Блок второй
Английская поэзия викторианской эпохи
Альфред, лорд Теннисон
(1809 – 1892)
В английской поэзии, в отличие от нашей, нет общепринятого лидера. Альфред Теннисон – один из величайших английских поэтов. Он далеко не сразу обрёл благосклонность литературных критиков, но в 1850 году удостоился должности придворного поэта-лауреата., а в 1884 году титула лорда.
В предлагаемом вниманию читателей коротком стихотворении «Кракен» Теннисон сумел дать почти все основные «приметы» Кракена. По одной из версий Кракен, поднявшись на поверхность, погибает. Его убивает солнечный свет.
Кракен
Под грохот несмолкаемой волны,
Где моря глубины предела нету,
Как призрак первобытной старины
Там Кракен спит, укрывшийся от света.
Огромна его тень, как тьма над ним,
Морскою губкой, выросшей без меры,
Как губят свет подземные пещеры,
Он губит всё присутствием своим.
Колония бесчисленных полипов,
Посеянных неведомой рукой.
Столетия прошли, но спит он
Как змей чудовищный морской.
Но из глубин огонь его разбудит.
Увидят это ангелы и люди,
Как с рёвом он взметнётся на поверхность
Навстречу смерти.
Кто такой (или что такое) Кракен? Многочисленные подробности описаний встреч с Кракеном не позволяют составить однозначное суждение. Есть сходства, и есть различия. Кракен – это гигантский кальмар или морской змей, многократно преувеличенные воображением? Или это действительно чудовищный организм размером до полутора миль в окружности? Или это сообщество микроорганизмов, подобное описанному в фантастическом рассказе Гансовского «Хозяин бухты»? Это обычное природное явление – внезапное поднятие вулканического острова, или это нечто совершенно необычное, с чем невозможно встретиться в наше время? К сожалению (а может быть, и к счастью), Кракен остался жить в старинных легендах. Упоминания о нём в современной литературе встречаются крайне редко.
Альфред Теннисон – старший из двенадцати детей священника, которому родство с Плантагенетами не прибавляло материальных благ. Учёбу в Кембридже пришлось оставить. Искусству владения речью Альфред учился от отца (но, может быть, что ни делается, всё к лучшему?), а также, живя в бедности, умению сострадать ближнему он учился не на чужом, а на собственном опыте.
Может быть, стихотворение «Марианна» - зарисовка с натуры?
Марианна
(Марианна на заброшенной ферме)
Там, где цветник когда-то цвёл,
Один лишь мох остался.
С гвоздями ржавыми забор
На грушу опирался.
Сарай худой звенел с тоски
Задвижкою разбитой,
И дряхлы даже сорняки
На ферме позабытой.
И скажет между прочим
Она такую речь:
«Жить тяжело мне очень,
Мне лучше умереть!»
Её слеза словно роса,
И высохнет росою.
Она не смотрит в небеса
Вечернею порою.
Летучей мыши перелёт,
Тьма небо покрывает,
Как занавеска упадёт,
Свет звёзд во мраке тает.
И скажет между прочим
Она такую речь:
«Как тяжело мне ночью,
Мне лучше умереть!»
Когда ночная тьма уйдёт,
Закаркает ворона,
Петух песнь звонкую споёт,
И замычит корова,
Но всё равно надежды нет,
Обманчив сон неверный.
Всё ветер красит в серый цвет
На одинокой ферме.
И скажет между прочим
Она такую речь:
«Мой день печален очень,
Мне лучше умереть!»
Вот выпал камень из стены,
Вода вокруг чернеет,
И много их, камней таких,
В болоте перед нею.
Дрожит на тополе листва
Серебряно-зелёна,
Но вся у тополя кора
Груба и искривлёна.
И скажет между прочим
Она такую речь:
«Жить тяжело мне очень,
Мне лучше умереть!»
А если утро ясное,
Умчится ветер прочь,
И всё вокруг прекрасное
Ждёт, что пойдёт вдруг дождь…
Но иногда бывает, погоды лучше нету,
И тополь обласкает её тенистой веткой.
Но скажет между прочим
Она такую речь:
«Мне хуже будет ночью,
Мне лучше умереть!»
Так проводил дни старый дом,
Скрипела тихо дверь,
И пели птицы за окном,
И грызла мышь панель.
Стареет бледное лицо,
И шаг тяжёлым стал.
Все в щелях двери и крыльцо,
И голос вновь звучал.
Звучала между прочим
Её такая речь:
«Жить тяжело мне очень,
Мне лучше умереть!»
Чирикнет с крыши воробей,
Откликнется петух.
Срывает ветер с тополей
И прочь уносит пух.
Но это всё не в радость ей,
Не в радость солнца свет:
Что толку от хороших дней,
Когда в них счастья нет?
Заплачет, снова скажет
Она такую речь:
«Когда же смерть, когда же,
О, Бог, пошли мне смерть!»
Следующее стихотворение «The Lady of Shalott» - пересказ одной из многочисленных легенд о Камелоте. Без знания самой легенды текст может быть не вполне понятен. Стихотворение уникально по своей форме. Для сохранения её пришлось при переводе заменять «леди» на «красавица». Но это не является грубой ошибкой. В середине стихотворения есть особо трудное для понимания место, требующее дополнительных пояснений.
Леди Шалот
Часть 1
В той стороне река бежит,
Поля там ячменя и ржи.
