Листки свободного слова

ЛИСТКИ СВОБОДНОГО СЛОВА.

№ 6.

ПОВРЕМЕННОЕ ИЗДАНИЕ

ПОД РЕДАКЦИЕЙ

В. ЧЕРТКОВА.

Содержание:

1. По поводу конгресса о мире.

2. "Мир! Мир! тогда как нет мира". . . В. Черткова.

3. О войне и мире. . . Джона Кенворти.

4. Редактору "Войны Против Войны". . . Елизаветы Пикард.

№ 24

Издание Владимира Черткова.

V. Tchertkoff.

Purleigh, Essex, England.

1899.

Листки Свободного Слова.

Повременное издание под редакцией В. Черткова.

№ 6 1899 г.

П Р Е Д И С Л О В И Е

―――

"МИР! МИР! ТОГДА КАК НЕТ МИРА" *)

В. Черткова.

В моем положении живущего в Англии русского изгнанника, я, естественно, слежу с особенным интересом за происходящей в настоящее время в Англии грандиозной агитацией для выражения сочувствия русскому царю в его проэкте об ограничении дальнейшего международного вооружения. Принадлежа же, по своим личным убеждениям, к решительным противникам войны, я, казалось бы, должен не менее других радоваться тому, что наиболее воинствующие государства наконец начинают, как будто, проявлять миролюбивые стремления, и что в этом они повсеместно встречают такую воодушевленную поддержку. А между тем впечатление, производимое на меня всеми этими манифестациями, далеко не радостное.

Имея счастье быть близко знакомым с другим движением, также в пользу мира, но в отличие от этого, проявляющимся не только на словах, но и на деле; и видя как все большее количество отдельных лиц и целых собраний людей жертвуют всеми земными благами и даже самой жизнью ради того, чтобы не участвовать в военной службе, я, и помимо моего личного отрицательного отношения к войне, был достаточно убежден в ее несовместимости с развивающимися требованиями человеческого сознания. И потому вопрос этот интересует меня со стороны не столько внешнего подтверждения без того известного мне факта, сколько практической целесообразности производимых усилий для предотвращения возможности новых войн среди людей. И вот в этом-то отношении проявляющееся в настоящее время с таким треском и шумом общественное

――――――――――――――――――――――――――――――――――――――

*) (Плач Иеремии, гл. 6, ст. 14.) Статья эта, ― первоначально помещенная, в переводе, в английском журнале: "The Fortnightly Review", за Апрель нынешнего года, ― была написана почти одновременно с предыдущей статьей л. Н. Толстого; вследствие чего читатель встретит у меня несколько мыслей, высказанных также и в той статье, которые я, разумеется, не повторил бы от своего лица, если бы содержание "Письма к Шведам" мне было известно в то время, когда я писал свою статью. ― В. Ч.

― 8 ―

движение представляется мне легкомысленным и ложно направленным, и потому могущим только повредить, а никак не помочь той самой идее, ради служения которой оно предпринято. Вот почему оно отражается в моем сердце не радостью, а печалью и болью; и почему, ради своего собственного душевного облегчения, мне хотелось бы высказать, как умею, хоть частичку того, чтó я думаю и чувствую по этому поводу.

――――――――――

Прежде всего я не могу не видеть, что все эти блестящие потоки прекрасных слов в прославление мира и русского царя несутся вслед за блуждающим огоньком, который никогда не дастся в руки и только заведет полагающихся на него еще глубже в болото.

Если внимание толпы людей, задыхающихся в темном помещении и ищущих из него выхода, будет привлечено к оному какому-нибудь углу здания, далекому от выхода, но в котором, по ошибочному предположению этих людей, выход должен находиться, и если вся толпа сгруппируется около этого угла, стараясь как можно дружнее продавить несуществующую там дверь, то очевидно, что возможность спасения только задержится, и восстановится лишь тогда, когда люди, поняв свою ошибку, отойдут от злополучного угла и опять примутся искать по всем направлениям. Точно так же и с нахождением пути избавления человечества от войны. Выход здесь только один: если мы не хотим войны, то не должны сами в ней участвовать, не должны, следовательно, ни поступать на военную службу, ни каким бы то ни было своим участием поддерживать существование войска.

