Что я расскажу детям о войне…

Что я расскажу детям о войне…

Живые эпизоды войны. Как в зеркале, в этих эпизодах мы видим своих родных, а может быть, и самих себя …

Я расскажу своим ученикам, что при рождении мне дали имя Ольга…

Она приехала в Ленинград учиться, была студенткой университета. В осаждённом Ленинграде занятия проходили в необычной обстановке. Я представляю, как вокруг печки-времянки были расставлены столы, за которыми расположились студенты и преподаватели. Не было электричества, и всю учебную работу приходилось вести только при дневном освещении или при свете коптилки.

Я представляю, как она из кусочка суррогатного хлеба делает несколько сухариков, которые распределяет на весь день.

Я расскажу своим ученикам, что хлеб обязательно нужно было обжаривать на «буржуйке» — это убивало микробы, попадавшие на хлеб с грязных рук, делало полужидкую хлебную массу более приятной на вкус, помогало растянуть удовольствие.

На завтрак, обед и ужин – один такой сухарик да кружка горячей воды.

Я расскажу своим ученикам, что родные и близкие делились друг с другом своим мизерным кусочком хлеба; дети, получавшие в школе суп без вырезки талонов из продовольственной карточки, старались принести его своим родственникам.

Я прочитаю им воспоминания генерала М. Духанова: «Стою в вестибюле интерната у дверей. Ребята (ленинградцы) уходят домой навестить родных. По лестнице стремительно сбежал мальчик лет четырнадцати, споткнулся, упал и уронил стакан. Стакан разбился с тупым звоном, из него вывалилась горстка свекольной гущи, каши, леденец...

— Куда ты несешь еду? — спросил я у мальчика.

— Домой, маме. Она еле ходит от голода, — мальчик утер глаза кулаком.

Я стал останавливать других ребят и спрашивать, не несут ли они еды. Оказалось, несут. Кто маленькому брату или сестренке, кто отощавшему полумертвому отцу, кто больной от голода матери, кто престарелой бабушке».

Я расскажу своим ученикам, что урок продолжался 20—25 мин. Больше не выдерживали ни учителя, ни школьники. Записей не вели, так как в неотапливаемых классах не только мерзли худые детские ручонки, но и замерзали чернила.

Я прочитаю им запись, которую сделали ученики в своем коллективном дневнике: «Температура 2—3° ниже нуля. Тусклый зимний свет робко пробивается сквозь единственное небольшое стекло в единственном окне. Ученики жмутся к раскрытой дверке печурки, ежатся от холода, который резкой морозной струей рвется из-под щелей дверей, пробегает по всему телу. Настойчивый и злой ветер гонит дым обратно, с улицы через примитивный дымоход прямо в комнату... Глаза слезятся, читать тяжело, а писать совершенно невозможно. Мы сидим в пальто, в галошах, в перчатках и даже в головных уборах...» Учеников, продолжавших заниматься в суровую зиму 1941/42 г., с уважением называли «зимовщиками».

Я расскажу своим ученикам, что учиться в тех условиях было подвигом. Учителя и ученики сами добывали топливо, возили на санках воду, следили за чистотой в школе. В школах было тихо, дети перестали бегать и шуметь на переменах, их бледные и изможденные лица говорили о тяжких страданиях.

Это в её дневнике могло быть записано: «25-го числа меня подняли в 7 часов утра вестью — хлеба прибавили... Трудно передать, в какое всенародное ликование превратилось это увеличение пайка, как много с этим было связано. Многие плакали от этого известия, и дело тут, конечно, не в одном хлебе... Как будто какая-то брешь открылась в глухой стене, появилась живая надежда на спасение, острее поверилось в прочность наших успехов, и одновременно резкой болью отозвался весь ужас нашей нынешней жизни: голод, темнота, холод, вечная угроза обстрелов и взрывов».

Она вместе с другими девушками из общежития ходила добывать из-под снега невыкопанную картошку и овощи. И это под непрестанным огнём противника! А потом ходила добывать «сладкую» землю.

Я объясню своим ученикам, что значит «сладкая» земля: она пропиталась сахаром после пожара на территории складов.

И всё равно продолжал мучить голод.

Я расскажу своим ученикам, что с 20 ноября ленинградцам стали выдавать самую низкую норму хлеба за все время блокады — 250 г по рабочей карточке и 125 г по служащей, детской и иждивенческой. «... Сто двадцать пять блокадных грамм с огнем и кровью пополам...». Голод научил ленинградцев получать из деталей текстильных машин, изготовленных из кожи (так называемых «гонок»), 22 «блокадных блюда». Чтобы притупить мучительный голод, люди ели касторку, вазелин, глицерин, столярный клей, охотились за собаками, кошками и птицами.