У местности приятный вид,
Дорога меж полей лежит,
Дорога в Камелот.
Проходят множество людей
И видят лилии в воде,
За ними остров видят здесь
С названием Шалотт.
К воде нагнулись ветви ив,
Как будто взмахами руки
Навеет ветер сумерки
На остров посреди реки
На город Камелот.
Четыре башни и стены,
Цветы на них посажены.
Надёжно защищать должны
Они леди Шалотт.
Где ивы тянутся к воде,
Увидеть можно лошадей,
Что тянут баржи по реке,
А также много кораблей,
Плывущих в Камелот.
Она на берег не придёт,
Рукою вслед им не махнёт,
Хотя все знают – здесь живёт
Красавица Шалотт.
Созреют зёрна ячменя,
Их соберут и сохранят,
И песни громко прозвучат.
Как над рекой они звенят,
Услышит Камелот.
В вечернем воздухе луна
Свой урожай собрать должна,
«Прекрасней нет, - шепнёт она, -
Красавицы Шалотт».
Часть 2
Из колдовства и волшебства
Сеть паутины сплетена.
Звучат зловещие слова,
И скоро силу их сполна
Узнает Камелот.
Но знает всё-таки она:
Чтоб сеть её была прочна,
Быть осторожною должна
Красавица Шалотт.
Прозрачно зеркала стекло
Перед лицом её легло.
Расскажет зеркало о том,
Как движется речной поток,
Стремится в Камелот.
Вода водоворот кружит,
У старой церкви мрачный вид,
Торговок красные плащи –
Всё видит в нём Шалотт.
Толпа девиц как войско в ряд,
На иноходца сел аббат,
А молодой пастух кудряв
Надел малиновый наряд-
Спешат все в Камелот.
Но стало вдруг стекло темней,
И виден рыцарь на коне,
И подозрителен он ей,
Красавице Шалотт.
В том удовольствие нашла:
Вершить волшебные дела,
Когда ночь тёмная пришла.
Но громкой музыка была,
И весел Камелот.
«При виде пары молодой
Под восходящею луной
Я чувствую себя больной»-
Сказала так Шалотт.
Часть 3
Скакал отважный рыцарь днём
В полях, покрытых ячменём,
И латы звонкие на нём
Сияли золотым огнём,
Сэр славный Ланцелот.
Защитник благородных дам,
Был путь его и прост, и прям,
По жёлтым ячменя полям,
И видит всё Шалотт.
Блестит уздечка у коня
Не хуже звёздного огня,
На сбруе бубенцы висят,
И очень весело звенят,
И славят Камелот.
И герб его знаком для глаз,
Серебряного рога бас
Услышала не в первый раз
Красавица Шалотт.
На небе чисто и светло,
Сиянье с неба снизошло
На драгоценное седло,
На шлема пышное перо.
Он ехал в Камелот.
Так метеор ночную тьму,
Как и положено ему,
Вдруг ярко освещал, мелькнув,
И удивлял Шалотт.
Был лоб его высок и чист,
Конь боевой горяч и быстр,
А шлем сияющий лучист,
И тёмный локон падал вниз.
Он ехал в Камелот.
«Этой речки берега
Видит зеркала хрусталь
Tirra Lirra by the river» -
Так пел сэр Лонцелот.
Возможно, как утверждают словари, «Tirra Lirra» действительно аналог русского «тра-ля-ля», но, как видно из дальнейших событий, речь идёт о каком-то магическом заклинании.
Оставив паутины сеть,
Она бежит по комнате
И видит лилии в воде,
И перья шлема видит те,
Чем славен Камелот.
Всё волшебство её ушло,
Разбилось зеркала стекло.
«Проклятье на меня легло!»-
Заплакала Шалотт.
Часть 4
Восточный ветер вдруг подул,
Деревья он в лесу нагнул.
Реки теченья слышен гул,
А с неба сильный дождь плеснул
На город Камелот.
Она находит лодку там,
Где спрятана она в кустах,
И направляет по волнам
Красавица Шалотт.
И вот несёт её поток,
Поток широкий, словно рок,
И безразличен и жесток,
Как будто в транс вошёл пророк,
Стремится в Камелот.
Был неудачен этот день,
День, проведённый на воде.
Поток уносит всё быстрей
Красавицу Шалотт.
Как будто в снежную пургу
На левом – правом берегу
Не видно ничего вокруг.
Ненастной ночью она вдруг
Приплыла в Камелот.
Со своей лодкой она здесь,
Где ивы на холмах не счесть,
И песнь последнюю пропеть
Готовится Шалотт.
Напев и скорбный, и святой
Звучит то громкий, то глухой,
И стынет кровь от песни той.
Бросает взгляд последний свой
Она на Камелот.
Морским приливом песнь плыла
На все прибрежные дома,
И с этой песнью умерла
Красавица Шалотт.
Свет бледный город освещал,
Стояли башни вроде скал,
А силуэт её мерцал,
По галереям проплывал
Безмолвно в Камелот.
Когда же на причал пришли
Милорды, дамы, рыцари
На лодке имя все прочли
Красавицы Шалотт.
Перекрестились в страхе все:
Зачем она явилась здесь?
А рядом в замке смолк оркестр,
В честь короля не кончив песнь,
Притих весь Камелот.
Лишь Ланцелот спокоен был.
Сказал он – Бог её любил,
За красоту он всё простил
Красавице Шалотт.
