Нянечка

Нянечка

(добро не всегда побеждает зло)

Когда я ходил в детский сад, у нас была довольно интересная нянечка. Во-первых, что сразу бросалось в глаза, она была инопланетным монстром, и это, особенно по-первости, весьма нас пугало. На её теле абсолютно не было волос, и лишь по нижней части подбородка змеилась чёрная жесткая щетина. Глаза у неё были выпуклые, влажные и никогда не закрывались полностью, что позволяло ей следить за нами круглосуточно. Во-вторых, что было более странно, взрослые её абсолютно не боялись, а, наоборот, всегда были с ней приветливы, улыбались ей и вежливо называли «Агатой Владимировной». Мы же, её воспитанники, называли её настоящим именем – Шкваа, и лишь при взрослых пытались выговорить поддельное её имя, но, как правило, ничего у нас из этого не выходило.

Так как няню Шкваа привели нам взрослые, и сами её совсем не боялись, то и мы, дети, тоже восприняли её чуждость как что-то само собой разумеющееся. В таком нежном возрасте гораздо легче переносишь как свою, так и чужую чью-то непохожесть. Что там говорить – даже чужой пол, отличный от своего, не приводил нас ещё в замешательство, и я отлично помню, что у меня были две подруги-девочки, которые в моём сердце в то время занимали место моих лучших товарищей по играм. Инопланетность нашей нянечки стала для нас не большей новостью, чем если бы она была, например, американкой, или анорексичкой, гомосексуалисткой или мусульманкой. Мы быстро привыкли к тому, что она общается какими-то странными шипящими звуками, от которых в голове появляются картинки, и даже научились получать от этого удовольствие. Шкваа могла успокоить любого ребёнка в считанные секунды, что весьма помогало её работе, особенно во время «тихого часа». Кушала же она не как обычные люди, а исключительно человечину, о чём не преминула нам рассказать в первый же день. Правда, нужно ей было совсем немного, к тому же она, по каким-то своим неясным причинам, предпочитала поедать исключительно твёрдые части человеческого тела – кости, зубы, волосы и, конечно же, ногти, которые она любила особенно сильно. Каждый день, перед началом тихого часа, мы по одному подходили к ней, протягивали вперёд свои руки с растопыренными пальцами, и она, если замечала хорошо отросшие, наклонялась и быстро их откусывала, причём так ровно, что наши родители совсем перестали стричь нам ногти дома и полностью переложили эти обязанности на плечи «Агаты Владимировны», которая была весьма этим довольна. Во время же «тихого часа» она бесшумно скользила на своих небольших ножках между нашими постельками и, останавливаясь поочерёдно рядом с каждой, тихонько приподнимала наши одеяльца, оглядывая наши ноги. Ногти на наших ногах она откусывала так аккуратно, что редкий ребёнок просыпался от влажной щекотки, и, увидев, склонившуюся над его ногами Шкваа, вновь засыпал безмятежным сном.

Именно она научила меня и других детей основам гигиены. Ногти у нас всегда были чистыми, не только на руках, но и на ногах, что, конечно же, было гораздо сложнее. Она сама нас расчёсывала, поминутно поднося расчёску к своему лицу и втягивая в себя застрявшие в них волосы. Когда же у того или у другого ребёнка начинал болеть или качаться зуб, она отводила его к шкафу, торжественно сажала к себе на колени и, оттянув ему губу мягкими белыми пальцами, наклонялась, вытянув губы, к его лицу. То ли на ощупь, то ли на вкус – но она всегда и с первого раза находила проблемный зуб и, обвив его тонким длинным языком, не спеша и без боли вытягивала его из десны, после чего с громким хрустом разгрызала, словно какой-нибудь леденец. Лишившийся зуба ребёнок, в тот день всегда получал дополнительную порцию киселя и вообще бывал всячески обласкан нашей воспитательницей. Мы так привыкли к такому способу удаления зубов, что для каждого из нас, в своё время, настоящим шоком обернулись наши первые визиты к стоматологу в школе. Бесцеремонность женщин со стальными инструментами в руках и марлевыми повязками на лицах так меня испугала, что ещё долго я, да и другие ребята, продолжали заглядывать к нашей нянечке – благо детский сад был прямо через дрогу от школы.

