17. МИР НАВЫВОРОТ, или О том, как жили и над чем смеялись бродячие певцы Средневековья
Бог, который подчинил человеку весь мир, Только одному человеку разрешил смех.
L
Ронсар
Человек Средневековья, построивший великолепные храмы и украсивший их яркими фресками, жил как бы одновременно в двух мирах. Один мир был миром горним, высшим — божественным, другой был миром дольним — реальным. Войдя в храм, человек соприкасался с миром горним, идеальным, в нем он очищался от скверны, устремлялся мыслями к Богу, а душой к небу. Но когда он выходил из храма, обогащенный высокими мыслями и светлыми образами, его вновь обступал и теснил со всех сторон мир дольний, связанный со всей реальной жизнью человека. Это столкновение двух миров, мира сотворенного, устроенного Богом, и мира близкого, родного, до мелочей продуманного, было для средневекового человека таким естественным, что он об этом даже не задумывался.
Повседневная жизнь в Средние века во многом зависела от природного времени (деления суток на утро, день, вечер и ночь, смены времен года — лето, зима, осень, весна). Ночи то укорачивались, то удлинялись. Времени было много. Его расходовали на церемонии и празднества, на медленные хождения в дальние страны и на длительные крестовые походы. Часы как инструмент измерения времени почти не употребляли. Правда, еще со времен Античности были известны двенадцать месяцев, но их различали скорее по характеру деятельности. Такой цикл был изображен на портале церкви святого Зенона, сооруженной в XII в. в средневековой Вероне. Январь (самый холодный месяц) изображался человеком, закутанным в многочисленные одежды и греющим руки над огнем; февраль (время перехода к весне) символизировал крестьянин, подрезающий лозу; март (время ветров) олицетворяла мужская фигура, дующая в два рога; апрель (месяц весны) был человеком с цветами. Обычно с наступлением устойчивого тепла начиналось время военных экспедиций, походов, вооруженных нападений, поэтому май был представлен всадником в военных доспехах, а июнь был месяцем крестьянского труда — символом его был человек, собирающий плоды. Июль — это крестьянин, жнущий серпом хлеб, август — тот же крестьянин, но подготавливающий бочку для сбора винограда, который он же соберет в сентябре и начнет давить ногами, приготавливая молодое вино. Октябрь — время откорма свиней, которых заколют в ноябре. Декабрь вновь возвращает к теме холодов — крестьянин собирает для топки хворост.
Этому природному календарю противостоял церковный, складывающийся из неподвижных, точно фиксированных праздников, таких, как Рождество Христово или Рождество Богоматери, и праздников подвижных, переходящих, зависящих от дня празднования Пасхи, специально вычисляющейся по лунному еврейскому календарю. Церковь упорядочивала не только время дня, отсчитывая его колокольным звоном, но и время года, ею же организованного и систематизированного. В этом проявлялась цикличность природного и церковного времени, его повторяемость, закрепленная в ритуалах и богослужениях.
Реальный мир, окружающий человека, был также пронизан двойственностью. Был мир «свой», возделанный, мир средневековой деревни, и мир враждебный, дикий, мир густого непроходимого леса, в котором скрывались все опасности и все страхи: волки, кабаны и другие хищные звери, разбойники, волшебники и ведьмы. Лес противостоял цивилизации: он — отрицание мирского вообще. Поэтому отшельник уходил в глухие леса, его победа над волком или диким зверем была победой сверхъестественной святости над сверхъестественной дикостью.
Средневековый город отличался от деревни, он был тесным и узким, широкие мощеные улицы были редкостью. По улицам двигались одновременно пешеходы, животные, повозки. Нередко по улицам гнали целые стада. Большой проблемой было освещение и очистка улиц. И все же городские власти постоянно заботились о красоте города. В Италии, например, инспекцией улиц занимались специальные «чиновники украшения». Так как нумерация улиц и домов еще не велась, то владельцы украшали их барельефами на религиозные темы, собственными скульптурными портретами или геральдическими знаками. На перекрестках улиц устанавливались кресты, а на площадях — городские фонтаны. Сам же город был обнесен прочным поясом оборонительных сооружений.