Френсис Томпсон
(1859 – 1907)
До выхода в свет первого сборника Френсис Томпсон претерпел превратности судьбы, редкостные даже для поэта. Но в последствии его стихотворение “The Hound Of Heaven” считалось в Англии одним из лучших. Английские поэты того времени, в сравнении с их российскими современниками и коллегами, менее строго придерживались поэтических форм. У стихотворения “The Hound Of Heaven” форма вообще отсутствует, а сложности текста делают некоторые его места недоступными точному переводу. Постараюсь, следуя за автором, сохранить внешние очертания его творения и глубокий внутренний смысл.
В словаре господина Мюллера слово hound переводится как «собака, гончая собака». Но в данном случае это прозвучит по-русски не вполне корректно, поэтому лучше оставить английское название.
The Hound Of Heaven
К Тебе устремляю в течение дней и ночей,
К Тебе устремляю сквозь лет череду
Свой путь, которого нету трудней,
А мысли, и чувства свои, и слезу
Я скрою за смехом своим беспечным.
Надежда меня заставляет спешить,
Влечёт неудержимо.
Сквозь мрак всесильный, полный страхов
Последовать к великому Престолу.
Но перемен неспешен ход.
Само собой произойдёт
То, что назначено нам свыше.
Звучит удар, и голос слышен:
«Знай, предадут тебя
Все те, кто предали Меня!»
Молю, изгнанник и мудрец,
Сердцам подаривший сияющий свет,
Сотканный из милосердия.
(Хотя Ты любишь идущих в свет
Через страдания.
Непросто рядом быть с Тобой.)
Приход всегда бывает твой
Неотвратим и неизбежен.
Но страха нет, когда познал любовь.
Покину мира этого предел,
Достигну золотых у звёзд ворот,
И с радостью откроется тот вход.
Нежнее нету этих нот!
Пусть серебром струится звёздный свет,
Скажу рассвету: «Приходи скорей, рассвет,
И небо всё вокруг меня наполни
Всепобеждающей любовью!»
Мне видеть не дано известное Тебе.
В служении Тебе одно меня тревожит:
Вся верность, на которую способен
В сравненьи с благосклонностью Твоей
Так велика и безгранична быть не может.
Смятенье мыслей мне не позволяет
Постигнуть всех явлений ход.
Так облаков небесный флот
Раскинут, как простор саванны.
Ударит гром –
Небесной колесницы грохот.
Всплеск света, как сиянье ярких шпор.
Уходит страх, останется Любовь.
Но перемен неспешен ход.
Само собой произойдёт
То, что назначено нам свыше.
Для тех, кто веру сохранит,
Вновь голос громкий прозвучит:
«Там не ищи приют себе, где не давали его Мне».
Не буду больше, сбившися с пути,
Совета у людей просить.
Но лучше посмотрю в глаза ребёнка –
Там на любой вопрос ответ,
Простой и обращён ко мне, да, лично мне!
Я перед ним, задумчивый и грустный,
Зато его глаза вдруг вспыхнут светом чистым –
Ответ зари лучистой
На песню ангела, слышна она и мне.
«Ну что ж, пойдём, ребёнок, часть природы,
Со мной, - скажу я, - маленький мой друг.
Позволь приветствовать тебя,
Позволь изведать твою ласку,
Проказник.
Непостоянен, как природы краски,
Праздник.
В дворце её, где стены, - ветер.
В лазоревом сияньи дней
Их можно пить, сиянья эти,
Как чашу
Со слезами радости зари».
Возможно это,
Познавший искреннюю дружбу,
Поймёт природные секреты.
Я знаю, что означают
Строгие лики небес.
Я вижу много чудес:
Так тучи, как пена морская
Рождаются и умирают,
Свой вид непрерывно меняют,
Как и в душе моей то грусть, то изумленье.
При радостях и потерях.
Печален бываю вечером
Когда, навевая грусть,
День гаснет, как гаснут свечи.
Я утром снова смеюсь.
Вместе с природой я торжествую,
Вместе с Небом тоскую.
И сладкая слеза становится солёной,
Биенье сердца глушит вновь закат.
Я с ним сольюсь,
И так и будет пусть.
В том смысл есть, в том смысл моего существованья,
Моя слеза омоет Неба бледную щеку.
Но ах! Что тут ещё добавить я могу?
Природе так непросто утолить всю жажду,
Ей, пробуждённую во мне.
Покров небесный всё покажет мне.
Его грудь нежная,
Чьё молоко сосёт по-прежнему
Мой ненасытный рот.
Неумолим погони шаг,
Не избежать его никак.
Настигнет он неотвратимо,
И голос этот громкий твой,
Звучащий как морской прибой:
«Знай, не поймёт тебя непонимающий меня!»
Смиренно жду я от Тебя любви!
Тобой ко мне проложена дорога.
Колени преклоня, молюсь,
Я беззащитным становлюсь.
И пробудит меня ото сна
Взгляд пристальный, увиденный во сне.
В душе и страсть, и силы молодые.
Незримо время проходило
И жизнь моя наполнилась зловещей темнотой.
Стою во тьме. Могильный холм передо мной –
Усилья юности моей под ним погребены.
Дни лучшие мои растрачены как дым.
В порывах ветра гаснет солнца свет.
Да, тех иллюзий больше нет,
Мечты, звучащей, словно лютня,
Букет фантазий, отцветя, увял.