Стояла на редкость суровая зима. Придя домой, не могла даже согреться. Из мебели и книг почти ничего уже не осталось. Наступала апатия, вялость. Не хотелось двигаться, не было сил…

Но силы ей ещё нужны были, чтобы хоронить подруг. Она завернула её в простыню, положила на свои детские санки и повезла на кладбище. Не чувствовала тяжести груза. Умирали от голодного истощения. Когда она останавливалась передохнуть, то видела настоящую похоронную процессию, идущую по заваленным сугробами улицам, под гул артиллерийских обстрелов и завывание сирен.

Я расскажу ученикам, что тогда на улице стояли тридцатиградусные морозы. Скованная морозом земля не поддавалась лопате. Подходы к кладбищам были завалены трупами. Мертвых стали хоронить в братских могилах, которые вырывались экскаваторами и при помощи взрывчатки. В дни первой блокадной зимы захоронением погибших от голода ежедневно занималось около 4 тыс. бойцов. За первый год блокады на кладбищах и на специально отведенных для этого площадках были вырыты 662 братские могилы общей протяженностью 20 тыс. погонных метров.

Я прочитаю своим ученикам воспоминание одного из очевидцев, посетившего кладбище в январе 1942 г.: «Чем ближе подъезжали мы к Пискаревке, тем больше валялось трупов по обеим сторонам дороги. Заехав уже за город, где стояли небольшие одноэтажные домики, видны сады, огороды, вдали я увидел какие-то необычайно высокие бесформенные кучи. Подъехал ближе. Убедился, что по обеим сторонам дороги навалены огромные кучи покойников, причем навалены они так, что две машины разойтись по дороге не могли. Машина идет в одну сторону, обратно ей развернуться негде. В две стороны двигаться было нельзя».

Потом не стало и её… Она умерла на улице… Я представляю, как,

засыпая вечным сном, она слышала сквозь ледяную тишину из искореженных обстрелами и бомбежками уличных репродукторов голос другой Ольги.

Я расскажу ученикам, что это Ольга Бергѓольц. Русская писательница, поэтесса, которая  в годы блокады находилась в осажденном фашистами Ленинграде. В эфире звучал голос непокоренного Ленинграда, опровергая лживые заявления фашистов о том, что город пал.

Я расскажу своим ученикам, что гибель многих сотен тысяч мирных жителей Ленинграда от голода навсегда останется одним из гнуснейших преступлений фашизма. На их совести гибель этой юной девушки по имени Ольга, у которой вся жизнь была впереди…

Обессиленные голодом, измученные трудностями жизни в блокированном городе, ленинградцы показали, что мужество и стойкость русских людей в борьбе с врагом беспредельны. « …Голодные люди падают и умирают на улицах, но умирают они, как герои, без единого слова, без стона и жалоб».

Я прочитаю им воспоминания учительницы : «Страшно вспоминать зиму 1941г.! Трескучий мороз. Ртуть в термометре приближается к 40°. Под ногами или лед от пролитой воды, которую приходится таскать ведрами, или огромные сугробы снега, которые некому убирать... Как заколдованные чудовища в сказочном сне, стоят обледеневшие трамваи. Длинными белыми нитями свисают оборванные провода. По утрам вереницей тянутся санки с мертвецами в белых саванах. Идешь, а дорога тянется; кажется, нет и не будет ей конца».

В память о жертвах голодной зимы 1941/1942 г. на Пискаревском кладбище теперь горит неугасающий священный огонь.

Здесь лежат ленинградцы.
Здесь горожане — мужчины, женщины, дети.
Рядом с ними солдаты-красноармейцы.
Всею жизнью своею
они защищали тебя, Ленинград…

Их имен благородных мы здесь перечислить не сможем,
так их много под вечной охраной гранита.
Но знай, внимающий этим камням,
никто не забыт и ничто не забыто.

Мне при рождении дали имя Ольга … Я живу за двоих.

Может быть поэтому, когда я была на курсах в Ленинграде, в ноябре 2006 года, я ходила по улочкам, и мне казалось, что здесь я уже когда–то была…

Может быть поэтому, когда я смотрела фильм «Ленинград» Александра Буравского, я всматривалась в лица людей, стоящих в очереди за водой, везущих на санках умерших … И слёзы стыли у меня в груди…

Может быть, поэтому книга кратких очерков истории города в период Великой Отечественной войны «Непокорённый Ленинград», которую отец очень часто просил меня принести из сельской библиотеки, завсегдатаем которой он был, сейчас мне дорога вдвойне….

Может быть, поэтому я стала учителем…

Может быть…