Первоначально церкви и городские соборы были единственными общественными постройками. У порталов завязывались научные и политические дискуссии, в праздничные дни разворачивались театральные зрелища и представления, которые были частью католического богослужения. Обычно это были инсценировки евангельского текста, исполнявшиеся актерами-мужчинами. Подобные представления назывались литургической драмой. Персонажами этих религиозно-театральных представлений были распятый на кресте Иисус Христос, Мария Магдалина, пророки, ангелы и даже черти. Исполнение роли чертей часто поручалось цирковым актерам, которых в Средние века обобщенно называли жонглерами. Жонглеры и принимавшие участие в этих представлениях миряне вносили в инсценировки бытовые детали, шутливые диалоги и жанровые сценки комического содержания.
И. Босх. Фокусник.
Но церковь понимала, что всякая строгость нуждается в разрядке. Поэтому один раз в год под Рождество, в пору всеобщего веселья, все менялось. Такой праздник «наоборот» обычно назывался «праздник дураков» или «шутовской». Перед его началом, под пение шутовского гимна, совершался акт «передачи посоха» старшине праздника, выбранному для этой цели из народной толпы.
СТИХИ РАДОСТНЫЕ НА ПРАЗДНИК ПОСОХА
1. День приходит желанный, братия:
Все былые бросим занятия —
Радость, радость примем в объятия.
2. Нынче жить нам велено праздными
И с заботой несообразными,
Веселясь весельями разными.
3. О, сколь счастлив муж, нами правящий,
Всем весельям уставы ставящий!
Грянь же громче, хор, его славящий!
4. Знак верховный чина уставного —
Палка, палка посоха славного:
Палку взявший не знает равного.
5. Наш хозяин славен щедростью,
Всех гостей нас примет с охотою,
Кормит, поит с отчей заботою.
6. Он за ласку гостеприимную
Здесь любим любовью взаимною,
И о нем пою гимны я.
7. Эти гимны примите, братия,
От Гвидона, что из Базатия:
Сам стремлюсь я в ваши объятия, Но, увы, мешают занятия!
После каждого куплета, состоящего из трех строк, вся толпа дружно подхватывала припев:
Палка, палка,
о тебе и мир и клир
Радуются пылко.
Во время таких праздников каждый город и каждая церковь изощрялись в вольностях как могли. Особенно веселым был «ослиный праздник». Перед началом шутовской мессы к порталу церкви или собора, где уже выстроилась процессия с бутылями вина в руках, подводили навьюченного осла, которого под громогласное пение и непристойный смех вводили в церковь и ставили у алтаря. В самом святом месте собора в этот день бросали игральные кости, размахивали колбасами и сосисками, обменивались одеждами, плясали в масках. В честь осла на церковные мелодии исполнялись шутовские песнопения, например такие:
ОСЛИНАЯ СЕКВЕНЦИЯ
1. Се является осел, от восточных стран и сел,
Славный, благороднейший, груз таскать пригоднейший.
2. Хоть ногами двигать лень, а шагает он весь день,
Палками немалыми движим и стрекалами.
3. Воскормил его Сихвм, с лаской принял Вифлеем,
Гнало племя Даново в воды Иордановы.
4. Зрите, зрите оного, под ярмом рожденного
И ушами длинного короля ослиного!
5. Мула он стремительней, лани он пленительней
И верблюда гордого прытче одногорбого.
6. Злато из арабских стран, мирру, смирну, фимиам
Ввозит в церкви Божий доблесть толстокожая.
7. Вез он тяжкие тюки, благовонные вьюки,
Сам же в славу Божию травку грыз подножную.
8. Ест он каждый Божий день колкий терн, сухой ячмень,
А мякину от зерна отвевает нам сполна.
9. Мы осла насытили, к торжеству восхитили,
Все былое ныне сгинь — с нами в лад скажи «аминь».
