Елена Анатольевна Вишленкова (Москва)
Университетский XIX век в России: Дискурсивная история[1]
XIX столетие оставило в России сеть университетов. Конечно, первые опыты организации институционального воспроизводства интеллектуалов были сделаны в нашей стране еще в XVIII веке: академический университет в Санкт-Петербурге и университет в Москве. Но это были два различавшихся по своему устройству образца высших школ. В результате же александровской реформы образования в империи появились не просто отдельные учебные институции: пространство империи было разделено на шесть учебных округов во главе с университетами. За столетие своей деятельности они породили академическую культуру, «русскую науку» и социальный слой интеллектуалов. Это самые общие постулаты, которые признаются сообществом университетских историков. В остальных аспектах по историографии трещинами расходятся линии разделения[2].
При чтении посвященных университетам публикаций легко заметить два различающихся представления о континуитете университетского прошлого. Исследования по институциональной истории конкретных университетов порождают у читателей представление о сосуществовании в России автохтонных учебных локусов с собственной логикой развития, разрывами и основаниями для преемственности. Содержание местных архивов явно не позволяет историкам представить прошлое разных университетов как параллельные прямые линии. В их юбилейных и представительских версиях жизнь фрагментируется на несовпадающие по длительности и свойствам блоки, персонализированные именами «своих» администраторов (попечителей или ректоров), либо означенные политическими катаклизмами (ревизиями, войнами, региональными событиями). Чтобы собрать из этих фрагментов большой период как целостность исследователи используют вневременные категории «университетские черты», «университетская культура» или их совокупность[3].
При изучении публикаций, посвященных правительственной политике и системе университетского образования, пред взором читателя предстают единое пространство (созданное стирающими локальные различия понятиями «университетская идея»[4], «университетская традиция»[5], «университетская система»[6] или «университетские модели»[7]) и общая история разных институций, разделенная предписаниями правительства, то есть уставами 1804, 1835, 1863 и 1884 годов, на этапы однонаправленного поступательного развития.
Провозглашение такого упорядоченного континуитета университетской истории дается исследователям ценой игнорирования свидетельств современников об иных цезурах в «долгом XIX веке». Я имею в виду то, что, например, в 1819–1820-е годы Михаил Леонтьевич Магницкий заявлял о новой эпохе в жизни российских университетов и ему вынужденно или даже вдохновенно вторили казанские профессора. А преподаватели «уваровского призыва» в своих мемуарах указывали на разрыв между прежним и обновленным университетом в Москве, произошедший в результате увольнений «старых профессоров» в середине 1830-х годов. Ощущения разрыва еще более усиливаются в случаях перерывов в деятельности университетов, связанных с политическими обстоятельствами.
А между тем, цезуры совершенно отсутствуют в былинно-эпических сказаниях о «русском университете», которые ныне циркулируют в сфере публичной истории. Их пафос и прогрессистский способ осмысления прошлого передает следующая цитата:
Не секрет, что гигантский взлет российской науки и культуры стал возможным благодаря возникшей в начале [XIX] века системе императорских университетов, в стенах которых получали великолепную огранку лучшие умы России, прославившие свою страну в веках корифеи науки и искусства. И она, эта система, преодолевая пиковые спады, неуклонно развивалась, развивается и, надо полагать, будет развиваться в дальнейшем. Об этом свидетельствует активное личное участие президента России в разрешении судьбоносных проблем современной высшей школы[8].
Система в таком высказывании несет двойную функцию: она представляет собой позитивное свойство образовательного пространства и выступает одновременно историческим актором, способным к непрерывному саморазвитию.
XIX столетие – «золотой век русской культуры» – предстает в этой версии университетского прошлого гомогенным временем, моментом мирового признания русского интеллекта.
На исходе ХIХ века особенно ярко оказались выражены именно те признаки отечественной высшей школы, которые выделили ее в мировом университетском сообществе. Посаженный рукой Ломоносова в обогащенную сильной протекционистской политикой, берущей начало от Петра Великого, почву саженец привился, окреп и принес богатые плоды[9].
Здесь обращает на себя внимание использование популярной в колониальных текстах XVII–XVIII cтолетий метафоры саженца.
Помимо мобилизационного ресурса, такие стереотипные сентенции обладают привлекательным для политиков качеством: они, как трансформеры, легко разбираются на детали и при надобности собираются в иной конфигурации в зависимости от цели высказывания и аудитории.
В выступлениях же академических администраторов, а также в презентациях в Интернете для описания университетского прошлого используются иные концепты. Не развитие системы, а некая абстрактная творческая личность, культура и цивилизация ставятся в заслугу российским университетам. Приведу лишь два примера. Сайт Томского университета уверяет посетителей:
Национальный исследовательский Томский государственный университет, основанный в 1878 году Александром II, как Императорский Сибирский Университет с первого дня своего существования был призван утверждать идеалы науки, образования и культуры на огромной территории Азиатской части страны. Важнейший приоритет [современного] университета – стремление к воспитанию свободно и широко мыслящей творческой личности, способной к самостоятельным научным и мировоззренческим решениям[10].
Ректор Самарского университета утверждает:
Истинный университет в силу своего предназначения готовит и воспитывает не только высококвалифицированных специалистов, но и энциклопедически развитую творческую личность, способную к дальнейшему саморазвитию и влиянию на культуру и образованность других. Именно такие личности и составляют основу творческого потенциала развития цивилизованного общества. Классические университеты, поддерживая и развивая универсализацию и гуманитаризацию высшего профессионального образования в регионе, непосредственно и активно влияют на подготовку профессионалов[11].
Структурообразующие единицы этих цитат восходят к риторике эпохи Просвещения.
Кажется, что чтение такого рода текстов должно убедить потребителей университетской продукции в том, что наличие XIX века в его прошлом гарантирует ее качество в настоящем. Ирина Михайловна Каспэ так комментирует университетские интернет-презентации:
Статус «классического университета», присваиваемый (само-присваиваемый) не в последнюю очередь «за выслугу лет», стал для старейших вузов страны возможностью упрочить свое политическое и финансовое положение, утвердить приоритет над новыми университетами – в ситуации, когда потенциальное число университетов в стране в целом и в отдельных ее городах и регионах в принципе не ограничено никакими формальными предписаниями[12].
Однако в данной статье меня интересуют не интенции нынешних политиков в сфере образования (они-то как раз понятны), а механизм дискурсивной сборки «университетского XIX века» как целостности. Руководствуясь желанием определить происхождение понятий и метафор («квазиочевидностей»), которыми и поныне описывается «императорский университет», я сосредоточилась на выяснении того, как и из чего современники создавали рассказы о прошлом Московского, Казанского и Харьковского университетов, а также абстрактного «русского университета».
Государственнический дискурс
Судя по первым попыткам зафиксировать события и факты университетского прошлого, история представлялась министерским чиновникам начала XIX столетия разновидностью отчета о состоянии учреждения с указанием источников его процветания. Составлять эти тексты профессоров побуждали устав 1804 года (§ 70) и приходившие из Петербурга министерские предписания.
Из переписки казанского попечителя Степана Яковлевича Румовского с директором университета Ильей Федоровичем Яковкиным явствует, что уже в 1809 году правительство желало получить от недавно основанных университетов выражения благодарности, которые следовало облечь в форму исторического повествования. Столичный чиновник полагал, что изготовить подобный текст местному ученому сословию будет несложно, если каждый год издавать специальное «периодическое сочинение» по образцу Журнала Министерства народного просвещения.
Историю четырех лет существования Казанского университета следовало начать с монаршего слова: «Начало должно сделано быть самым уставом высочайше конфирмованным с присовокуплением краткого известия, – рекомендовал Румовский, – что при вручении онаго Совету происходило, как то: провозглашение Профессоров и Адъюнктов, отделение достаточных воспитанников для профессорских лекций»[13]. А дальше повествование следовало наполнить данными из университетских отчетов, организованными в хронологической последовательности[14]. Видимо, письмо попечителя стимулировало основание при университете одной из первых провинциальных газет, Казанских известий (1811 год). В этой газете, действительно, профессора и адъюнкты публиковали сведения этнографического и статистического характера, а также актовые речи и сообщения об университетских событиях[15].