Для иллюстрации этой простой истины, приведу одно уже появлявшееся в печати сравнение: "Если человек пьянствует, и я ему скажу, что он может сам перестать пьянствовать и должен сделать это, то есть надежда, что он меня послушается; но если я ему скажу, что пьянство его составляет сложную и трудную проблему, которую мы, ученые люди, постараемся разрешить на наших собраниях, то все вероятия за то, что он, ожидая разрешения проблемы, будет продолжать пьянствовать". *)

Это так ясно и неопровержимо, что нужно быть слепым, чтобы этого не видеть. А, между тем, люди, восхищающиеся предложением русского императора, поступают столь же неразумно, как желающий помочь пьянице обсуждением на собраниях проблемы пьянства. Они говорят: "прекратить совсем содержание войска и приготовление людей к войне ― нельзя; отдельным людям отказываться от военной службы не следует; но можно и следует, продолжая готовить людей к войне, собираться толковать о том, как бы не перешагнуть

――――――――――――――――――――――――――――――――――――――

*) Из статьи: "Cartago delenda est", Льва Толстого.

― 9 ―

того предела военного вооружения, за которым оно окончательно разорит вооружающиеся государства".

Во-первых, очевидно, что если бы даже прекращение дальнейшего усиления вооружения и могло воспоследовать от разговоров на конгрессах, то это только поспособствовало бы облегчению войн, так как чем меньше государства будут в мирное время разоряемы чрезмерными вооружениями, т. е. чем соответственнее будет степень их вооружения с теми средствами, которыми они действительно располагают, ― тем больше у них останется наличных средств для покрытия громадных расходов, необходимых при ведении самой войны.

Во-вторых, столь же очевидно, что если так называемые "великие державы", в перегонку друг перед дружкой, вооружаются до последних пределов своих финансовых средств, то это происходит вовсе не вследствие того, что им в голову не пришло предварительно собрать своих представителей на конгрессах, ― а вследствие каких-нибудь совершенно иных, более глубоких и существенных причин. И потому приостановка дальнейшего вооружения соперничающих государств не может быть осуществима путем конгрессов.

И действительно, потребность и степень вооружения того или другого государства определяется не волею его верховного правителя, все равно единоличного ли или коллективного, а ― инстинктом самосохранения и борьбы за существование, присущим государственному организму еще более, чем всякому другому. Ни от прений в собраниях депутатов в конституционных странах, ни от каприза государей в монархических не зависит степень вооружения. Вся разница только в том, что консерваторы будут в парламентах проводить увеличение вооружения с бóльшим цинизмом, либералы с большей застенчивостью; более заносчивые правители будут за обеденными тостами хвастаться своими военными силами, более сдержанные ― будут стесняться, говоря о войске, и, пожалуй, воображать, что они задерживают вооружение. Но на самом деле в каждом государстве степень вооружения будет, в конце концов, та самая, которая необходима для обеспечения страны от внешнего нападения и для удержания в порабощении своих собственных рабочих масс; и умеряться она будет ничем иным, как только пределами финансовых ресурсов, т. е. глубиною той последней шкуры, которую рабочий народ будет предоставлять с себя сдирать своим правителям.

Если бы возможно было путем предварительных совещаний приостанавливать дальнейшее усиление вооружения, то точно так же возможно было бы тем же путем и уменьшать существующую степень вооружения и, наконец, довести войска в каждом государстве до какой-нибудь одной роты тренированных атлетов, которые являлись бы на войне условными боевыми представителями своего народа. Но все хорошо знают, что

― 10 ―

это невозможно. Остается только удивляться, как это не все одинаково хорошо понимают, что, совершенно по тем же самым причинам, невозможно ограничивать усиление вооружений путем предварительных совещаний.