Разрешая подобные праздники, церковь, однако, пыталась умерить царившие там неистовства. Так, епископ города Санса запретил вводить в церковь осла, потрясать бутылями с вином, но оставил в начале богослужения пение «ослиной секвеции», общую пляску в середине и в самом конце призывающее ко всеобщему веселью «песнопение к выпивке».
Сочинителей и исполнителей подобных стихов и песен называли вагантами. В Средние века, особенно в ранний период их становления, человек, занимавший определенное положение в обществе, занимал и соответственное место в географическом пространстве: крестьянин состоял при своем наделе, рыцарь — при замке, священник — при своем приходе, монах — при монастыре. Но был и многочисленный слой людей, как бы выпавших из общества, те, которым в нем не нашлось подобающего места. Недаром в Средние века существовала поговорка «Монах без кельи — рыба без воды». Много было таких людей и среди служителей церкви. Без определенного прихода или монастыря, скитающиеся по дорогам, такие служители церкви и назывались вагантами. Конечно, среди них были не только люди духовного звания, к ним часто прибивались просто бродяги, которым выгодно было притворяться лицами духовного звания, так как это освобождало их от податей, трудовой повинности и даже от суда и расправы. Нравственность и воспитание этих бродяг были весьма невысоки. Церковь с негодованием осуждала бродячих клириков, давая им в своих многочисленных постановлениях весьма красочные описания.
ОПИСАНИЕ ВАГАНТОВ
■ Из монастырского устава VII в* Вырядившись монахами, они бродят повсюду,
разнося свое продажное притворство, обходя целые провинции, никуда не посланы, никуда не присланы, нигде не пристав, нигде не осев. Иные из них измышляют невиданное и свои слова выдают за Божьи; иные торгуют мощами мучеников (только мучеников ли?); иные выхваляют чудодейственность своих одежд и колпаков, а простецы благоговеют; иные расхаживают нестрижеными, полагая, что в тонзуре меньше святости, чем в космах; иные присваивают себе сан, какого никогда не имели; иные выдумывают, будто в этих местах есть у них родители и родственники, к которым они и направляются; и все они попрошайничают, все они вымогают — то ли на свою дорогостоящую бедность, то ли за свою притворно-вымышленную святость.
Правило учительское IX в. Без спросу являясь в очередной свой приют, тотчас они требуют исполнения завета апостольского «Ревнуйте о странноприимстве», тотчас по такому случаю велят омыть и перевязать себе усталые ноги, а еще пуще, чем для ног, ищут с дороги омовения несчетными кубками для утробы своей, замаранной обедом или ужином. И как опустошат они у недоевшего хозяина стол, и как подберут до одной все хлебные крошки, тотчас они без стеснения наваливаются на хозяина всею своею жаждою, и коли кубка для вина не окажется, то кричат: «Наливай в миску!» Когда же от уязвления излишеством еды и питья позывает их на рвоту, то эти последствия объедения своего приписывают они трудной своей дороге. И не успевши возлечь на новом ложе телом своим, не столько дорогою, сколько закускою и выпивкою утомленным, принимаются они вновь расписывать хозяину тягости дороги своей, покамест не взыщут с него за передышку в щедротах щедрейшими угощениями и несчетными возлияниями.
А когда проживут они у одного хозяина дня два, и приберут его съестные запасы до самой малости, и увидят в один прекрасный день, что хозяин их с утра принимается не обед варить, а по жилью своему руку трудить, тотчас решаются они искать себе другого гостеприимца. Тотчас с пастбища приводят ослика, от дорожных трудов только что скудной травки пощипавшего; и вот странник, вновь закутавшись рубахами и покрывалами, сколько их стяжало ему то ли назойливое вымогательство, то ли удачный случай обобрать хозяина (а как надобно ему попрошайничать, так он вмиг обряжается в лохмотья!), прощается наконец с хозяином; до сих пор не уезжал, а теперь едет в чаянии другого пристанища. И вот он осла своего и бьет, и гнет, и колет, а тот все ни с места и только ушами хлопает, покуда в ляжках сил хватает; и колотит его странник чуть не до смерти и до изнеможения рук, потому что спешит и торопится поспеть в соседний монастырь, не пропустивши трапезы.