Что касается единого повествования, то потребность в таковом начальства профессора удовлетворяли либо «краткими историями» (происшествия истекшего года), которые зачитывались на торжественных актах[16], либо не удовлетворяли вовсе. В 1826 году, – сообщал о прочитанных в казанском архиве инструкциях, – «попечитель округа […] предложил совету ‘немедленно’ доставить историю университета с самого его основания»[17]. Но казанский совет опять ничего не сделал, ссылаясь на занятость секретаря совета и на невозможность работать в заваленном стопками документов архиве. А когда в 1830-е годы секретари советов стали штатными служащими университетов, а архивы были упорядочены и документы в них систематизированы, профессора заявили, что ежегодные подробные отчеты по университету делают «составление его истории излишним»[18]. И министерство с этим согласилось.
Видимо, к этому времени правительство удовлетворило интерес к университетскому прошлому иными способами. В начале николаевского царствования оно пыталось создать историю российских университетов силами своего аппарата, но на основе эмпирических данных, собранных профессорами. В 1827 году министр Карл Андреевич Ливен поручил чиновнику особых поручений, академику Петру Ивановичу Кёппену представить историко-статистическое обозрение учебных заведений империи. Чтобы выполнить это поручение не выезжая из Петербурга, исследователь разработал и разослал по университетским советам вопросник. Он охватывал период с 1804 (в Казани – с 1814 года) по 1827 год. Отвечая на него, профессора и адъюнкты изучали архивные и канцелярские документы, выбирали из них данные о численности преподавателей, учащихся и служащих, сведения об учебных пособиях, коллекциях в кабинетах, книжных собраниях, койках в клиниках[19]. Но сотворить из собранных сведений общеимперское обозрение Кёппену все же не удалось. Видимо, он не получил данных от всех советов.
Составлявшиеся с 1833 года по универсальной форме ежегодные отчеты университетов позволили министерским чиновникам не только вполне эффективно контролировать их текущее состояние, но и сконструировать для них память о прошлом[20]. При этом официальным историкам не пришлось зависеть от произвола локальных самоописаний. Готовую официальную версию истории образования в России представил императору и публике граф Сергей Семенович Уваров в 1843 году. Я имею в виду его юбилейный фолиант Десятилетие Министерства народного просвещения, на котором Николай I оставил автограф: «Читал с удовольствием».
Министр обобщил данные из ежегодных университетских отчетов за десять лет, сопроводил ответы и сведения профессоров и попечителей своими рассуждениями о роли просвещения в России, о генеральной линии его развития и представил университетскую историю как реализацию просветительской политики государства.
В версии министра, в 1833 году Европа была охвачена бурей, которая разметала религиозные и гражданские основы общества и распространила деструктивные понятия. На этом фоне Россия рисовалась кораблем, стоявшим на якоре народности. Управление ведомством народного просвещения представлялось в отчете не бюрократической рутиной, а «задачей, тесно связанной с самою судьбою отечества»[21]. В отношении университетов министр напомнил, что в 1833 году получил от своего предшественника только «материалы, из коих надлежало почти вновь соорудить эти высшие учебные заведения»[22]. Все их предшествующее существование Уваров видел царством анархии и хаоса, которые были результатом той самой организационной автономии, которая возложила «административные и хозяйственные дела на лиц ученого сословия, по большей части чуждых обязанностей этого рода, и без существенной пользы для успешности управления, что отвлекало профессоров от настоящих и главных их занятий науками и преподаванием»[23]. Поэтому в органах университетского самоуправления, констатировал министр, господствовала «медленность в распоряжениях, многосложность административных форм и затруднительность совещательного образа управления»[24].
Главную свою заслугу Уваров видел в том, что подчинил разрозненные учебные заведения единой государственной системе управления (то есть обучения, воспитания и контроля), сформулировал ее «твердые начала», и в том, что снял с профессоров тяжесть административных и хозяйственных обязанностей. В написанных по разным поводам текстах министр доказывал, что выстроенная им «университетская система» – стройная, правильная и приспособленная для надзора. Благодаря ей разрушенные университеты, например, «Харьковский и Казанский, вступили в эпоху своего возрождения»[25].
Продуманное управление, уверял докладчик, поставило университеты на вершину образовательной пирамиды империи, и посему теперь они в состоянии удовлетворить запросы государства и высшего сословия. Возраставшую элитарность высших школ подтверждала собранная Уваровым статистика их штата и учащихся. Сведенные в таблицы данные свидетельствовали о том, что среди студентов рос процент дворян, а среди преподавателей – молодых русских профессоров (раньше учились разночинцы и поповичи, а учили «старые немцы»). Это было хорошим знаком потому, что, как считал Уваров, у русских по рождению профессоров заведомо есть «русские чувства и непорочные мнения».
Для описания прошлого и настоящего университетов до-уваровские чиновники использовали метафоры «руин» и «расцвета». Почти каждый вновь назначенный попечитель обнаруживал подведомственный ему университет в руинах и оставлял его в цветущем состоянии. А его преемник вновь стоял среди руин. Данная метафорика исчезла в николаевское царствование. Тогда попечителями служили уже не по нескольку лет, как раньше, а десятилетиями. Разоблачения и критика предшественников теперь решительно пресекались верховной властью как порочащие честь мундира и подрывающие лояльность подданных. И хотя Уваров сам воспользовался прежней метафорикой, дабы дистанцировать себя от предшественников, но от подчиненных требовал имперской лояльности и свидетельств прочности созданной им системы.
Основанная на идее прогрессивного исторического времени, уваровская концепция сняла онтологическое противопоставление России Западу как варварства – цивилизации. Встроенные в единый путь развития, все страны оказывались в уваровской версии прошлого на разных ступенях одной лестницы. В таком контексте российские университеты перестали рассматриваться в качестве агентов западной цивилизации. Министр ни разу не упомянул о призыве иностранных профессоров и о трудностях вживания университетских людей в локальную культурную среду. Он писал об университетах как о всегда бывших учреждениях и говорил об их истории только в контексте правительственной политики в области образования.
В создававшемся Уваровым дискурсе государство было единственным источником цивилизования общества. Университетам отводилась роль средства реализации правительственных намерений и фрагмента государственной системы («орудие Правительства»[26]). Исходя из этого были изменены формы делопроизводства таким образом, что в формулярных списках, отчетах, представлениях, мемориях и ведомостях профессора были лишены субъектности и предстали обезличенной группой «учащих»[27].
Версии самоописания
Во времена разочарования современников в эффективности уваровской системы (1850-е годы) университеты выразили желание сами описать свое прошлое. Критически оценивая нынешнее состояние и воспользовавшись приближавшимися юбилеями, профессорские советы старались определить свою идентичность, свое социальное назначение и суть коллективно пройденного пути.
Оказалось, что сделать это не просто. Во-первых, в глазах правящей власти исторические тексты не могли быть произвольными, и поэтому университетские историки должны были заранее согласовать структуру и концепцию своего рассказа с министерством. Во-вторых, в отличие от архива департамента народного просвещения, далеко не все университетские архивы позволяли проследить жизненный путь alma mater. В-третьих, попытки тех лет показали, сколь прочно созданный Уваровым дискурс и его концепты определяли видение университетскими людьми своего прошлого и настоящего.
Харьковская история
Все три обстоятельства дали о себе знать при подготовке юбилейной истории Харьковского университета. В 1850 году с подачи местного попечителя ординарный профессор всемирной истории и статистики Александр Петрович Рославский-Петровский представил в министерство проспект будущей книги Историческая записка о Харьковском университете[28].
Так же как и в официальных отчетах, в версии харьковского профессора университетское прошлое предстало линией восхождения от хаоса к упорядоченному функционированию. Для специалиста по статистике университет был «высшим училищем», жизнь которого можно было обсчитать. Вся первая четверть XIX века виделась профессору смутным временем, в котором мучительно рождался и как-то бесформенно существовал университет. Своим появлением в Харькове, считал Рославский-Петровский, университет был обязан двум источникам: императору и местному обществу, то есть дворянам и войсковым обывателям, давшим на это деньги. Явно в угоду настроениям столичных чиновников исследователь писал не о слобожанском дворянстве или малороссах, которых в те годы подозревали в украинофильстве, а о патриотичных обывателях.