На какие бы конгрессы ни собирались государственные представители, к каким бы прекрасным резолюциям они ни приходили, и какими бы всенародными манифестациями эти совещания ни сопровождались, ― усиление военного вооружения, ― все равно явными ли скачками или неуловимыми шажками, ― будет обязательно продолжаться, пока не достигнет наивысшей возможной при наличных условиях степени: ― как бывает в тюрьмах, при общих свиданиях через две решетки с заключенными, когда каждый из беседующих старается покрыть голоса всех остальных, и получается всеобщий гам, перестающий усиливаться лишь тогда, когда громче кричать уже невозможно.

Только тогда, когда сознание народов дорастет до признания преимущества нравственного блага над материальным, и когда они перестанут оружием отстаивать свои интересы, ― только тогда может прекратиться и усиление их вооружений. И прекратится оно, не вследствие конференций между правящими классами о том, как бы поэкономичнее для государственной казны готовить людей убивать друг друга; а только вследствие того, что рабочие массы, составляющие ядро всякого войска, поймут наконец, какую глупую и скверную роль они играют, и просто напросто откажутся учиться, по приказанию господ, резать своих братьев-людей.

――――――――――

Есть и другая сторона, не могущая не печалить всякого русского, истинно преданного своей родине, в этом неразборчивом восторге перед тем молодым человеком, на которого теперь направлено всеобщее внимание: влияние такого отношения к нему должно вреднейшим образом отразиться как на нем самом, так и вообще на судьбе России, на сколько она от него зависит.

Какое это, подумаешь, странное сопоставление: с одной стороны Англия, ― беру ее такой, какой она, справедливо или нет, представляется самим англичанам, ― страна конституционная, гордящаяся своей общественной и политической свободой, исповедующая признание человеческого достоинства и неприкосновенности человеческой личности, ― страна, в которой даже правительственные служащие отличаются, в общем, некоторою сравнительною добросовестностью, и в которой нет обязательной воинской повинности, а есть свобода и совести, и слова, и печати. С другой стороны ― Россия, с ее диким, развращенным до мозга костей правительством, порабощающим до последних пределов кроткий рабочий народ, и систематически на корню вытравливающим всякие малейшие

― 11 ―

всходы человеческого сознания, ― Россия, управляемая бесшабашною шайкою чиновников ― разбойников, прикрывающихся под крылом своего подставного, связанного по рукам и по ногам верховного правителя, поставленного в самое фальшивое и беспомощное положение, какое только возможно вообразить... Какое же отношение можно было бы разумно ожидать со стороны, так называемой, "просвещенной" Англии к этому, хотя часто и благонамеренному, но вечно обманываемому и полному иллюзий русскому тирану? Естественно было бы услышать от нее трезвое слово наставления, которое хоть сколько-нибудь пристыдило бы этого заблудшего человека, раскрыло бы ему глаза, заставило бы хоть на минуту призадуматься над своим невозможным, и нравственно, и практически, положением неограниченного самодержца над ста миллионами себе подобных человеческих существ.

Вместо этого Англия не находит ничего лучшего, как в самой необузданной форме выражать свое беспредельное восхищение перед ним, по поводу нескольких сказанных от его имени слов в пользу мира, давно уже ставших общим местом в речах всех коронованных представителей наиболее воинствующих держав. Эти стереотипные фразы, на этот раз сгруппированные в несколько новом сочетании, почему-то особенно приглядевшемся публике, выражали предложение легкомысленного и совершенно неосуществимого плана для воображаемого достижения более мирных международных отношений, ― плана, могущего только свидетельствовать о полном незнакомстве его автора с действительною жизнью и истинными причинами, поддерживающими возможность войны. Ничтожный случай этот послужил однако толчком для поднятия одной из тех неудержимых, гипнотически заразительных массовых увлечений, которые периодически овладевают умами досужих классов, принимая самые разнообразные формы, от луковичной мании, во время оно в Голландии, до франко-русских неистовств в наше время. В настоящем случае пароксизм нашел себе исход в безграничном восторге перед предложением и личностью русского царя и в повторении на все лады того заблуждения, будто всеобщий мир может приблизиться от нескольких красноречивых слов, мило сказанных симпатичным монархом, помимо радикального переворота во всем отношении людей к жизни и друг к другу.