По выходным, в свободное от основных своих занятий время, Шкваа одевала длинный серый плащ и ходила по всем кварталам, расклеивая объявления. Там были всякие – и «куплю волосы», и «эпиляция интимных зон», и «помощь при родах». Гуляя с родителями, я не раз замечал ее высокую фигуру, и, указав на неё пальцем, привлекал родительское внимание. Но они всегда говорили мне, что пальцем показывать – это дурно, а то, что наша нянечка вкалывает на двух работах – весьма грустно, и я должен всяческими способами ей угождать, потому что она – божий человек. Я, конечно, соглашался, но не хватало ей, конечно же, совсем даже и не денег.

Однажды, во время того, как наша няня избавляла очередного ребёнка от излишества ногтей на правой ноге, её застал за этим Павел Витальевич, охранник. В это время был уже тихий час, но ещё самое начало – многие дети ещё не спали, включая и девочку, которую «обкусывала» Шква, Ирочку. Павел Витальевич вначале было замер, но потом рассмеялся, и, покручивая в руках дубинку, которая всегда и везде с ним была, подошёл к Ирочкиной кровати. Шкваа, выпрямившись, и сложив на животе длинные свои руки, стояла, не шевелясь тут же.

- Вот значит как, Агата Владимировна, - сказал ей Павел Витальевич, улыбаясь. – Вот уж не думал, что и вы… надо же быть осторожнее, - он посмотрел на Ирочку. – Она ведь даже не спит. Хотя и в этом своя же прелесть, да. Ну чего, закрывай глазки, - обратился он к Ирочке. – А мы с няней Агатой тебя немного осмотрим, хорошо?

Ирочка с готовностью кивнула и закрыла глаза. Павел Витальевич, повернувшись, посмотрел на Шкваа с непонимающим видом.

- Ну что же вы, Агата Владимировна? Продолжайте, пожалуйста, а я тогда – с этой стороны зайду.

С этими словами он, спустив с Ирочки одеяло, наклонился, и, взявшись одной рукой за её волосы, другой стал ощупывать её, как будто что-то искал.

- Я обычно, знаете ли, когда их в туалет вожу… - шептал он. – А тут, знаете, если уж и вы, Агата Владимировна, в ту же сторону… то можно ведь и прямо здесь, если вы не против… Ирочка-то точно не против, не в первой, да и что я, признаться, делаю-то? Только глажу и целую, вам ли не понять…

Шкваа вдруг обошла кровать и, остановившись над ним, будто бы выпустила воздух из ноздрей, да только никаких ноздрей у неё и не было. Вздрогнув, Павел Витальевич бросил на неё взгляд, да так и застыл, с руками, лежащими на Ирочке. Лицо его страшно побледнело, а затем он вскочил и, вскрикнув, схватился за дубинку, да только Шкваа была тут как тут, и, обмотав свои руки вокруг его шеи, утянула его на пол. Мне стало жутко интересно, чем же это закончится – я лежал на соседней с Ирочкой кровати, но, перегнувшись через кровать, я увидел только ноги Павла Владимировича, бьющие об пол, да и те вскоре скрылись под моей кроватью. Я, было, посмотрел в другую сторону – кровать-то моя была не такая большая, чтобы скрыть под собой даже одного взрослого человека, не говоря уже про инопланетного монстра, но тут же длинный палец нашей няни появился вдруг снизу и властно уложил меня на подушку. Сразу же меня стало клонить в сон, с которым я, было, попытался бороться, да почти мгновенно проиграл. Но и сквозь этот сон мне было слышно, как возится снизу Шкваа, и как она чем-то хрустит, будто бы разгрызая большие-пребольшие леденцы. А на завтра мы узнали, что к Павлу Витальевичу приезжала ночью брошенная им когда-то жена, и он уехал обратно во Владимир. Нянечка наша взяла отгул на четыре дня, мотивируя это варикозом, потом вернулась, и вскоре уже всё пошло по-прежнему. Через год я поступил в школу, а ещё через три Шкваа исчезла из жизни нашего города. Говорили, что ей предложили место где-то то ли в детском санатории, то ли в каком-то лагере, но точно никто не знал.

А жена к Павлу Витальевичу и правда приехала, но много позже. Узнав, что он куда-то пропал, она совсем не расстроилась, а только сказала, что, оказывается, в детском саду ему работать совсем-совсем нельзя. Ей пообещали, что если его найдут, то уволят, и она, успокоившись, уехала обратно во Владимир.

А за ногтями своими я и до сих пор слежу очень пристально.