Конечно, краски в этих описаниях сгущены до предела, но, очевидно, трудно сомневаться в том, что ваганты раннего Средневековья были людьми малограмотными, а иногда даже и вовсе безграмотными. Они еще не создали своей поэзии и распевали народные песни, которые перенимали у бродячих мирян, мимов и жонглеров.
С укреплением городской самостоятельности и ростом купеческих богатств стали появляться новые общественные сооружения: ратуши или помещения для городских советов, крытые рынки, больницы и колледжи, общежития поселившихся в городе студентов, склады и цеховые помещения. Появились и университеты. Всеобщая неграмотность сменилась тягой к образованности и знанию. В крупных городах при каждом соборе имелись школы, где немногочисленные учителя под надзором епископа готовили молодых людей к духовному званию и наставляли в тех науках, в которых они были сведущи. Каждый город славился каким-либо предметом. Любознательные ученики переезжали из одной школы в другую, чтобы, усовершенствовавшись в науках, занять подходящее место в обществе.
Однако студентов оказалось так много, что, не найдя себе должности ни в приходе, ни в какой-либо канцелярии, молодые клирики могли только скитаться с места на место и жить подаяниями аббатов, епископов и светских сеньоров. Вагантство теперь из неученого стало ученым, но сохранило свой буйный нрав. Ваганты были дружны, легко находили общий язык и стали вызывать у церковных властей еще большее беспокойство. Всей своей жизнью и творчеством они подрывали уважение к духовному сану, высмеивали многие стороны общественной жизни и при случае могли принять активное участие во всевозможных беспорядках.
О многих авторах поэтического творчества вагантов ничего не известно, кроме имени и прозвища, чаще всего образованного из названия родного города. Их стихи не издавались и не печатались. Но их запоминали, пересказывали, переписывали, чтобы потом исполнить либо в каком-нибудь знатном доме, либо во время пирушки. Средневековые сборники поэзии вагантов — это сшитые рукописные тетради, куда любители подобной поэзии переписывали понравившиеся им стихотворения без всякой системы и порядка. В них были стихи на самые разные темы: застольные песни, сатирические произведения, любовная лирика. Стихи писались на латинском языке и сопровождались мелодией, они тоже находили место в этих тетрадях. Вот несколько образцов поэзии вагантов.
МАЛАЯ ПОПРОШАЙНЯ
1. Пожалейте, добрые: клирик я бродячий.
От жестокой скудости дни и ночи плачу.
2. Я хотел осиливать мудрые науки,
А теперь от бедности нет и книги в руки.
3. Одежонка тощая тело прикрывает,
И зимой холодною зябко мне бывает.
4. Стыдно показаться мне в церкви у обедни,
Только лишь и слышу я, что псалом последний.
5. Господин, прославленный щедростию многой,
Подаянья доброго ждет от вас убогий.
6. Вспомните Мартиново благостное дело
И оденьте страннику страждущее тело.
7. Бог за это примет вас в Царствие Небесно,
Вам за дело доброе отплатив чудесно.
ЗАСТОЛЬНАЯ ПЕСНЯ
1. Возликуем, братия, бросивши занятия,
И разверзнем губы к пению сугубо,
Чтобы славить неустанно Тех, кто чист и чужд обмана!
2. Здешнему владетелю, бедных благодетелю,
Воспоем с любовью наше славословье!
Волю — сладкому запою! Будем петь, стуча стопою!
3. Вы, ханжи несносные, сгиньте смертью злостною!
Низкий род и лживый, жадный до наживы,
Щедр словами, скуп делами, — Да пожрет вас ада пламя! О! О! О! Чествуем того, кто для бедных не жалеет ничего!
Кроме подобных сатирических песен, ваганты создали и множество образцов любовной лирики. Вот два из таких стихотворений.
ВЕСЕННЯЯ ПЕСНЯ
1. О, весна, ты с нами, желанная,
Алыми цветами венчанная!
Пташки глас пускают — сколь сладостно! Нивы оживают, рощи расцветают — Сколь радостно!