Этот первый набросок университетской истории интересен тем, что в нем еще видны белые нитки и неровные края выкраиваемого и сшиваемого наспех изделия. Впоследствии в юбилейных текстах они будут убраны, швы спрятаны, найдены устойчивые метафоры. А пока в конспекте очевидно присутствие следов разных дискурсов. Так, наряду с описанием просветительского энтузиазма местных обывателей исследователь вынужден был констатировать дефицит студентов. Для объяснения этого противоречия сгодилась версия конфликта цивилизации и варварства. В связи с этим Рославский-Петровский предлагал считать, что университетские цивилизаторы столкнулись в Малороссии с «не совсем еще истребившимся в публике предубеждением против пользы наук и в особенности общественного воспитания»[29]. Но постепенно благодаря им же тьма невежества отступила и «эти препятствия мало по малу устранились», то есть аборигены цивилизовались.
Однако в целом правление Александра I выпало из истории харьковского университета. В проспекте Рославского-Петровского между 1805 и 1837 годами зияет пустота. Историк объявил, что из-за скудости архива воссоздание университетской истории за 1813–1830 годы невозможно:
Не имеется ни одного источника сколько-нибудь полного и связного, за исключением журналов Совета и Правления, пользование которыми, как по обширности их объема, так и по самому порядку размещения в оных предметов, сопряжено со значительными затруднениями и которые все-таки не дают удовлетворительного ответа на многие вопросы, имеющие интерес для Истории Университета[30].
Историк Харьковского университета отсчитывал от устава 1835 года «новую эпоху» в истории учреждения[31]. Мало что значившая в первой четверти века, наука стала главной заботой правительства и университетского начальства. В результате этого производство нового знания в России поднялось до западного уровня. Преподаватели стали вдвое больше преподавать и вдвое больше получать. Государство освободило их от ответственности за учебные заведения округа, перепоручив ее попечителям. Благодаря таким разумным мерам мудрого правительства, университеты расцвели.
Почти вся локальная специфика Харьковского университета была упакована Рославским-Петровским в цифры роста и ритуалы «въезда правителей». Их описанию в юбилейной истории предполагалось посвятить специальный раздел. Написать эту часть исследования специалисту по статистике и всеобщей истории было легче всего. К тому же ежегодно университет отправлял в министерство отчеты, в которых имелись таблицы и графа «Особые происшествия». В нее вписывались посещения монархов и прочих знатных особ. Воспроизводя эти тексты, Рославский-Петровский переходил на одический язык, приспособленный для выражения «благодарных чувствований», и стилистику духовных озарений.
Видимо, не сразу, но все же проспект Рославского-Петровского был одобрен в министерстве. Во всяком случае, в конце 1852 года он уже обсуждался на заседании местного совета. И хотя времени до юбилея оставалось в обрез, все профессора были настроены оптимистично, полагая, что сделать такой текст из пятидесяти отчетов будет не сложно.
Однако после изучения содержания архивов совета, правления и всех четырех факультетов творческий пыл историографа угас. На одном из заседаний совета он сообщил, что, к сожалению, «обычай составления» ежегодных отчетов берет в Харькове начало с 1831 года. А за первые 26 лет существования университета (1805–1831) никаких документов такого рода в архивах нет. Рославского-Петровского несколько утешило то, что сохранилась историческая записка Харьковского учебного округа 1812 года, но дальше опереться было уже абсолютно не на что.
Харьковчанам не удалось создать тогда юбилейной истории, но они много сделали в те годы для того, чтобы пополнить свой архив копиями и оригиналами исторических источников.
Московская история
В отличие от провинциальных коллег, московский совет пожелал уйти от уваровской версии прошлого. Подобно немецким собратьям, местные профессора решили творить рассказ об университете как о национальном феномене, о «русском университете». Для этого предполагалось составить своего рода сборник агиографических текстов о его служителях и соединить университетское торжество с празднованием 1000-летия «изобретения церковных Славянских письмен, которое совершилось в 855 году»[32]. Таким образом, университетская история представала бы завершением духовного просвещения Руси-России. И, поскольку в рамках такой концепции профессора являлись прямыми продолжателями дела христианских просветителей, юбилейные издания предлагалось обогатить «историей славяно-русских письмен» и «жизнеописанием Св. Первоучителей Славянской грамоты Кирилла и Мефодия»[33].
В общих чертах университетский нарратив истории представлялся профессорскому совету таким:
Сочинение это должно обнимать историю всех Государственных Постановлений и Правительственных мер, относившихся к Московскому Университету; историю развития всех наук в Московском Университете, деятельность ученую, педагогическую и литературную Профессоров и Преподавателей, влияние Университета на образование России [34].
Из этой декларации видно, что москвичи были намерены выйти из прокрустова ложа отчетов и предложить мессианскую версию прошлого первого национального университета. А миссия не может рваться на кусочки и прерываться, и потому устав 1835 года не планировалось делать местом цезуры.
Опубликованная в 1855 году История Московского университета была посвящена Степаном Петровичем Шевыревым императору. Несмотря на первоначальную установку, ее длительность не вышла за рамки времени империи. С одной стороны, война 1812 года и московский пожар осознавались в коллективной памяти как некий разделитель и рубеж, а с другой – имевшиеся в распоряжении Шевырева источники повествовали не о тысячелетнем, а только о столетнем периоде университетского просвещения и о двух разных институциях внутри него: о Московском университете XVIII века («допожарном») и об императорском университете в Москве первой половины XIX века.
Единую нить, на которую автор нанизал почерпнутые из источников сведения, образовал тезис о стремлении российских монархов просвещать подданных[35]. Глористические мотивы и утверждения о том, что Николай I завершил просветительское дело Петра I и создал из отдельных школ систему российского образования, звучали в те времена в университетских стенах постоянно. Об этом, в частности, говорил Александр Васильевич Никитенко на торжествах 1838 года по случаю переезда Петербургского университета в здание 12-ти коллегий[36]. Но в речах это была дань одическому жанру, и она не требовала обоснования.
Взятая же Шевыревым концептуальная установка побудила автора делать сомнительные утверждения. Так, историку пришлось заверить читателей, что, создавая университеты, правительство удовлетворяло культурные потребности элит («помещиков»)[37]. Видимо, так же как в свое время законодателям, Шевыреву казалось соблазнительным представить университет в Москве результатом естественного исторического развития. Только никаких доказательств тому у автора не было. Некоторые объяснения историк давал исходя из свойств современной ему культуры. «Потребности государственные, особенно военные, и потребности общежития, – уверял, например, он, – были причиною распространения и умножения Медицинского Факультета»[38]. И это несмотря на то, что даже в 1840-е годы врачи с университетским дипломом сообщали правительству о недоверии простолюдинов к научной медицине, об игнорировании ими помощи университетски подготовленных врачей[39].
Модернизируя историю XVIII столетия, профессор утверждал, что правительство всегда стремилось «к приведению всех учебных средств к государственному единству»[40], то есть к системе. Здесь концепт «системы» получил более широкое, чем у Уварова, толкование – как унифицированное университетское пространство.
Шевырев писал университетскую историю XVIII века на основе протоколов академической Конференции, которые хранились в домашней библиотеке его коллеги Ивана Михайловича Снегирева. Кроме них, Шевырев работал с копиями сенатских указов, которые в 1828 году переслало в Москву министерство, и с университетской газетой Московские ведомости. Все это – темпорально организованные тексты, и поэтому юбилейная история разворачивается как хроника событий, составленная из последовательности правительственных указов и реакции на них членов Конференции. Историк пересказал довольно близко к тексту оригинала протоколы Конференции, содержимое писем университетской канцелярии к кураторам и кураторов к профессорам, ежегодно публиковавшихся программ лекций.
По всей видимости, Шевырев не работал с новым архивом совета. Во всяком случае, рассказ о жизни «послепожарного» университета он подменил изложением правительственных постановлений, взятых из Полного собрания законов Российской империи и Журнала Министерства народного просвещения. Дойдя до современности, исследователь пересказал тезисы министерского отчета 1843 года: дворянство устремилось в университеты, «все средние учебные заведения вошли в стройную систему и стали под Университетами» и так далее[41].
