Игорь Сутягин
Правда
(предисловие, которое в книгу не успело…)
Когда долго сидишь в одиночке, начинаешь понимать, почему так описывают определенное состояние души: «выть хочется». Особенно если и одиночка эта не лефортовская камера, слегка потертая, но казенно-аккуратная. А камера построенного еще при Екатерине корпуса Калужского СИЗО. Низко висящие своды. Многажды перекрашенные, но все равно облезлые стены, на которых проглядывают черно-красные кирпичи. И слой смешанного с пылью никотина на округлом сводчатом потолке и стенах – такой толстый, что можно его соскоблить спичкой. Мрачная картина.
Но на какое-то время я абсолютно не видел этой мрачности, когда в шестьдесят восьмую мою камеру принесли телеграмму от Ларисы Богораз. Как живое прикосновение Истории. Понимаете, одно дело знать, что это было. И совсем другое дело, когда вдруг история материализуется листочком бумаги, где – простите уж за высокопарные слова, но ведь и правда так – принадлежащая обращается конкретно к тебе, призывая не падать духом. Наверное, это не то же самое, что для них – маузер Дзержинского. Но для меня очень не рядовым событием была та телеграмма.
Может, благодаря и ей тоже мой дух в основном остался при мне. Даже когда приходилось сталкиваться с самой невероятной нахрапистостью следствия, изо всех сил топившего правду в грязи и домыслах. Когда просто прямо написанные вещи объявлялись несуществующими. Когда утверждалось, что если написано «а» и написано «б», то сложить из них «аб» нельзя, невозможно. Когда чуть ли не вся мощь госбезопасности от УВКР до внешней разведки и от военных следователей до Департамента экономической безопасности, изо всех сил пытались нагромоздить «дело» и не заметить простую, ясную правду.
Они вообще как-то особенно отчаянно боролись именно с правдой. С правдой и со всем, что разрушало нагроможденную ими ложь. И они прекрасно осознавали, что лгут. Потому что не может нормальный, здоровый человек всерьез утверждать, что книгой 1992 года издания невозможно было пользоваться в 1998 при работе над статьей, ибо книга эта «была опубликована позже написания статьи». И не способен здоровый человек, вдумчиво прочитав в журнале, что «в России начато производство ***» тут же честно подписать обвинение в том, что фраза «в России начато производство ***» не может быть получена из открытых источников. И прилагать журнал в качестве доказательства.
Собственно, они и не скрывали, что суть происходящего им вполне ясна. Настоящая, а не объявленная о РТР суть. В очередной раз, показав руководителю следственной бригады, как из лежавшей на столе газеты получается якобы конкретная фраза, записанная мне в обвинение, я спросил, тыча в обвинительное постановление:
– Саша, ну неужели ты не понимаешь, что все это ерунда?
Саша ответил как-то сразу, ни на секунду не задумавшись:
– Конечно, понимаю. Но я понимаю еще, что ты сидишь уже, гад, и если я тебя сегодня выпущу, то завтра на твое место должен сесть кто-то из нас. А мы сидеть не хотим. Поэтому будешь сидеть ты, а не мы.
По крайней мере, честно. Спасибо, Саша, за откровенность. Я ее оценил.
И так во всем. Только из лично знакомых по моему делу следователей и оперативников по итогам дела четыре лейтенанта стали старшими лейтенантами, два старлея – капитанами, капитан – майором, два подполковника – полковниками, полковник – генералом, а мечтавший о власти генерал – заместителем губернатора области. Наверное, они считали, что это оправдывает их борьбу против правды. Тем более что сижу я уже почти десять лет.
А потом за три дня до моего последнего, московского приговора пришло известие, что Лариса Богораз умерла. И в камере «Лефортово» почему-то почувствовал, что мне как будто передали эстафету. Сам понимаю, что не по чину, что не по Сеньке шапка и кто я вообще такой. Даже не знаю смогу ли выйти на площадь – или боязнь перед повторением для моих близких всего того, через что они уже прошли, остановит меня. Но непонятным образом воспитанное с детства чувство ответственности (чувство долга, что ли?) все равно заставило ощущать, что эстафета все-таки отдана, и ее нужно нести дальше – как умеешь, хотя бы рассказывая правду. И делать это нужно сейчас, не раздумывая, подхватил ли (подхватит?) палочку кто-то другой. Потому что кто-то все-таки должен шести дальше – не факел даже, так, маленький огонек. Хорошо, если – вместе. Но даже если один – все равно должен. Ведь из того же детства помнится:
Если я светить не буду,
Если ты светить не будешь,
Если мы светить не будем –
Кто ж тогда рассеет тьму?
А рассеивать есть что. Потому что они продолжают лгать. Лгать в глаза стесняясь, и не очень. Рассказывая о том, что они ни причем, а только основываются на выводах экспертов. И, продолжая подбирать все тех же – уже дежурных каких-то! – удобных и нужных экспертов. И все больше и больше люде оказываются закатанными в асфальт. Глубоко и не очень – но каток прошел по всем. Акуличев, Кайбышев, Решетин – академики. Щуров, Мирзоянов, Федоров, Коробейничев, братья Олег и Игорь Минкины, Бабкин – профессоры. Данилов, Хворостов, Сойфер, Визир, Иванов, Рожков, Ковальчук, Моисеев, Твердохлебов – научные сотрудники рангом побольше или поменьше. Никитин, Пасько… «Шпионские» дела раскручены в Мурманске, Москве, Петербурге, Приморье, Калуге, Новосибирске, Челябинске, Красноярске, Воронеже… И повсюду пахнет ложью. Ложью и погонами, жаждущими новых звезд. Или новых денег – что, в сущности, почти то же самое. Порой выть хочется почти так же, как тогда, в почерневшей от времени и никотина одиночке. Чтобы хоть как-то не дать им окончательно взять верх, стараюсь вот пока в своем северном лагере хотя бы не промолчат о том что было – и не сдаться. А они все лезут и лезут со своей «державной» ложью.
Что же остается делать? Упрямо повторять и повторять правду. Пусть даже никто не слышит. Все равно повторять Правду.
«Правда не побеждает. Правда – это то, что остается, когда все остальное уже потеряно». Сегодня эти слова столь же актуальны, как актуальны они были тогда, в августе 68-го.
Просто сегодня они выводят танки уже на наши улицы.
Вернее пока еще в наши библиотеки. Но ведь библиотеки стоят на улицах!...
Архангельск (Пирсы).
август, 2009.