2. Время наступает, и юноши
По лугам гуляют, а девушки
К ним толпой выходят — все с песнями, Хороводы водят, по лужочку бродят — Все парами!
ПЕСНЬ О ЦВЕТКЕ
1. На холме цветет цветок — ах, как сердце радо!
Над цветком склонен листок, а кругом прохлада.
Места лучшего на вид юноше не надо:
Пусть любовь ему дарит высшую усладу!
2. Льется томный аромат в травах меж кустами.
Думы юношу томят сладкими мечтами.
Он колени преклонил, льнет к цветку устами; Он сейчас его сорвет смелыми перстами!
Ваганты были выходцами из духовного сословия, но всем своим творчеством и вызывающим поведением выступали против него же. Они слагали свои стихи для таких же, как они, просвещенных ценителей, которые знали латынь и могли оценить их античную образность и библейскую аргументацию. Поэтому расцвет их поэтического творчества был недолгим. И если в конце XIII в. стихи вагантов еще знали, пели и переписывали, то уже в конце XIV в. они были забыты.
Итак, средневековый человек жил как бы в двух мирах — в мире официальном, феодально-церковном, и в мире «смеховом», мире «наоборот», противостоящем официальному. В мире «наоборот» существовали смеховые обряды и культы, шуты и дураки, великаны, карлики и уроды, скоморохи, жонглеры и просто разного рода гуляки, бродяги и попрошайки. Этот мир, организованный по законам смеха, резко отличался от серьезных культовых форм и церемониалов. Это был совершенно иной мир, внецерковный и внегосударственный. В этом втором мире средневековый человек в определенные периоды жил так же естественно, но он был более свободен в своих проявлениях, допускал такие вольности, которые в официальной жизни позволить себе просто не смел. Внешним проявлением этой временной свободы были карнавалы. Человек как бы перерождался, он освобождался от сословной принадлежности, ощущал себя не подданным, а собственно человеком, который находился среди таких же, как он.
Особое карнавальное поведение вырабатывало и свой язык. Поэзия вагантов была проникнута именно карнавальной речью. Это был своеобразный отдых от официальных поучений и наставлений, от тех рассказов, в которых описывалась жизнь монаха или отшельника. Переосмыслению и осмеянию подверглись некоторые сюжеты из Священной истории. Одно из таких сочинений так и называется — «От Лукия веселое благовествование», другое, любимое почти всеми школярами, — «Всепьянейшая литургия».
Этот особый карнавальный смех, основанный на реальных жизненных формах и грубой карнавальной речи, переводит выработанный церковью идеальный духовный мир в земную плоскость, снижая его, делая более материальным и телесным. Это снижение и низведение высокого основано и на господствующей средневековой картине мира, в которой очень четко различались низ и верх. Верх — это небо, низ — это земля. Земля одновременно и поглощает и порождает. Сведение верха к низу приводит к тому, что телесное, материальное начинает преобладать. И это материальное начало жизни, пусть сначала в форме карнавального смеха, постепенно пробивало себе дорогу, предвещая расцвет новой эпохи, получившей название эпохи Возрождения.
Средневековая картина мира, средневековая культура была всеобъемлющей, она проникала во все стороны быта, во все мысли и чувства человека того времени. Мир смеха, мир карнавала, частично нашедший отражение в поэзии вагантов, позволял взглянуть на мир без страха, без благоговения, с некоторой долей иронии и критичности. Но этот взгляд нес в себе то положительное начало, на которое и смогли опереться деятели Возрождения, освобождая человеческое сознание для нового и свободного восприятия мира.
ВОПРОСЫ И ЗАДАНИЯ:
1. Чем объяснить, что в сознании средневекового человека существовали два ми
ра — мир горний и мир дольний? В чем их совпадения и различия?
2. Какое значение имели карнавалы в жизни средневекового человека и что общего
между средневековым карнавалом и дионисийскими играми Древнего мира?
3. Прочти приведенные тексты и сравни описание вагантов с их самохарактеристи
кой в творчестве. Какие черты в их поведении кажутся тебе достойными подражания
или осуждения?