Итак, сформулированная Уваровым концепция институциональной истории образования, созданные им категории и хронология стали основой не только для харьковской истории, но и для истории Московского университета. От доклада министра эти нарративы отличались отсутствием цифровой аргументации и присутствием в тексте университетского прошлого персональных голосов профессоров, биографических справок. Генерализирующая парадигма исторической науки того времени позволяла исследователям обходиться простым пересказом любого сложносоставного нарратива и подменять культурную специфику конкретных университетов рассказом о единой правительственной политике в отношении их. «История Университета Московского занимает в ней, – уверял Шевырев, – только малую и скромную часть, но не менее значительную, как часть одного великого целого»[42]. Иными словами, единый «русский университет» описывался профессиональными историками не как сумма реальных феноменов или их экстракт, а как бюрократический проект типового образовательного учреждения.
Юбилейные исследователи разделили протяженность его бытования в России на царствия, а эти крупные временные блоки – на локальные попечительства. Благодаря этому оказались синхронизированы просветительские инициативы политической власти и институциональное развитие университетов. В дальнейшем это позволило проблематизировать зависимость академической жизни от концепции власти и сформулировать оппозицию «государство–университет» (Иван Ефимович Андриевский, Константин Дмитриевич Кавелин, Владимир Иванович Герье). Впрочем, с точки зрения культурных особенностей разрыв в развитии «русского университета» фиксировался исследователями в ином месте – на уставе 1835 года. Но если в уваровской истории 1835 год был началом университетской жизни, ее выходом из хаоса, то в версии локальных историков он был качественным рубежом: до него была эпоха «старого университета» и «старых профессоров», после него началась эпоха «нового университета» и «новых профессоров».
Казанская история
В Казани тоже было желание обрести письменную версию собственного прошлого. Оно, правда, возникло только после того, как весной 1853 года ректор Иван Михайлович Симонов узнал из письма бывшего коллеги (а на тот момент ректора Харьковского университета) Карла Фойгта о приготовлениях к юбилею в Харькове. Казанский совет тоже решил «составить историю университета с должным указанием на ученые и учебные труды, оказанные наукам и просвещению начальствующими лицами университета и его бывшими и настоящими членами», а также сделать биографический словарь именитых выпускников[43]. Для реализации плана была учреждена юбилейная комиссия во главе с бывшим ректором Николаем Ивановичем Лобачевским, которая согласовала свои намерения с министерством. Между прочим, в комиссии принимал участие адъюнкт Николай Никитич Булич, будущий историк Казанского университета.
Согласившийся на организацию торжеств министр Авраам Сергеевич Норов советовал казанцам провести их не осенью 1854 года, а вместе с харьковчанами в феврале 1855 года. Но уже в ноябре 1853 года стало известно, что император отменил празднование всех 50-летних юбилеев[44]. Резолюция на соответствующее прошение была такова: «Рано праздновать». А на докладе министра Николай I начертал: «Пятьдесят лет не есть еще настоящий юбилей, т. е. столетие. Не вижу [повода] давать сему подобную торжественность. Довольно и простого собрания»[45]. Это распоряжение распространялось на все государственные учреждения.
В итоге через год Казанский и Харьковский университеты ограничились обменом официальными поздравлениями. Они интересны с точки зрения поисков самоидентификации. В отличие от государственнического дискурса, служители провинциальных университетов говорили не об образовательной системе или государственном служении, а о своей цивилизационной миссии. Так, в поздравлении казанцам харьковский ректор писал:
Харьковский Университет вполне сознает, какой завидный жребий выпал на долю его собрата – быть посредником между образованием Востока и Запада […] [и желает в дальнейшем] пребыть просветителем восточного края России, столько важного по множеству племен его населяющих, насаждать в нем семена истины, добра и прекрасного. и – согласно указанию Устава – готовить для него бескорыстных жрецов древней и новой науке, усердных блюстителей закона, деятельных друзей человечества[46].
Итак, в 1850-е годы только столичный университет получил официальное одобрение на проведение юбилейных торжеств и создал письменный рассказ о своей жизни. В результате он обрел исторический нарратив (Историю Шевырева) и связанные с ним рассказы об университетских персоналиях как коллективную биографию (Биографический словарь профессоров и преподавателей)[47]. Подготовка и выход Словаря стимулировали бум профессорских мемуаров второй половины столетия. Их создатели вписывали собственную биографию в Большую жизнь университета и синхронизировали их[48].
Культурная история
Жизнеспособность и привлекательность государственнического дискурса университета мне видится в том, что он был обеспечен характером делопроизводства второй трети XIX столетия. Работавший с университетскими архивами историк постоянно получал из них подтверждения уваровской версии. Чиновники 1830–1840-х годов разработали такую систему производства отчетных текстов, при которой все исходившие от университета документы свидетельствовали о нем как о государственной просветительской институции. Поэтому новыми, извлеченными из архивов документами исследователи каждый раз переподтверждали одну единственную версию университетского прошлого России.
Иное дело – первая четверть XIX столетия. Не столь массовые, оставшиеся от того времени разножанровые тексты сопротивлялись рамкам жесткого дискурса, противоречили ему и потому осторожно и выборочно использовались исследователями. Впервые они стали основой для создания нарратива университетского прошлого в 1870-е годы. Случайно обнаруживший на чердаке Казанского университета ящики со списанными на уничтожение архивными документами историк литературы написал на их основе «апокрифические» рассказы об университетской культуре начала XIX века[49].
Современные исследователи редко ссылаются на это издание, хотя написано оно ярко и читается с увлечением. Во-первых, в нем нет научно-справочного аппарата. Булич не мог его сделать в силу отсутствия системы адресации и даже определенного места хранения обнаруженных им документов. Во-вторых, низкая цитируемость этого труда связана с тем, что в версии Булича нет искомой «университетской системы», а потому его рассказы не вписываются в институциональную канву. С архивными текстами исследователь работал как с литературными произведениями: давал звучать авторскому голосу, а цитаты сопровождал подробными комментариями и справками. В результате применения такой методики рождалась новая социальная история университета, в которой разыгрывались драмы с участием «героев» и «анти-героев».
Историк осознавал эпатажный характер своего сочинения. Он предупреждал:
Наши рассказы не имеют ничего общего с теми официальными университетскими историями, которые составляются и печатаются к юбилеям университетов. Мы хотели правды, какова бы она ни была, желали показать то, что было в самой действительности, не руководствуясь при этом никакою заднею мыслью. Очень может быть, что не совсем приятные картины прошедшей жизни старого университета являются на наших страницах, но мы не выбирали их. Могут упрекнуть нас и в том, что мы долго рассказывали о личностях, которые сами по себе не стоят рассказа, что мы передавали и разные анекдоты некрасивого свойства, останавливались на мелочах, на скандалах профессорской жизни, на интимных историях некоторых профессоров... Скажут, что все это мелочи, не заслуживающие внимания, но и жизнь складывается из мелочей[50].
Поскольку создание такой истории не было реализацией чьего-либо заказа, то для написания книги Булич не получил привилегий: он, как обычно, читал лекции, занимался попечением об училищах, выполнял многочисленные административные обязанности, исполнял должность декана Историко-филологического факультета. В результате работа над книгой, которая охватила первые девятнадцать лет существования университета в Казани, заняла у исследователя более двадцати лет[51].
Читатели Булича раскололись во мнениях о его труде на два противоположных лагеря. Его хвалил академик Александр Николаевич Пыпин: «Настоящая книга есть одна из любопытнейших, какие только есть в нашей литературе по истории наших университетов. Собственно говоря, другой такой книги и совсем нет»[52]. В ней историк культуры видел открытие нового типа университетских исследований. В юбилейных изданиях, писал он, «внутренняя жизнь университетов, их отношение к общественной среде, их нравы и обычаи, действительная их роль в ходе нашего образования, наконец, черты личные и анекдотические», как правило, «исчезали, изглаживались под пером официальных историков»[53]. Булич же поставил все это в центр повествования. «Если бы мы имели и для других университетов истории, написанные по подобному плану, – высказал Пыпин пожелание-надежду, – это был бы поистине драгоценный вклад в историю нашего образования и науки»[54]. К такому призыву присоединились авторы рецензий в Историческом вестнике, Библиографе, Русской старине, Русской мысли. Однако коллеги отнеслись к Рассказам Булича весьма критично и даже сочли их оскорблением корпоративной чести[55].
В преддверии столетнего юбилея alma mater профессор русской истории Дмитрий Александрович Корсаков высказал было намерение продолжить дело Булича. Как и учитель, Корсаков был убежден, что прошлое университета надо писать как культурную историю академического сообщества. Дабы обеспечить беспристрастность такого описания «изнутри», он предлагал создавать ее коллективно[56]. Но казанские профессора предпочли вернуться к институциональной версии университетского прошлого.