Известный своим умением потакать настроению минуты английский журналист, взявший между прочим на себя специальность восхваления коронованных особ и недавно, по случаю юбилея королевы Виктории, превознесший ее в выражениях столь преувеличенных, что даже в России, по отношению к русскому царю, они показались бы неприличными консерваторам, ― этот английский журналист поскакал в Россию, по дороге заехав ко всем государям и президентам, кото-

― 12 ―

рые согласились его принять. Затем, повидавшись с русским императором, он поспешил обратно в Англию и стал в печати и на многолюдных собраниях оповещать своих соотечественников о том, что русский царь, снизошедший, не смотря на свою сверхъестественную миссию величайшего на свете самодержца, до принятия на себя вполне человеческого естества, обладает обыкновенным телом, говорит, двигается, даже улыбается совершенно так же, как и мы, смертные люди; и что, хотя и вочеловечившись, он тем не менее сохранил незапятнанными идеальное благородство, неимоверный ум и недосягаемую добродетель, присущие ему, как высшему существу. Известие это еще пуще раздуло уже разгоревшуюся эпидемию, и с тех пор безумные овации русскому царю приняли в Англии еще более необузданный, психопатический характер.

Как же, после этого, и без того, у себя дома, возведенному в полу-боги несчастному человеку, являющемуся мишенью для всего этого одурманивающего воздействия, не утвердиться окончательно во внушенном ему представлении о том, что его незаконное положение среди людей предназначено ему самим Богом? Как же ему не поверить, что в этом своем положении он нужен не только своему народу, но и всему человечеству, если одним своим чудодейственным словом он может спасти людей от худшего из бедствий и вызвать с их стороны такую всеобщую и восторженную благодарность? Ведь теперь поддерживают и восхваляют его не одни только подвластные ему царедворцы и подданные, могущие домогаться каких-либо своих личных выгод, но, ― как ему наверное представляется, ― и общественное мнение решительно всех стран, даже самых либеральных и передовых.

И вот, таким то образом, , одно из самых деморализованных и недостойных на свете правительств получает извне ту нравственную, или, вернее, безнравственную поддержку, которой оно давно лишилось со стороны всех сколько-нибудь просвещенных русских людей.

В России кровь еще не успела на земле обсохнуть от зверского избиения тысяч беззащитных и праведных людей за то, что они, так же не сочувствуя войне, в простоте своего сердца решили, что если она есть зло, то не следует в ней участвовать. Не искушенные еще в софистике культурных классов, они, вместо разговоров, приступили прямо к делу; за чтó русское правительство стало не только их самих, но их престарелых родителей, их жен и малолетних детей, систематически подвергать медленной и мучительной смертной казни, в два года уничтожив, посредством нужды, голода, холода и болезней, около тысячи душ. "Они должны исчезнуть", хладнокровно говорил о них министр внутренних дел; "не ожидайте никакой пощады!" кричал разъяренный

― 13 ―

наместник Кавказа, ― два высших для них выразителей царской воли. Теперь эти мученики ищут и находят спасение от окончательного истребления русским правительством ― в английских владениях в то самое время, как англичане громче всех кричат "ура" тому человеку, под крылом которого эти зверства только что совершались.

Есть в России составная часть, под названием Великого Княжества Финляндского, благодаря какой-то "игре судьбы", искони пользовавшаяся некоторою степенью автономии по делам самоуправления. Как и следовало ожидать, финский народ, сохранивший такое преимущество, более чем оправдал оказанное ему доверие: общественная жизнь в Финляндии всегда отличалась бóльшим порядком, а общественные деятели и должностные лица ― большей добросовестностью, нежели в каких-либо других частях России. В настоящее время русское правительство, без всякой понятной причины, кроме своей тупоумной потребности вытравливать из "окраин" последние признаки самобытности, вздумало лишить Финляндию всех ее политических преимуществ и насильственно ввести в нее всеобщую воинскую повинность, противную всем наклонностям и традициям этого почтенного народа, тем самым вероломно нарушая дарованную Финляндии прежними русскими царями конституцию. Все население, разумеется, этим глубоко оскорблено и взволновано, проявляя, насколько ему возможно, самый отчаянный, но бессильный отпор. И это возмутительное дело опять-таки совершается под аккомпанемент восторженных английских оваций по адресу того самого лица, от имени которого оно приводится в исполнение.