Беспомощен я, как игрушка, стал.
Предъявлен счёт, но не могу я дать отчёт.
Печаль становится чрезмерно тяжела.
Ах! В самом деле,
Твоя любовь не может неужели
Полоть сорняк, помочь цветам подняться вверх?
О да, –
Великий архитектор –
Всё сотворённое тобой какой имеет смысл?
Мне смутно виден он, как лес в густом тумане.
И слёзы льются зря, их истеченье
Не доставляет облегченья.
Не всё понять способен разум мой.
В чём смысл бытия?
Каков же плода вкус внутри под кожурой?
В тумане скрыты времени загадки,
Но трубы муз, звучащие так сладко,
Непостижимость вечности пронзят,
Её мистическую сущность, а затем
Немного взгляду приоткроют, как делали уже не раз.
Но тем, кто, как и я, внимал
Всегда любви призывам,
Когда рассвет пурпурную корону надевал,
Понятны были властные их звуки.
Душа стремится жизни подвести итог.
Он урожай, он жатва на полях,
Удобренных жестокой смертью.
Погони продолженье
По высшему веленью.
Тот голос громкий как моря рокот:
«Всё то, что накопил,
Теперь ты вдребезги разбил?
Но всё высокое в цене не заберёшь с собой ко мне!»
Достойно это сожаленья,
Любовь не удержал, а в чём причина?
«Ничто не происходит просто так, – сказал Он,–
Любовь приходит к тем, кто заслужили.
Она и достаётся как награда.
Её достойны все, кто созданы из глины?
Увы, ты не познал причину,
Как те, кто ко всему любовь хранят, за исключением Меня,
Но не оставил Я тебя. И в этом
Вред небольшой.
Мной приготовлен для тебя далёкий дом.
Дай руку мне, идём!»
Я сделал первый шаг,
И вот уже слабеет мрак…
Что может быть Его руки нежнее?
«Вот и сбываются мечты,
Я тот, к тому стремился ты,
Теперь полюбят и тебя все, полюбившие Меня.»
Томас Худ
(1798 – 1845)
Упоминая этого поэта, обычно отмечают такую особенность его творчества: современники считали Томаса Худа первым поэтом социального протеста, а в памяти потомков остались некоторые его юмористические стихотворения. Что ж, у каждого времени свои вкусы и предпочтения.
Песнь рубашке
С усталыми пальцами,
С веками красными
Иголкой и ниткой работала
Женщина с неженской яростью –
Шить, шить, шить!
В бедности трудно жить! –
Словно печальный крик
Песня рубашке звучала!
Труд! Труд! Труд!
Пока не пропел петух
Труд! Труд! Труд!
Пока свет звёзд не потух!
О, это же рабство,
Как рабство у мусульман,
Для женщин такое же варварство
Работа на христиан!
Труд! Труд! Труд!
Рассудок пока не угас.
Труд! Труд! Труд!
Пока не закрыл сон глаз!
Шов, вставка и клин,
Вставка, тесьма и шов,
Пока ещё я не уснула над ним
Должен он быть готов!
Мужчины, сестёр любите!
Любите жён, матерей!
Не так, как одежды льняные,
Но так, как живых людей!
Шить, шить, шить!
В бедности трудно жить!
Я же когда-нибудь ниткой двойной
Вам саваны буду шить.
Опять говорю о Смерти?
Меня испугать не может
Костлявый ужасный призрак,
Она на меня похожа,
И я на неё тоже.
Несу я такую тяжесть,
Что стали дешевле хлеба
Кости мои и кожа!
Труд! Труд! Труд!
Он бесконечно долог.
А что за него достаётся мне?
Лохмотья и хлеба корка,
Дырявая крыша и голый пол,
Сломанный стол и стул.
На тень свою на голой стене
Я стала уже похожа!
Труд! Труд! Труд!
Ненастной осенней порой.
Труд! Труд! Труд!
И в летний жаркий зной,
Когда на карнизе ласточка,
Сидя в гнезде не яйцах,
Греет на солнышке спину,
Смеётся она надо мной.
О, мне бы сейчас отдохнуть,
Цветов прекрасен запах!
Мне бы в небо взглянуть,
Ногой почувствовать травы.
Вернуть хотя бы на миг
Всё то, к чему привыкла,
Когда могла свободно гулять
И этого горя не знала.
О, час хотя бы один!
Отдыха самую малость!
Блаженство надежды теперь позади,
Одно только горе осталось!
Из сердца рвётся наружу плач,
Должна его удержать.
Остановитесь, слёзы мои,
Не смейте шитью мешать!
Клин, вставка и шов,
Шов, вставка и клин,
Труд! Труд! Труд!
Похож на работу машин,
Железных машин, машин паровых.
Там, где Мамона всевластна,
Безумною я становлюсь уже,
И сердце моё несчастно. –
С усталыми пальцами,
С веками красными
Иголкой и ниткой работала
Женщина с неженской яростью –
Шить, шить, шить!
В бедности трудно жить! –
Словно печальный крик
Песня рубашке звучала!
Один из мостов Кембриджа (через реку Кемб) назван по аналогии со знаменитым Венецианским «Мост вздохов». Почему именно этот разделил судьбу Венецианского? Об этом можно только догадываться.
Мост Вздохов
Какая случайность
Приблизила смерть
И жизни несчастной
Трагичный конец?
Её пожалейте,
Юна и стройна,
Заботы последней
Достойна она!