Модернизация государственнического дискурса
В конце XIX столетия отчет министра вернул себе симпатии читателей и стал образцом для создания целого ряда ведомственных историй. Тогда каждое министерство стремилось обзавестись письменной версией своих деяний, а государство – историей своих учреждений. Почти все эти издания построены по матрице онаученного и литературно обработанного отчета.
Уставшие от разнонаправленных реформ образования, испытавшие разрушительные последствия радикализации студентов и политизации всего академического уклада, современники с ностальгией вспоминали о простоте и стройности системы управления николаевских времен, о плотной опеке правительства над профессорами, учеными и университетами в целом. Устав 1835 года снова стал представляться олицетворением порядка и проявлением государственной заботы.
Этому ренессансу способствовал бум мемуаристики и вышедшие к университетским юбилеям биографические очерки[57]. Их авторы, профессора «уваровского призыва», закрепили идею поколенческого разрыва, противопоставив свою жизнь в университете «старым профессорам» и увязав свой приход с рождением русской науки. Эти воспоминания дали импульс расцвету жанра научной биографии. Каждая персональная история ученого вписывалась в Большую историю русской науки и русского университета как национальных феноменов.
Изучив всю имевшуюся на конец столетия исследовательскую литературу о Харьковском университете, профессор Дмитрий Иванович Багалей констатировал: «По истории Харьковского университета в царствование императора Николая и Александра II не сделано почти ничего, все внимание немногочисленных исследователей этого периода было сосредоточено на биографиях выдающихся университетских деятелей, но и их составлено в общем весьма немного»[58].
Персональное прошлое
Погрузившийся после этого в изучение местного архива, исследователь убедился, что система его адресации и описания не позволяла создать институциональную историю университета за весь период его существования. «И я заранее предупреждаю, – заявил поэтому Багалей, – что не буду разрабатывать бумаг его систематически, для этого мне пришлось бы перерыть весь архив, что, конечно, абсолютно невозможно, в особенности, если принять во внимание огромное количество документов и отсутствие их научного описания»[59].
Подобно Буличу, харьковский историк сосредоточился на документах первой четверти XIX века, в которых так явственно звучали персональные голоса «старых» профессоров. Из них, а также из текстов личного происхождения Багалей извлекал свидетельства культурной миссии русского университета. «Мое сочувствие, – писал он, – будет на стороне тех, кто способствовал своей деятельностью прогрессу в тех или иных сферах университетской жизни […] ибо важнейшей задачей всякого подобного труда нужно признать решение вопроса – что сделал тот или иной университет для развития науки и просвещения в русском обществе»[60].
Такому подходу во многом способствовала научная специализация Багалея на изучении местного края. К моменту написания университетской истории у исследователя уже было видение событий, жестко детерминированное прогрессисткой концепцией исторического развития. В отличие от историков-государственников, видевших в локальных культурах агрессивную среду для правительственного просвещения[61], Багалей утверждал естественность рождения университета в Харькове. Он много места уделил описанию саморазвития здесь науки и высшего образования[62].
К иной версии отношений университета с местными жителями пришел историк Казанского университета Николай Павлович Загоскин. Историк права и государственных учреждений заверил коллег, что создаст серьезную историю «учреждения, разумея систематическое и прагматическое изложение его возникновения, начальной жизни и внешнего и внутреннего развития как в целом, так и в отдельных учреждениях, в связи с развитием жизни того края и того общества, среди которых и в умственных интересах которых он существует»[63]. И совет охотно принял его предложение.
С историческими источниками Загоскин работал так же, как уваровские чиновники с отчетами, то есть шел по пути систематического изложения всех эмпирических данных. Каждый архивный документ в сокращенном виде переписывался им на специальную карточку «с указанием на ней тех сфер университетской жизни или университетского строя, которых эти данные или факты касаются». Далее карточки распределялись по ящикам с соответствующими этикетками. К этой базе данных Загоскин составил предметный и именной указатели. А на каждую фамилию преподавателя, встретившуюся в архивных делах, он заводил особый лист, куда вносил сведения из других документов[64]. В итоге Казанский университет получил в четырех обширных томах тематически организованный пересказ делопроизводственных документов за первые 25 лет своего существования[65].
Работа с чудом сохранившимися архивными свидетельствами первой трети XIX века, в которых были обильно представлены эго-документы, а также с опубликованными мемуарами позволила Загоскину сделать профессоров и университеты соратниками государства в деле модернизации и цивилизования страны. Тем самым университет обрел имидж «храма наук», «светоча цивилизации», «рассадника наук», «острова» в океане тьмы. История жизни академической корпорации превратилась в историю борьбы с «тупым равнодушием и даже неприязненным к себе отношением» местной среды[66]. Это утверждение основывалось на свидетельствах профессоров 1800–1810-х годов, воспринимавших себя западными цивилизаторами в условиях Востока[67].
Похоже, что провинциальные историки рубежа XIX–XX столетий обогатили матрицу государственнического дискурса просвещенческой риторикой профессорских текстов, понятиями «культура» и «творческая личность». Благодаря их публикациям, каждый российский университет предстал самостоятельным агентом цивилизования своего учебного округа. Теперь не этос государственного служения, а культурное мессианство стало местом сборки нарратива университетского прошлого. Однако представить свидетельства двух разных документальных комплексов (до-уваровского и уваровского формирования) как рассказ об одном и том же университете историкам провинциальных университетов не удавалось. Не случайно задуманные как столетние, их повествования обрывались на начале 1830-х годов, указывая тем самым на историческую цезуру.
«Общая» университетская история
Университетский нарратив большой длительности смогли предложить читателям только историки правительственной политики. Возможность установления преемственности для этого нарратива обеспечили организованные соответствующим образом фонды министерского архива. Обнаруженные в них проекты реформ и политические записки исследователи легко встраивали в линию прогресса и модернизации Российской империи.
Кажется, впервые архив министерского департамента народного просвещениябыл использован в научных целях, а не для извлечения справок, петербургским профессором, историком литературы Михаилом Ивановичем Сухомлиновым. На основе прочитанных в этом архиве документов в 1860-е годы ученый создал историю деятельности Главного правления училищ[68]. Надо отдать должное Сухомлинову, который работал не только в правительственных хранилищах, но и в архивах Казанского и Харьковского университетов (его последователи, как правило, до архивов провинциальных университетов не добирались). При этом ученый не заметил противоречий в показаниях разных архивохранилищ, поскольку использовал содержавшиеся в них свидетельства фрагментарно и только в качестве иллюстраций к созданной на основе министерских фондов концепции.
Линию движения в ней создали, во-первых, рост числа школ в империи («учреждение университетов открыло путь для развития народной образованности и дало верный залог для ее безостановочного движения»[69]) и, во-вторых, цепочка биографических очерков сменявших друг друга министров и попечителей («деятельность Разумовского, как министра народного просвещения, была как бы продолжением того, что начато его непосредственным предшественником Завадовским»[70]). Такое построение университетского нарратива выявило новый разрыв в истории российского просвещения – период с 1815 по 1825 год. Сухомлинов интерпретировал его как остановку в развитии, порожденную реакцией и мистицизмом, охватившими общество.
После открытия в 1870-е годы государственных архивов для частных исследователей версия Сухомлинова была развита и обоснована в публикациях Павла Ивановича Ферлюдина («погром двадцатых годов»[71]) и Евгения Михайловича Феоктистова[72]. Ферлюдин удревнил историю высшего образования в России до времен Киевской Руси, а университетскую историю расчленил уставами на пять периодов: 1755–1804, 1804–1835, 1835–1863, 1863–1884 и, наконец, с 1884 года по время работы автора. Эта периодизация сохранилась и в советской историографии.
Преемник Рождественский уже не просто получил доступ к архивным документам, а стал настоящим знатоком устройства и содержания архива Министерства народного просвещения. Ученик Сергея Федоровича Платонова, он по рекомендации учителя стал сначала юбилейным историком министерства[73], а потом – членом комиссии по научному описанию архива департамента народного просвещения[74]. В 1902 году на основе подобранных для него архивных дел Рождественский написал «краткий исторический очерк, содержащий биографические сведения о лицах, стоящих во главе министерства, обзор законодательства и перечень важнейших административных распоряжений по ведомству народного просвещения»[75]. Знакомство с этой документальной коллекцией определило всю последующую тематику исследований Рождественского: многие годы он занимался реконструкцией правительственных мероприятий в области образования[76].