Фабричные рабочие в России, изнемогая под бессовестной эксплуатацией капиталистами, стали кое-где сплачиваться для взаимопомощи в борьбе со своими угнетателями, проявляя сопутствующий всякой жизненной энергии дух единения и совместной предприимчивости. Все их домогательства ограничивались желанием отдавать свой труд за ту плату и при тех условиях, которые они считают необходимыми для обеспечения себе обстановки жизни, сколько-нибудь соответствующей самым минимальным человеческим потребностям. Образовались на некоторых фабриках стачки безусловно мирного характера, и на которых все действия рабочих удерживались, к удивлению даже их врагов, в пределах самого строгого порядка и благоустройства. Кто имеет, казалось бы, право запрещать человеку самому решать, на каких условиях он считает возможным отдавать свой труд? Но не так думает русское правительство: оно боится, что, выучившись добиваться признания своих хотя бы и законных прав, рабочие пойдут дальше и совместными усилиями станут колебать государственные устои, утвержденные на порабощении рабочих масс. Однако придраться было не к чему, так как стачеч-

― 14 ―

ники не проявляли ни малейшего поползновения к насилию или беспорядкам. В гостиной министра внутренних дел откровенно высказывалась надежда, что удастся таки довести их до какого-нибудь сопротивления власти, за которое можно было бы тотчас же ухватиться, чтобы их скрутить в бараний рог. Когда, однажды, на провинциальной фабрике потерявшие терпение мастеровые действительно проявили столь желаемое властям сопротивление, то тотчас же проявились войска, которым велено было стрелять в толпу мужчин, женщин и детей, часть которых и была убита. Для покрытия, как воображали, неблагоприятного впечатления, произведенного этим случаем по всей России, государя подговорили послать благодарственную телеграмму, в которой он выразил свое монаршее благоволение молодцам ― братоубийцам за их лихое поведение. А местный медицинский персонал получил от военного министерства секретное предписание изучить на убитых и раненых рабочих действие недавно введенных в войска малокалиберных пуль нового образца... И в настоящее время в Англии епископы рассылают воззвания по всем приходам, городским и деревенским, приглашая английский рабочий народ, принять участие в воскурении фимиама верховному главе этого самого русского правительства.

Примеры эти, приведенные наудачу, могут быть умножены до бесконечности и нисколько не представляют какие-нибудь исключительные случаи, а служат верным образцом общего отношения русского правительства к русским людям.

Английское общество, имеющее счастье пользоваться более прогрессивною, в сравнении с Россиею, правительственною системою, могло бы быть несколько осмотрительнее и воздержаннее в восхвалении молодого правителя, еще не увидавшего и не признавшего всех беззаконий и ужасов, постоянно санкционируемых им, благодаря тому, что он согласился занять такое положение среди людей, обязанности которого никакое человеческое существо не в состоянии удовлетворительно исполнить и не иметь нравственного права взять на себя. Хотя бы только из сострадания к этому несчастному запутанному человеку ― английскому обществу следовало бы воздержаться от всякого участия в той необдуманной и совершенно неуместной лести, которая в настоящее время несется к нему со всех концов земного шара.

А если, сверх этого, люди, так легкомысленно предающиеся этим глупым и сентиментальным восторгам, вспомнят о судьбе народа подвластного этому царю, то они поймут, какую берут на свою душу тяжкую ответственность перед миллионами и миллионами своих братьев-людей, веками стонущих под чудовищным, беспросветным гнетом русского самодержавия.