Видите – плавает
Словно бы в саване,
Не осуждайте её.
С уважением
К ней прикоснитесь
Без отвращенья,
Не порицая,
Не упрекая.
Мягко и бережно.
С жизнью рассталась,
Также осталась
Нежной и женственной.
В чём же причина
Этой кончины,
Бунта напрасного,
Глупого, смелого.
Смерть её сделала
Только прекраснее.
Не пробудить её,
Бедную женщину,
Чисто омытую
Течением медленным.
Локоны длинные
Уложены гребнем,
Цвет их каштановый.
Как же всё странно,
Где её дом?
Кто был отец её?
Кто была мать её?
Были ли братья?
Были ли сёстры?
Кто-то любил её,
Тот, кто ей милым был,
Где он сейчас?
Поздно с усердием
Звать милосердие.
Где же оно?
Здесь, в этом городе,
Нету его.
Сёстрам и братьям,
Батюшке, матери
Было предчувствие
Сердцем почувствовать
Это падение,
Высшим решением
Неотвратимое.
Много огней горит,
Свет их в воде дрожит
И там, и тут.
Окон зашторенных
Множество в городе.
Здесь не нашла она
Ночью приют.
Ветер мартовский
Тёмный и трепетный.
Здесь между арками
Течение медленно.
Смерть, будь довольна,
Жизни история
Вмиг оборвалась.
С миром ужасным
Смело рассталась.
И утоплению
Нет объяснения –
Скрыла его река.
Это конец её,
Шаг роковой её.
Вы, бессердечные,
Не осуждайте её,
Если вы сможете!
Её пожалейте,
Юна и стройна,
Заботы последней
Достойна она!
Эти конечности
Окоченевшие,
Бывшие нежными,
К жизни вернуть нельзя.
Только блестят глаза,
Взгляд их слепой!
Ужас застывший,
Разум смутивший.
Полны отчаяния,
Полны страдания.
Страх перед будущим,
Мрак убивающий
Вынудят к дерзости.
Холод жестокости
Жжёт до безумия –
Всё позади.
Молитву прочтите,
Руки сложите
Ей на груди!
Тем, кто по слабости
Грех совершает,
Милость Спасителя
Грех отпускает!
Роберт Луис Стивенсон
(1850 – 1894)
обладал замечательным поэтическим даром, но, постоянно нуждаясь, писал преимущественно прозу и публицистику. Увы, занятия поэзией приносят меньший доход.
Вниманию читателей предлагается “Heather Ale” – «Вересковый эль» (в переводе Маршака почему-то «Вересковый мёд»). Это поэтический пересказ старинной баллады, где речь идёт о пиктах. Кто они таки? С уверенностью можно сказать одно – это самый загадочный народ в истории Европы, оставивший после себя немые свидетельства своего славного прошлого: памятники монументального искусства, оборонительные сооружения и предметы быта. Но не сохранилось ни одной целостной фразы на языке пиктов. Пиктами их называли римляне (за пристрастие к татуировкам). Бриты называли их «притени», ирландцы – «круитни». Само название народа неизвестно. Обычно реальной истории предшествует сказочная, хронологии – мифология. У пиктов наоборот. После ухода с исторической арены народная фантазия превратила их в колдунов-карликов.
Вересковый эль
Из алых цветов вересковых
Варили напиток давно,
Что слаще напитков медовых,
Пьянящий сильней, чем вино.
Варили напиток и пили,
Собравшися дружной семьёй.
И так день за днём проводили
В пещерах своих под землёй.
Но грозный шотландский владыка,
Король, беспощадный к врагам,
Разбитых в сражении пиктов
Гонял как косуль по лесам.
От Красных гор многие мили
Он гнал и преследовал их.
Терзал тех, кто мёртвыми были,
Терзал и пока что живых.
Вновь солнце взошло и покрыты
Цветами болота опять.
Но как приготовить напиток,
Не может никто рассказать.
В могилах размерами детских
Прах карликов – пиктов лежит.
Их многих, помеченных смертью,
Никто уже не воскресит.
По красным от цвета болотам
Король на коне ехал днём.
Птиц слышались песни в полёте,
И пчёлы жужжали кругом.
Лицо раздражённо бледнеет,
И чёрные брови хмуры –
Не пьёт верескового эля
Король вересковой страны!
Но очень удачно вассалы,
По вереску правя коней.
В кустах, там, где глыба лежала,
Двух карликов видят под ней.
Схватив их, и грубо, и сильно,
Обоих тащили на свет:
Отца пожилого и сына,
Других уже карликов нет.
Король возвышался над ними,
Сурово на них смотря.
Они – на поля родные
И тоже на короля.
На берег морской ведут пиктов,
И тут им король говорит:
«Готов я за тайну напитка
Вам, карлики, жизнь подарить.»
Но карлики молча стояли,
Смотрели туда и сюда.
Красны вересковые дали,
Шумела морская вода.
Но вдруг в тишине необычно
Звучит резкий голос отца:
«Хочу разговаривать лично
И высказать всё до конца!»
Что может быть жизни дороже,
Что с нею в сравнении честь?
Я тайну продам,
Только всё же
Одно попрошу я учесть, –
Был голос высок воробьиный,
И мог очень чётко звучать, –
Я тайну в присутствии сына
Свою побоюсь продавать.
Вся жизнь наша – просто случайность.