Несмотря на то, что исследователь знал о глобальных кампаниях по уничтожению архивных документов в министерстве 1860-х годов и сомневался, что тогда были ликвидированы только «ненужные бумаги»[77], в своих работах он следовал за логикой имевшихся архивных фондов, аналитически пересказывал их свидетельства. Ограниченность одним архивом, а также примененная к его содержанию методика анализа позволили Рождественскому протянуть единую линию повествования. Используя понятие «развитие», он доказывал преемственность университетской политики, а весьма разные университеты Российской империи представали в его рассказе своего рода объектами применения этих просветительских мер правительства.
Как правило, власть ценила усилия историков государства. Считалось, что они содействуют укреплению солидарности подданных, развитию их лояльности, поддерживают имидж просвещенного правительства. Такие труды поощрялись наградами, их авторы получали от монарха чины и подарки, и именно им сановники предлагали выступать с речами на торжественных собраниях или заказывали юбилейные трактаты. Оправдывая ожидания высоких лиц или искренне веря в общую пользу союза с государством и желая признания с его стороны, ученые оставляли в стороне свои исследовательские сомнения, забывали о замеченных разрывах в истории, остановках в развитии, о разнообразии объектов изучения. Вдохновенно и искренне они провозглашали вечный союз интеллектуалов и власти. На торжественном заседании Академии наук, посвященном 100-летию Александра I, Сухомлинов говорил:
Дух науки, внесенный в наши университеты их первыми деятелями, развивался все сильнее и сильнее, оказывая благотворное влияние на все последующие поколения […] Из университетов, и преимущественно из университетов, выходили и выходят труженики, проникнутые верою, искреннею любовию к науке, неугасающей под гнетом невзгод и лишений, и недоступною для приманок внешнего блеска и житейских выгод[78].
Правительство, – вторил ему Рождественский в юбилейной истории Министерства народного просвещения, – постоянно удовлетворяло возраставшие интеллектуальные потребности русского общества. А Московский университет и его гимназия «положили начало прочной, непрерывной традиции высшего и среднего образования в России»[79].
Так от юбилейного альянса профессоров и чиновников, университета и государства рождался эпос благодеяний просвещенного правительства, картина университетского прошлого как истории развития абстрактной идеи или духа, укреплялся жертвенный пафос ученого сообщества. Все вместе это заполняло семантическую лунку под названием «традиция».
Итак, проведенное исследование позволило сделать следующие наблюдения.
В дискурсивной перспективе процесс сотворения университетской истории предстает как поиск и изобретение концептов, а также разработка исследовательских схем для описания и генерализации гетерогенного прошлого.
Выявление исторических нарративов университетской жизни показало, что профессорское сословие не испытывало потребности иметь свою письменную историю до тех пор, пока в обстановке политического кризиса 1850-х годов не стала рождаться элитная солидарность данной социальной группы. Как явствует из делопроизводственных документов первой трети столетия, в те времена профессора игнорировали запросы чиновников на письменный рассказ о прошлом учреждений и мало заботились о сохранности и организации архивов. Политическая же власть ожидала получить описания университетского прошлого как своего рода выражение благодарности за протекционизм и признание ее заслуг перед культурой. Не дождавшись этого от университетов, в 1843 году министерство само создало историю своего ведомства. В ней все образовательные учреждения империи получили статус «орудия правительства», а университеты были поставлены на вершину иерархии государственных школ.
Разочарование в системе управления , а также приближавшиеся юбилеи 1850-х годов породили у профессорских советов желание сформулировать собственную версию прошлого. Сделанные тогда попытки весьма недалеко вышли за пределы государственнического дискурса. Вслед за бывшим министром, профессора утверждали естественность появления университетов в России и подчиненность университетской хронологии событиям политической жизни. В этом признании дало о себе знать совпадение интересов власти и университетских сообществ: оно ослабляло культурно-политическую зависимость России от Запада и одновременно с этим легитимировало экспертную претензию российских интеллектуалов, давало им право «внутреннего взгляда» на проблемы империи. Подобный альянс государства и профессоров стимулировал создание обогащенной социальными сюжетами все той же институциональной истории университетов.
Первые попытки создать культурную историю академического сообщества датируются 1870-ми годами и связаны с открытием государственных архивов для профессиональных историков. Именно тогда университетское прошлое стало отдельным объектом изучения в российской исторической науке. Соответствующие нарративы перестали быть летописью правительственных деяний или литературной обработкой годовых отчетов. Университеты предстали в них частью национальной культуры, что повлекло за собой разработку сюжетов, связанных с регионами их локализации и местными культурами. В университетских историях стало широко использоваться заимствованное из церковного лексикона понятие «традиция». Развитие этого тренда оказалось сдержано фактором отнюдь не идейно-политическим. Созданная историком литературы версия прошлого Казанского университета как культурной истории малой социальной группы не могла быть проверена на материале других университетов в силу отсутствия у них подобных коллекций архивных свидетельств. А необычность этой версии была воспринята «изнутри» (то есть казанскими профессорами) как порочащая репутацию местного сообщества.
Обновление институциональной истории произошло на рубеже XIX–XX столетий под воздействием политики государственного самоописания. Для изучения своего архива и создания ведомственной истории Министерство народного просвещения наняло профессиональных историков из университетской среды. Это изменило распределение власти в дискурсе: теперь не чиновники объясняли профессорам логику университетской жизни, а профессора изобретали русскую традицию государственного управления образованием. В этих нарративах прошлое империи и университетов было синхронизировано, провозглашены общие цели правительственных чиновников и профессоров, единое видение способов их достижения, а конкретные и разные университеты России были обобщены и представлены абстрактной категорией «русский университет».
Созданные тогда юбилейные истории выполняли в историографии российских университетов ту же роль, что и лицевые прориси в иконописи, – это были образцы. На исходе «долгого XIX века» они создавались как своего рода письменная конвенция между государством и университетами о социальном и культурном статусе ученого сословия в Российской империи. В течение XIX столетия его положение изменилось от орудия государства и просвещенного правительства к эксперту и защитнику общественных интересов.
И, наконец, последнее соображение. В силу усвоенной в советские годы привычки ранжировать ученых по политическому принципу исследователи до сих пор делят университетских писателей XIX столетия на либеральных и охранительных. Не отрицая влияния идейных предпочтений историков на создаваемые ими дискурсы, в своей работе я актуализировала иные линии зависимости – концепции прошлого от понимания природы исторического свидетельства, а также способа сборки прошлого от организации архива, с которым работал конкретный исследователь. Изучение архивной политики XIX века убедило меня в том, что сохранившиеся коллекции документов не являются «естественными», то есть сложившимися спонтанно и одинаково в разных университетах. Конечно, в той или иной степени все они содержат лекала дискурсов, которые мы обнаруживаем в историографии. Но в силу локальной специфики и произошедших с ними казусов некоторые хранилища являются более жестко организованными собраниями, тогда как другие – менее дискурсивно упорядоченными коллекциями. Так, спасенные архивариусом от уничтожения документы Казанского университета придают его историографии полидискурсивный характер, в отличие от прошедших через жесткую чистку архивов Московского университета и министерства[80].
В связи с этим XIX век Казанского университета оказывается более противоречивым, негомогенным и подчиненным сложной динамике историографическим конструктом, чем односторонне направленный на научный прогресс XIX век «русского классического университета» или представляющего его Московского университета. Таким образом, противоречия в трактовке континуитета между историографией локальных университетов и историографией «национального университета» заложены в том числе и архивной политикой исследуемого столетия. Нерефлексивное потребление ее продуктов способствует тому, что содержащиеся в недрах университетских и министерского архивов дискурсивные матрицы автоматически воспроизводятся новыми поколениями историков, а использованные ими категории и метафоры стереотипизируются в пространстве публичной истории.
В этом состоит ловушка для современных исследователей, оставленная университетским XIX веком.
[1] В данной научной работе использованы результаты, полученные в ходе выполнения проекта «Конструирование традиции: проблема преемственности и разрывов в университетской истории России», выполненного в рамках программы фундаментальных исследований НИУ ВШЭ в 2013 году.
