, а ты столько лет молча терпела эту тяжесть? А письма где-то отлеживались.

Мы жизнь прожили, своих детей вырастили, сотни студентов воспитали, на-ноги поставили, а письма лежали… И я о них не знал. Так значит его звали Арсений? Постой, вот и меня молния ударила! Слушай, я сейчас, когда вышел из автобуса, как всегда невольно пробежал глазами по расклеенным рядом с остановкой афишам. И врезалось в память : “Впервые! В нашем городе…лауреат каких-то международных премий и тому подобное… Арсений Рогов. В прграмме, кажется, Рахманинов…Может, это он – arsenicum?! А? (Майя Львовна прижимает руку к груди, к горлу, затем к вискам, откидывается в кресле)

МАЙЯ ЛЬВОВНА: Не может быть! Это он, Андрей! Я не следила все годы за ним – мне это было не нужно, при воспоминании о нем – холодком веяло. Но я слышала - о нем. По радио, телевидению, в газетах встречала, да и ты слышал, но не обращал внимания… Но я старалась думать уже как о постороннем. Да так оно и было. Во мне вызрело другое существо, вернее прежнее существо обросло новой сущностью. Мы ведь все в какой-то степени “матрешки” – одна в другой. Но не каждую такую живую “матрешку” может открыть каждый … Всё, что было, было со мной и не со мной. Пережитое тогда, теперь – как литературный сюжет. Так мы переживаем хорошую книгу: сострадаем, плачем…

АНДРЕЙ ИГНАТЬИЧ: Но почему письма – у тебя?!

МАЙЯ ЛЬВОВНА: Я тогда знала, что Нина вручила ему это мое “сокровище” – в кавычках. Я жила в страхе – что будет?? Позовет меня? Поговорит? Объяснимся? Брошусь ему на шею? Обнимет? Пристыдит? Приласкает милосердием? Что - нибудь! Я ждала. Прошло полгода. Его уже не было в городе. Он уехал работать в филармонию какого-то сибирского города. Нина не говорила. Видимо, он велел ей не сообщать.

АНДРЕЙ ИГНАТЬИЧ : А если бы ты знала, где он?

МАЙЯ ЛЬВОВНА : Я думаю, это ничего бы не изменило в том, что было дальше. Я недоумевала, терпела, ждала чего-то… И вот, спустя еще полгода – я уже в институте училась – Нина звонит мне и говорит: Арсений выслал тебе что-то на главпочту, до востребования. Я мчалась, окрыленная: письмо от Арсения! Какое счастье!

Мне подали толстый пакет. Я почуяла неладное. Раскрыла в сторонке, там же – на почте: мой пакет с моими письмами! Всё, как было! Ни записки, ни письма, ни объяснения. Глухое безмолвие. Читал? Не читал? – не знаю. Ни слова, ни совета, ни утешения. НИ-ЧЕ-ГО. Получай свой бред обратно. Вот это был настоящий удар. Именно оттого, что – ни-че-го. Ни слова. Уж лучше бы сжег, утопил, бросил на помойку. Я ведь бы этого не знала… Прошли годы. Мы с тобой закончили ВУЗ, получили назначение и переехали в этот наш, дорогой теперь нам Кузнецовск…

АНДРЕЙ ИГНАТЬИЧ : Да…Ему бы в Сибири только и жить. НЕ выезжать. Впрочем, настоящие сибиряки - горячие внутри, отзывчивые люди. Они-то знают цену человечьей любви…

МАЙЯ ЛЬВОВНА: У меня выздоровление началось еще в институте. Но письма… Они ведь, как живые существа. Как частички меня. Вот я-то их выбросить не могла. Лежали недвижно, бедные мои не выросшие крольчата, в одном моем закутке.

АНДРЕЙ ИГНАТЬИЧ : Я понял – до появления этих книжных шкафов! Пока не понимаю: к добру или к чему-то недоброму мы их купили, долгожданных! И всегда ли хорошо, что всё тайное ВСЕГДА становится явным!? Ну, рассказывай, расказывай!

МАЙЯ ЛЬВОВНА : Я их ни разу не открывала, как бы и не вспоминала при нашей занятости: лекции, чтения, круг непрерывных занятий, дети, домашние заботы. Но камешек, голыш какой-то на сердце ощущался смутно, но всегда.

Знаешь, Андрей, я сейчас подумала, что я ведь была тогда Татьяной Лариной. Татьяной Лариной другого времени, другой эпохи. Тогда мне это не приходило в голову, слишком далека была пушкинская героиня от собственных обстоятельств и переживаний. Это был тогда еще мной не освоенный образ. А теперь – да, Татьяна Ларина. Спасибо Пушкину. Есть с кем себя соотнести.

АНДРЕЙ ИГНАТЬИЧ: Майя! Завтра же беру билеты на его концерт – постой, постой, - не маши руками. Мы будем обыкновенными слушателями, как все: сидим в зале. Нас там много. Хотим – хлопаем, хотим – свистим. Он же не знает, что ты здесь. А мы послушаем, посмотрим. Мне интересно. А ты не волнуйся. Это всё - pluskquamperfekt.