Лишь в юности гибнуть легко.
Я честь продавать постесняюсь
Свою на глазах у него.
Возьми и свяжи его крепко,
И в море вели утопить.
А я вам открою секреты,
Которые клялся хранить.»
Схватили безжалостно сына,
Затылок и пятки связав,
Швырнули в морскую пучину,
Руками его раскачав.
И приняли волн морских гребни
Мальчишечку лет десяти.
Стоит на скале пикт последний,
Другого уже не найти!
– Я правду сказал, что боялся,
Что ждал от сына беды.
Я в мужестве тех сомневался,
Кто в жизни не брил бороды.
Я пытки ничуть не робею,
В огне мне не страшно сгореть.
Секрет верескового эля
Обязан со мной умереть!
Следует обратить внимание на интересную подробность, которой нет в переводе Маршака – способ связывания мальчика перед утоплением. Так связывали колдунов и ведьм перед испытанием водой: пятки притягивали к затылку, или большой палец правой руки привязывали к большому пальцу левой ноги, а большой палец левой руки к большому пальцу правой ноги. «Неправильно» связанный колдун мог или улететь, или уплыть под водой.
Связанный «правильно» плавал на поверхности, и к нему применялись другие «меры». Если такому испытанию подвергался добропорядочный христианин, он, разумеется, тонул, но в то время к судебным ошибкам относились не столь строго, как в наше.
Почему народ, в течение столетий противостоявший бриттам, римлянам, англо-саксам, норманнам и имевший письменность, не оставил о себе литературных памятников? Когда часть галлов, вытесненная римлянами с континента, переселилась на север острова и смешалась с местным населением, не принадлежащим индоевропейской языковой семье, основой языка нового этноса (вошедшего в историю под именем пиктов) стал неиндоевропейский язык местного населения. В последствии юго-запад королевства пиктов отошёл ирландскому королевству Дал Риада. После слияния королевств основой языка нового этноса (шотландцев) стал язык скоттов – ирландцев. С течением времени язык предков становился всё менее понятен потомкам, и они перестали заботиться о сохранении письменности. Таково наиболее вероятное предположение.
Джеймс Томсон
(1834 – 1882)
Этот литератор успел побывать и наставником в Королевской Военной Академии, и конторским служащим, и написать множество эссе, очерков, рассказов и стихов.
В комнате
Заходит солнце, свет бледнеет,
И как всегда бывает так,
Пусть шторы сдвинутся плотнее,
А в комнате и тьма, и мрак,
Которые на смерть похожи.
И неизбежно, как всегда,
Воспоминанья потревожат
О жизни прожитых годах.
Приход внезапен их, который
Такой же, как и новый свет,
Когда раздвинут утром шторы,
И сна тревожного уж нет.
Мышь прошмыгнёт и затаится,
Прихода новой ночи ждёт.
А у камина шевелится
Жук важный, по полу ползёт.
Ночных часов предназначенье
О чём-то тихо прошептать,
Добавить грусти размышленьям,
Биенье жизни замедлять.
Невольно кажется, об этом
Во тьме вздыхают зеркала:
Как долго нет дневного света,
Как долго нету света ламп.
Как будто шторами закрыта
Изменчивость добра и зла.
Повсюду темнота разлита,
И кажется, что навсегда.
Но знаю я – такой напрасен
Взгляд на природу темноты.
Румянцем новый день украсит
Холодных сумерек черты.
Буфет со стонами взмолился:
– Мне новый день несёт беду.
С тех пор, как ты здесь поселился,
Забыл я вкусную еду!
– Позволь! В течение недели
Желудок также мой пустой,
Немного съел, на самом деле,
Одна у нас судьба с тобой.
Посуда старая сказала:
– О чём же наш буфет ворчит?
Мужчине это не пристало,
Забыл спросонья всякий стыд!
Быть женщиной намного лучше,
Всегда весёлой, деловой,
Не мужиком тупым и скучным,
Кто вечно занят сам собой.
Когда ещё огни горели,
Пока я лампы не гасил,
Буфет открыл и осмотрел я,
И очень тем его смутил.
Он побледнел и испугался.
А что при этом прошептал,
Не понял я, но догадался –
Он что-то скверное сказал.
Стол говорит: – Длинна строка,
А чем закончится, не знаю.
Перо под пение сверчка
Бежит, бежит, не уставая.
Во время пауз отдыхаешь
Ты, руки на груди скрестив,
И ничего не замечаешь,
В раздумье голову склонив.
Ворчит каминная решётка:
– Какой же от меня вам толк?
Здесь подо мной золы щепотка,
А где же пламени ожёг?
Минувшей ночью в тусклом свете
Ты вроде что-то сочинял,
А после обратил всё в пепел,
Бумаги ты на мне сжигал.
Стол говорит: «Так не годится,
Беречь бы надо те листы,
Где строки собраны в страницы,
Они опрятны и чисты.
Приятен был бумаги шелест.
А стиль письма был так хорош.
Но кто оценит эту прелесть?
Ты этого напрасно ждёшь.
Скривилось зеркало, ответив
С презреньем старых трещин ртом:
– Пиши дурные книжки эти,
И сам же их сжигай потом.
Писать – читать, читать – писать,
Противной трубкой дым пуская,
Ты будешь снова, а узнать
Чужое мненье не желаешь.
А вот Люси пять дней назад
Пришла ко мне. Я улыбнулся.