[2] История российских университетов XVIII – начала XX века в новейшей литературе (1985–1999 годы) // Российские университеты в XVIII–XX веках: Сб. науч. тр. Вып. 5. Воронеж, 2000. С. 3–28.
[3] Обоснование преемственности Санкт-Петербургского университета см: , Отечеству на пользу, а россиянам во славу. Из истории университетского образования в Петербурге в XVIII – начале XIX в. Л., 1988; Они же. «Единым вдохновением»: Очерки истории университетского образования в Петербурге в конце XVIII – первой половине XIX века. СПб., 2000; Какая история нужна Петербургскому университету // Санкт-Петербургский университет в XVIII–XX вв.: европейские традиции и российский контекст: Мат-лы междунар. науч. конф. 23–25 июня 2009 г. СПб., 2010. С. 463–478.
Опровержение континуитета, заявленного петербургскими историками, в работах московских исследователей см: О начале университетского образования в Санкт-Петербурге // ОИ. 1998. № 5. С. 62–73; Он же. Академический университет в Санкт-Петербурге. Историческая справка // Там же. С. 73–76; Московский и Санкт-Петербургский университеты: к спору о первородстве // Российские университеты в XVIII–XX вв.: Сб. науч. ст. Вып. 5. Воронеж, 2000. С. 28–64; Проблемы рецепции «гумбольдтовского» университета в России в ее прошлом и настоящем // Гумбольдтовские чтения: Мат-лы междунар. науч. конф. М., 2010. С. 146–147.
О возможности построения континуитета из свидетельств прошлого Казанского университета см: , , История университета как история памяти корпорации? // Ab Imperio. 2004. № 3. С. 271–311; Vishlenkova E. A., Malysheva S. Yu. Universität als Wissenschaftseinrichtung und als Form der Gedachtnisorganisation // Jahrbuch fur Universitätsgeschichte. 2008. Bd. 11. S. 155–182.
О преемственности Харьковского университета от Харьковского коллегиума см: Опыт истории Харьковского университета (по неизданным материалам). Т. 1: 1802–1815, вып. 1. Харьков, 1894. С. 14–51; Православные коллегиумы Российской империи (вторая половина XVIII – начало XIX вв.): между традициями и новациями // Ab Imperio. 2010. № 3. C. 85–113.
[4] О правительственной политике России 20–40-х годов XIX века в области университетского образования // Российские университеты в XIX – начале XX века: Сб. статей. Воронеж, 1993. С. 15; , Раздел 1: Конец XVII – начало XIX в. // , (Сост.) Университетская идея в Российской империи XVIII – начала XX веков: антология: Учебное пособие для вузов. М, 2011. С. 15.
[5] Университеты и университетские традиции в России: курс лекций. Петрозаводск, 2011.
[6] Формирование системы университетского образования в России. М., 2002–2003. Т. 1–4; Некоторые актуальные вопросы истории дореволюционных российских университетов // Российские университеты в XVIII–XX веках: Сб. науч. ст. Вып. 6. Воронеж, 2002. С. 145.
[7] Этот концепт воспринят российскими историками из исследований западных университетов: Gellert C. The emergence of three university models. Institutional and functional modifications in European higher education. Florenz, 1991; Wittrock B. The modern University: the three Transformations // Rothblatt S., Wittrock B. (Ed.) The European and American University since 1800. Cambridge, 1993. P. 303–361; Ruegg W. (Ed.) A History of the University in Europe. Vol. 1: Universities in the Middle Ages / H. De Rudder-Symoens. Cambridge, 1992; Vol. 2: Universities in Early Modern Europe (1500–1800) / Ed. H. De Ridder-Symoens. Cambridge, 1996; Vol. 3: Universities in the Nineteenth and Early Twentieth Centuries (1800–1945) / Ed. W. Ruegg. Cambridge, 2004; Vol. 4: Universities since 1945 / Ed. W. Ruegg. Cambridge, 2011; Российские университеты XVIII – первой половины XIX века в контексте университетской истории Европы. М., 2009.
[8] Цит. по: (Ред.) Отечественные университеты в динамике золотого века русской культуры. М., 2006. С. 184. См. также: , , Был ли «русский путь» развития университетов? // Социально-гуманитарные знания. 2009. № 3. С. 145–158; , , Еще раз о национальных моделях образования и о новом прочтении исторических текстов // Там же. № 6. С. 305–320.
[9] Цит. по: (Ред.) Отечественные университеты. С. 184.
[10] Миссия Томского государственного университета // <http://*****/content/common/missiya. php> (21.08.2012).
[11] Регионализация высшего образования и классические университеты // <http://www. *****/method/990.html> (21.08.2012).
[12] Анализ электронных репрезентаций классических университетов проводился в рамках проекта Центра фундаментальных исследований НИУ ВШЭ 2010 года. Я благодарю мою коллегу за возможность использовать ее наблюдения.
[13] НАРТ. Ф. 977. Оп. «Ректор». Д. 3. Л. 1 (Переписка попечителя Казанского учебного округа с директором Казанского университета . Письмо № 48, 1809 г.).
[14] Там же. Л. 1 об.–2.
[15] ОРРК НБ ПФУ. Ед. хр. 4245 (Протоколы комитета по изданию «Казанских известий», 1811–1814).
[16] Такого рода речи можно прочитать в издании: Речи, произнесенные в торжественном собрании императорского Московского университета профессорами онаго с краткими их жизнеописаниями. Т. 1–4. М., 1819–1823.
[17] История Императорского Казанского универитета за первые сто лет его существования. 1804–1904. В 4 т. Т. 1: Введение и часть первая. 1804–1814. Казань, 1902. С. XXIII.
[18] НАРТ. Ф. 92. Оп. 1. Д. 4399. Л. 1 (Относительно сочинения истории университета, 1835).
[19] Историческая записка о четырех отделениях Казанскаго университета за 1814–1827 годы. Казань, 1899.
[20] Профессора и бюрократические коммуникации в Российской империи первой трети XIX века // История и историческая память: Межвуз. сб. науч. тр. Вып. 4. Саратов, 2011. С. 133–158.
[21] Десятилетие министерства народного просвещения. 1833–1843 // Избр. тр. / Сост., авт. коммент., пер. , . М., 2009. С. 347.
[22] Там же. С. 368.
[23] Там же. С. 349.
[24] Там же.
[25] Там же. С. 358, 367.
[26] Циркулярное предложение управляющего министерством народного просвещения начальствам учебных округов о вступлении в управление министерством // ЖМНП. Ч. 1. 1834. № 1. С. L.
[27] Vishlenkova E. University deloproizvodstvo (paperwork) as a cultural practice and institution in Russia in first half of the 19th century: Basic research program: Working papers. 2012 // <http://www. *****/data/2012/01/24//03HUM2012.pdf>.
[28] РГИА. Ф. 733. Оп. 50. Д. 663. Л. 2–13 (Дело об осмотре министром народного просвещения и другими учебных заведений Харьковского учебного округа. Историческая записка о Харьковском университете, 1851).
[29] Там же. Л. 5.
[30] Там же. Д. 720. Л. 11 (Дело о подготовке празднования 50-летнего юбилея Харьковского университета, 1852–1854).
[31] Там же. Д. 663. Л. 6 об.
[32] Там же. Оп. 35. Д. 3. Л. 1 (Дела о праздновании столетнего юбилея университета. Рисунок медали в честь юбилея, 1850–1859). Концепцию университетской истории и собранные в ходе юбилейной подготовки данные исследователь опубликовал: Рославский- Об ученой деятельности императорского Харьковского университета в первое десятилетие его существования // ЖМНП. Ч. № 7, отд. 5. С. 1–36 (отд. изд.: СПб., 1855); Он же. Общая историко-статистическая записка об императорском Харьковском университете от основания онаго до начала 1859 года // Историко-статистические записки об императорском Харьковском университете и его заведениях от основания университета до 1859 года. Харьков, 1859. С. 1–20.
[33] РГИА. Ф. 733. Оп. 35. Д. 3. Л. 3, 4 (Дела о праздновании столетнего юбилея университета. Рисунок медали в честь юбилея, 1850–1859); ЦИАМ. Ф. 459. Оп. 2. Д. 1466. Л. 1 (Дело канцелярии попечителя Московского учебного округа о столетнем юбилее Московского университета, 1850–1859).