Я же у тебя рядом, как громоотвод, и вообще твой страж, не болеющий дурацкой ревностью, особенно после всего, что узнал.

(Майя Львовна всё время что-то хочет сказать, поднимает руки, приоткрывает рот…)

Молчи, всё решено.

ЧЕТВЕРТАЯ СЦЕНА

Сцена разделена на две половины. Слышна фортепианная музыка – концовка одной из сонат Рахманинова. Шумные аплодисменты. Концерт окончен. На левую половину сцены, представляющую собой фойе театра из зала выходит публика, обмениваясь впечатлениями. Кто-то говорит, что Рогов один из лучших исполнителей Рахманинова. Среди выходящих Андрей Игнатьич и Майя Львовна. Проходят в дальний угол фойе, стоят в рекреации, между колонн.

Тем временем на правую половину сцены, представляющую пространство за сценой – кулисы, выходит Арсений Рогов. Он худой, сутуловатый, с проседью в поредевших волосах. Держит в руках записку, разворачивает, читает, опускает руку с запиской, молчит, думает, А вот то, что он думает, заключено в стихе, звучащем его голосом над сценой. Интонация насмешливо-ироничная:

Как много было сделано ошибок.

Обид как много на пути

мне нанесенных, либо

мне первым их случалось нанести!

А музыка звучит, мне потакая,

хотя мерещится последняя черта,

где я во всем да и за всех раскаюсь.

Но,

всё ж прекрасно старое вино

и давних лет грехи и суета…

(В это время в рекреации разговаривают Андрей Игнатьич и Майя Львовна.)

АНДРЕЙ ИГНАТЬИЧ: Я знаю каких волнений ты полна – не о Рахманинове. Ты перебираешь подсознательно всю жизнь. Ты сейчас та, быть может, что писала письма эти злополучные и необыкновенные. Но я ведь передал – прости меня – ему записку, чтоб вышел после концерта в правое фойе.

МАЙЯ ЛЬВОВНА: Зачем, Андрей?! Я встречи не хочу, не могу, ты зачем меня предаешь?! Мне уже плохо. Голова разрывается! Я ухожу вниз, в радевалку! Давай номерок…Если ты задержишься, я не буду тебя ждать…Я убедилась – да, да – он! Я ухожу…

И, уходя, она думала так (звучит ее голос над сценой):

Какая пропасть между нами пролегла.

Но память – глыба тверди.

Ее не сдвинешь – как скала

она над пропастью – до смерти.

Томится дух мой в памяти моей.

Но как настойчивы судьба моя и воля.

Слепое счастье тех несчастных дней

испытывает суть мою до боли.

Мой “Арго” вновь ждет знака моего.

Но вспять не поплыву: там – всё и – ничего!

Уходит

АНДРЕЙ ИГНАТЬИЧ: ( Вслед) Я всё же решил остаться, подождать. Мне интересен этот музыкальный тип.

В фойе появляется Рогов, в руках записка. Ищет глазами кого-то.

АНДРЕЙ ИГНАТЬИЧ: (подходит к Рогову) Арсений…

РОГОВ: …Романович.

АНДРЕЙ ИГНАТЬИЧ: Арсений Романович, я – Кронин. Вы ищете Майю Львовну? Да, это я схитрил и от ее имени написал записку. Но ее здесь нет. Я – муж ее. Всю жизнь мы вместе, но о Вашем существовании я узнал два дня назад. Я вообще-то не меломан…

РОГОВ: Я всё же надеялся, я бы хотел увидеть Майю…

АНДРЕЙ ИГНАТЬИЧ: Это слишком поздно для тех обстоятельств, в которых вы расстались. И – всё же – между нами пусть уже старыми, - эта женщина, ее счастье, ее несчастье…Я стою за ней и оберегаю даже ее прошлое.

РОГОВ: (Иронически, насмешливо) Что ж это получается: мы в некотором роде Эскамильо и Хозе, а Кармен скрылась?

АНДРЕЙ ИГНАТЬИЧ: (Убедительно ив то же время несколько таинственно) Она не Кармен, а Татьяна Ларина. Но раз Вы сказали так, то Хозе ведь следовало бы, может быть, убить не Кармен, а Эскамильо, если уж надо было кого-то убить. Вот я, Хозе, и ударил Вас в сердце (Рогов в испуге отшатывается и оглядывается) да, ударил Вас в сердце ножом, простите – воображенным…Но Ваше сердце, я думаю, это выдержит… А Татьяна Ларина и Кармен, что в одном лице весьма своеобразно… (Голос из-за колонн, снизу: Женщине плохо, кто здесь Андрей?! Вы? Скорей, идите к ней…

АНДРЕЙ ИГНАТЬИЧ (Рогову) : Прощайте! Ни шагу! И помните: Вас – нет. Вы – убиты. (Поспешно уходит на крик)…

КОНЕЦ.