Струится лента в волосах
И локоны свободно вьюся.
Она свежа и молода,
Она в смущении краснеет.
Я видеть рад её всегда,
И стало в комнате светлее.
Она, как прежде, молчалива,
Быть откровенной не спешит.
Так робки света переливы
В прохлады утренней часы,
Когда уходит мрачный мрак,
И розы утро встретить рады,
И птичья песня в небесах
Звучит в полёте с солнцем рядом.
Она при каждом появленьи
Везде порядок наведёт,
И смех её звучит, как трели,
И шуткой мягко упрекнёт.
Ей вторят птицы, пенье слаще
И громче льётся с высоты,
И кажутся ещё прекрасней
На подоконнике цветы.
Писать помногу не любила –
В неделю раз письмо,
Но выводили очень мило
Те строчки пальчики её.
А также много не читала,
Картинки лишь могла смотреть,
Но если письма получал,
То начинала мило петь.
У ней подруги молодые,
И нежный смех ласкает слух,
А танцы, игры озорные
Всё полнят радостью вокруг.
Но жизнь ведя совсем иную,
Так затруднительно теперь
Те чувства разделить, тоскуя
В своей берлоге, словно зверь.
Моя тирада разбудила
Мою почтенную кровать.
Она здесь всем руководила,
Привыкла всеми управлять.
И, рассуждая величаво,
Ценя свой возраст вековой,
Она речь мудрую сказала
Не хуже, чем монарх любой:
– Я знаю всё, что есть и будет,
Не удивишь меня ничем.
Я знала много разных судеб
И столько всяких перемен.
Людей плохих, людей хороших,
Вполне здоровых и больных,
Разумных, глупых, только всё же
Смерть одинакова для них!
Как только это прозвучало,
Послышался во мраке звук,
Как будто на пол что упало,
И содрогнулось всё вокруг.
Ответ подробный вряд ли нужен,
Что это может означать.
Сейчас всё плохо, будет хуже,
А что ещё от смерти ждать?
Смерть, обитая между нами,
Готовит нас в последний путь,
Всегда усеянный цветами.
Пройдём его когда-нибудь.
И снова говорит кровать:
– Все те, кто здесь на мне остыли,
Уже не смогут снова стать
Такими, как когда-то были.
Да, в жизни, быстро проходящей,
Не часто счастлив жребий ваш.
Потом вколотят гвозди в ящик
И понесут вас, как багаж.
Наденут чёрные перчатки,
Послышатся и плач, и стон.
И всё пойдёт своим порядком,
И всё покроет вечный сон.
Потом подал свой резкий голос
Пустой на полке пузырёк:
– Тогда, когда ещё был полон,
Сказал мне кто-то, что умрёт
Меня он выпил с лёгким вздохом,
Сказал: «Окончена борьба.
Напитка смерти слаще холод
Тепла живящего вина».
Сказало зеркало: – Кузину
Мою носили на кровать
По этой самой же причине –
Факт смерти надо доказать.
Его дыхание кузине
Не затуманило лицо.
Зато разгладились морщины –
Так быть должно у мертвецов.
Лежало тело неподвижно,
В последнем сне готовясь сгнить.
Фигура, ставшая здесь лишней,
Пока другие будут жить.
Лежал, всему теперь покорный,
И безразличен стал позор.
Придаст ему другие формы
Пространство – времени простор.
Немое это поученье
Сильнее, чем язык любой,
Что много в жизни искажений,
Слаб человек в борьбе с судьбой.
Изранил ноги мрачный путь,
И нет в душе надежд бесплодных.
Но можно лечь и отдохнуть,
Себе устроив вечный отдых.
Потом рассказами во мраке,
Пока час утра не настал,
Кровать нас всех держала в страхе,
И даже мрак ночной дрожал.
Но рассказав подробно очень,
Как здесь стонал в бреду старик,
Сказала и о брачной ночи,
И как издал младенец крик.
Данте Габриель Россетти
()
Россетти считается основателем Братства «Прерафаэлитов», куда входили поэты и художники раннеитальянского стиля, сторонники традиций, присущих искусству и литературе до времени Рафаэля.
Чем Рафаэль, одним из наставников которого был великий Леонардо, не угодил прерафаэлитам? Трудно сказать. Можно предположить другое. Живи они в одну эпоху, творчество Россетти скорее всего понравилось бы Рафаэлю.
Внезапный свет
Я здесь и раньше бывал,
Но рассказать не в силах просто.
Я знаю, какая за дверью трава,
Как сладок запах острый.
В света кругу на берегу
Слышу дыханье.
Моей ты раньше была.
Когда? За давностью лет забылось.
Но ласточек пара гнезда не свила,
Шея твоя склонилась,
Упала вуаль. Я понял, как жаль.
Это прощанье.
Так ли всё это было
И так ли времени бег инертен?
А, может быть, жизнь оно нам возвратило.
Просто назло смерти.
И ночь, и день возьмут нас в плен
Новому желанью.
Льюис Кэрролл
(1832 – 1898)
Есть такой исторический анекдот. Одна высокопоставленная российская особа, прочитав «Алису в стране чудес», потребовала прочие произведения этого автора. Все они оказались сочинениями по математике.