[34] РГИА. Ф. 733. Оп. 35. Д. 3. Л. об.–2.
[35] История императорского Московского Университета, написанная к столетнему его юбилею ординарным профессором русской словесности и педагогии Степаном Шевыревым. 1755–1855. М., 1855 (переизд.: 1998). С. 10.
[36] Похвальное слово Петру Великому, императору и самодержцу всероссийскому, отцу отечества // Слова и речи, читанные ректором и профессорами императорского Санкт-Петербургского университета в день открытия его в бывшем здании 12 коллегий 25 марта 1838 года. СПб., 1838. 2-я паг. С. 3.
[37] История императорского Московского Университета. С. 10.
[38] Там же. С. 497.
[39] См об этом: «Выполняя врачебные обязанности, постиг я дух народный»: самосознание врача как просветителя русского государства (первая половина XIX века) // Ab Imperio. 2011. № 2. С. 47–82.
[40] История императорского Московского Университета. С. 37.
[41] Там же. С. 481.
[42] Там же. С. 470.
[43] История Императорского Казанского университета Т. 1. С. XXV.
[44] НАРТ. Ф. 977. Оп. «Совет». Д. 3511. Л. 19 (Дело по предложению г. Ректора Университета о праздновании пятидесятилетнего юбилея здешним университетом, 1853). В предложении министра народного просвещения от 26 октября 1853 г. сообщалось, «что государь император изволил повелеть г. управляющему министерством народного просвещения относительно юбилеев принять за правило, что настоящий юбилей должен праздноваться по истечении столетия со времени основания какого-либо государственного учреждения и что для воспоминания пятидесятилетнего существования оного достаточно простого собрания» (цит по: (Сост.) Казанский университет в юбилейных изданиях, 1856–1980: Библиографический указатель. Казань, 2003. С. 5).
[45] РГИА. Ф. 733. Оп. 46. Д. 129а. Л. 6–7 (О праздновании 50-летнего юбилея Казанского университета, 1853).
[46] НАРТ. Ф. 977. Оп. «Совет». Д. 3511. Л. 36 об.–37.
[47] История императорского Московского университета; Биографический словарь профессоров и преподавателей императорского Московского университета за истекающее столетие со дня учреждения января 12-го 1755 года, по день столетнего юбилея, января 12-го 1855 года, составленный трудами профессоров и преподавателей, занимавших кафедры в 1854 году, и расположенный по азбучному порядку. М., 1855. Ч. 1–2.
[48] Мемориальная культура российского университета XIX века // Мир историка. Историографический сборник. Вып. 7. Омск, 2011. С. 81–94
[49] Это были документы, предназначенные к уничтожению в ходе уплотнения университетских архивов 1854 и 1861 годов.
[50] Из первых лет Казанского университета (1805–1819): Рассказы по архивным документам. В 2 ч. Ч. 1. Казань, 1887. С. VI.
[51] Из первых лет Казанского университета (1805–1819) // Изв. и уч. зап. Казанского ун-та. 1875. № 1. С. 3–48; № 2. С. 241–288; № 3. С. 439–488; 1880. Янв.–февр. С. 1–112; Уч. зап. Казанского ун-та по ист.-фил. фак. 1886. С. 1–387; Уч. зап. Казанского ун-та. 1890. Кн. 1. С. 1–144; Кн. 2. С. 145–276; Кн. 3. С. 127–244; Кн. 5. С. 133–208; Кн. 6. С. 122–214; 1891. Кн. 1. С. 179–276; Кн. 2. С. 141–269.
[52] Пыпин А. Н. Старые университетские нравы // Вестник Европы. 1887. № 8. С. 729.
[53] Там же.
[54] Там же. С. 730.
[55] Критические отзывы см: (Сост.) Казанский университет в юбилейных изданиях. С. 25; [ Рец.] // Изв. Общества археологии, истории и этнографии при Казанском университете. Т. Кн. 3. С. 353; НАРТ. Ф. 977. Оп. «Ист.-фил. факультет». Д. 1602. Л. 1 (О праздновании 100-летнего юбилея Казанского университета, 1894).
[56] НАРТ Ф. 977. Оп. «Ист.-фил. факультет». Д. 1602. Л. 9 об.
[57] Биографический словарь профессоров и преподавателей.
[58] Опыт истории Харьковского университета. Т. 1, вып. 1. С. 5. Библиографические сведения о вышедшей тогда литературе можно найти в: , , (Сост.) История Харьковского университета: Систематич. библиогр. указ., 1805–1917. 2-е изд. Ч. 1, вып. 1. Харьков, 2004.
[59] Опыт истории Харьковского университета. Т. 1, вып. 1. С. 8–9.
[60] Там же. С. 10–11
[61] «Между Украйной и Москвою тогда (при учреждении Харьковского университета. – Е. В.) не было еще тех сообщений и того общения, которые спокон века, как говорится, существовали между Москвой и Казанью; – уверял М. Ф. Де-Пуле, – притом же последняя, благодаря своему историческому значению и географическому положению, давно сделалась как бы столицею всего русского Поволжья. По крайней мере, в то время как Харьков был в глуши и неизвестности, мы видим беспристанный прилив и отлив тогдашнего русского интеллигентного общества, , из столиц в Казань и обратно; вот почему Казанский университет, одновременно возникший с Харьковским (1805 г.), с самого своего основания делается как бы колонией Московского университета и приобретает если не более резкую, то более определенную, всем знакомую физиономию, чем университет Харьковский» (Де- Харьковский университет и : культурный очерк и воспоминания из [18]40-х годов // Харкiвський унiверситет XIX – початку XX ст. у спогадах його професорiв та вихованцiв. Т. 1. Харкiв, 2008. С. 274–275).
[62] Опыт истории Харьковского университета. Т. 1, вып. 1. С. 14–51.
[63] НАРТ. Ф. 977. Оп. «Ист.-фил. фак-т». Д. 1602. Л. 4.
[64] Там же. Л. 57.
[65] История императорского Казанского университета за первые сто лет его существования. 1804–1904. Т. 1–4. Казань, 1902–1906. Остальные 75 лет Загоскин обещал описать в следующих томах, которые предполагал подготовить к 1914 году – юбилею полного открытия Казанского университета. Но этого уже не произошло.
[66] Там же. Т. 1. С. XVI, 60.
[67] Общество любителей отечественной словесности и периодическая литература в Казани с 1805 по 1834 г. // Русский вестник. Т. С. 65.
[68] Материалы для истории образования в России в царствование императора Александра I // ЖМНП. Ч. 1№ 10, отд.2. С. 9–172 (отд. изд.: СПб., 1866). В развернутом виде она была изложена академиком в 1889 году ( Исследования и статьи по русской литературе и просвещению. В 2 т. Т. 1: Материалы для истории образования в царствование Александра I. . СПб., 1889).
[69] Материалы. С. 9.
[70] Там же. С. 9, 34.
[71] Исторический обзор мер по высшему образованию в России. Вып. 1: Академия Наук и университеты. Саратов, 1893. С. 88.
[72] Магницкий: материалы для истории просвещения в России. СПб., 1875.
[73] Исторический обзор деятельности Министерства народного просвещения. 1802–1902. СПб., 1902.
[74] Значение Комиссии об учреждении народных училищ в истории политики народного просвещения в XVII–XIX вв. // Описание дел Архива Министерства народного просвещения. Т. 1. Пг., 1917.
[75] Предисловие // Исторический обзор. С. I.
[76] , , (Сост.) Материалы для истории учебных реформ в России в XVIII–XIX вв. СПб., 1910; Очерки по истории систем народного просвещения в России в XVIII–XIX вв. Т. 1. СПб., 1912.
[77] Предисловие // Описание дел Архива Министерства народного просвещения. Т. 1. Пг., 1917. С. XXI.
[78] Речь на торжественном собрании Императорской Академии наук по случаю столетнего юбилея Александра I // Сб. Отд. рус. яз. и словесности Имп. Акад. наук. Т. 18. СПб., 1877. С. 41.
[79] Предисловие. С. 7.
[80] См.: Vishlenkova E., Ilina K. University Archivists as a Corporate Memory Agents in Nineteen-Century Russia // Higher School of Economics Research Paper No. WP BRP 12/HUM/2012 (<http:///abstract=2192370>).