Анекдот неудачен. Да, автор «Алисы…» был выдающимся математиком и намного опередил своё время в области математической логики. Но круг его интересов был очень широк, и не только в теории. Именно его англичане называют пионером фотографии. А ещё он был дьяконом англиканской церкви. Побывав в 1867 году в России, он написал «Русский дневник». А кроме всего прочего, он сочинял удивительные стихи. Его называют одним из основателей «странной поэзии», или «абсурдной поэзии».
В местности, где прошло детство Кэрролла, сложена легенда о странном существе Джаббевок (или Джабберуок?), похожем на двуногого динозавра средних размеров, но с более длинной шеей. В стихотворении по мотивам легенды упоминается ещё более странное существо – товс, помесь барсука с ящерицей, очень любит сыр.
Джаббевок
Готовится обедать товс
На травке как всегда,
И птичка тоненько поёт,
Порхая из гнезда.
Но будь внимателен, сынок,
Когтистый и клыкастый
Здесь где-то бродит Джаббевок,
Он в ярости ужасный.
Страшней врага с мечом в руках,
Тебя он стережёт
Не успокоится, пока
Вреда не нанесёт.
А если даст себе покой,
То всё равно, как пламя
Горят глаза, и лес густой
Его услышит ржанье.
Вот так! Вот так! Он ржёт и ржёт,
И многие века
Реветь в лесу не устаёт,
Живой ещё пока.
Но как его нм победить,
Послушай, мой малыш,
Сумеешь если рассмешить,
Его ты приручишь.
Готовится обедать товс
На травке как всегда,
И птичка тоненько поёт,
Порхая из гнезда.
В народном фольклоре встречаются любопытные пассажи. Иногда при встрече с существом подобным Джаббевоку человек может приручить его, как и обычного хищника, сделав ему нечто приятное.
Перевод получился не вполне удачен, точнее просто неудачен. В сравнении с авторским текстом он недостаточно «странен».
Случайно ли автором выбран этот псевдоним? Может быть да, может быть нет. Без удвоения букв получается “carol” – пение на два, три и большее количество голосов. Этот новый жанр зародился в английской народной музыке в 15 веке и впоследствии распространился на континент.
Редьярд Джозеф Киплинг
(1865 – 1936)
Светская литературная критика однозначно зачислила Киплинга в джингоисты. Точного значения этого термина не знаю, короче говоря, джингоисты – плохие парни типа нацистов. При чём здесь Киплинг? Да, Киплинг сочинял песни милитаристского содержания, одна из которых стала очень популярна в Англии. Да, будучи журналистом он писал «в духе времени». Но именно благодаря Киплингу западу открылись те прелести восточного фольклора, которые смог открыть только он. Киплинг первый из англичан удостоился Нобелевской премии в области литературы. И всё же Киплинг – расист? А впрочем даже Конан Дойля умудрились записать в эту дурную компанию, объявив его духовно близким Киплингу.
У стихотворения “If” примечательное название, одно из самых коротких для произведений, написанных по-английски.
Если
Если не стали голову склонять,
Когда вина на вас лежит,
Других во лжи способны упрекать,
Когда все упрекают вас во лжи.
Если ваш рёв вас никогда не утомит,
Одетым вы броситесь в кровать,
И это вас нисколько не стыдит –
Вас бесполезно в этом упрекать.
И если безразличны к обученью,
Способны спать, когда идёт урок.
Вам всё равно: триумф иль пораженье,
И выйдет ли из вас какой-то толк.
А если что-нибудь в упрёк вам скажут,
Наивным притворитесь дурачком,
Невинным и несчастным даже,
И непосильным занятым трудом.
Если достичь стремитесь вы победы,
Рискуете на интерес играть,
И пораженье горькое изведав,
Не перестанете и дальше рисковать.
Если спокойно ваше сердце бьётся
После того, как всё потеряно уже,
Перед потерей ваша воля не согнётся,
Остаться бодрой вы прикажете душе.
И если вы с толпой готовы спорить,
Пред нею выступая, как король,
Ни враг, ни друг не причинит вам горя –
Вы выше неприятности любой.
А если вы такой благопристойный,
То сомневаться в этом нет причин,
На всей Земле единственный такой вы,
Я узнаю вас – это вы, мой сын!
Томас Гарди
(1840 – 1928)
Сын архитектора, начинал трудиться каменщиком. К концу Викторианской эпохи по праву считался одним из патриархов английской литературы, но как прозаик. Как поэт он был признан одним из лучших уже в 20 веке. Можно ли отнести к эпохе созданное после неё? Скорее нет. Но если очень хочется, то можно, не так ли?
Чёрный дрозд
Когда я двери запирал,
Мороз седел, звеня,
И зимний сумрак закрывал
Глаза слепого дня.
Мельканье отблесков огней
Как струн поющих лад,
И все спешат к семье своей
И к очагам спешат.
Земли смертельная тоска,
Века устали течь.
Кричат и плачут облака,
Но ложна эта смерть.
Забьётся пульс, зародыш жив,
Хоть трудно то вдвойне.
Дух жизни, землю возродив,
Пребудет и во мне.
Раздались звуки певчие,
Где мрак в ветвях висит.
Веселие сердечное
И радость в них звучит.
Дрозд тощий чёрный маленький
Звенящею струёй
Спасает душу от тоски
В унылости ночной.
Причина петь весёлый гимн,
Восторгом полнить звук
Важнее всех земных причин,
Какие есть вокруг.
А я, задумавшись, дрожал,
Но счастлив был вполне.
Он что-то о надежде знал,
Неведомое мне.
Конец второго блока