――――――――――

"Но какое имеете вы право", слышу я вопрос, "называть

― 15 ―

глупым и сентиментальным поведение стольких почтенных и, во многих случаях, выдающихся людей, несомненно побуждаемых самыми добрыми чувствами?" Вопрос этот приводит нас к самой существенной стороне рассматриваемого явления.

Дело в том, что для успешной борьбы с тем или другим злом, не достаточно признать, что оно есть зло, и затем стараться ограничивать его внешние проявления. Когда, вследствие общего заражения организма, на теле выступает сыпь, то бесполезно и даже вредно для больного стараться ее задержать, не будучи в состоянии уничтожить самой болезни. А между тем теперешнее международное движение в пользу мира представляет именно такую попытку воздействия на внешнее проявление зла, не касаясь самого его источника.

Ведь свойство народов вступать, при столкновении своих интересов, в борьбу между собою ― не есть, как было раньше замечено, последствие какого-нибудь недоразумения, которое можно выяснить и устранить, собравшись о нем потолковать. Свойство это непосредственно вытекает из общего жизнепонимания людей нашего времени, ― из того характера их взаимных отношений, который до сих пор еще повсеместно господствует. Пока отдельные люди будут ставить на первый план личное благо свое или своей семьи, ― пока они будут готовы, под прикрытием существующей государственной организации, пользоваться материальными преимуществами, которых соседи их лишены, ― до тех пор и сочетания этих самых людей, называемые народами или государствами, будут неизбежно стремиться к совокупному осуществлению того же эгоистического идеала, которым побуждаемы составляющие их отдельные люди, и ― будут соблюдать и отстаивать свои исключительные интересы, стараясь сохранить и отобрать у других народов как можно больше материальных преимуществ. И так как в международных отношениях не существует и не может существовать того общепризнаваемого верховного начала, которое, под названием "закона", освящает, в пределах отдельных государств, ограбление одних людей другими, ― то народам, когда они принимаются грабить друг друга, приходится прибегать к откровенной, незамаскированной драке, называемой ими, для некоторого приличия, "войной". Очевидно, что для прекращения такого порядка вещей необходимо, чтобы отдельные личности и семьи, представляющие составные клеточки народных организмов, проникшись другими стремлениями, функционировали в совершенно обратном представлении, и, вместо того, чтобы жить каждая для своей собственной исключительной выгоды, стремились бы к совместному достижению общего блага. Задача ― громадная, как по значению и глубине, так и по трудности осуществления; и которая никак не может быть достигнута такими поверхностными и дешевыми средствами, как блестящие разговоры.

― 16 ―

Если человек желает бороться с замеченным им общественным злом, то не достаточно назвать это зло по имени, а следует внимательно исследовать его источники. И если при этом, как большею частью и бывает, окажется, что корни зла гораздо глубже, чем он сначала воображал, и, главное, что собственное его личное материальное благосостояние держится и питается теми же самыми корнями, ― то, убедившись в этом, всякий действительно искренний человек откажется от привлекательной роли борца за благо человечества и смиренно возьмется за посильное исправление своей собственной жизни, ― веря, что всякое его усилие в этом направлении, какое бы скромное оно ни было, непременно, так или иначе, благотворно отразится и на всеобщем благе, хотя бы и незаметно ни для него самого, ни для других.

Так и в настоящем случае, если человек желает действительно бороться со злом войны, то ему необходимо сначала проследить связь между этим злом и вообще злом государственным, из которого оно вытекает, а сделав это, ― если только не побоится посмотреть правде в глаза, ― он не сможет не увидеть и дальнейшей связи между государственным насилием и основанным на нем своим собственным материальным благосостоянием, которым, благодаря этому насилию, он имеет возможность пользоваться, не делясь последним с окружающими людьми, лишенными того, чтó он имеет. А когда он это поймет, то ему останется только одно: воздерживаясь от всякого участия в государственном насилии, направить все свои усилия на то, чтобы исправить свою собственную личную жизнь и перестать растравлять ею то взаимное недоброжелательство между людьми, которое делает войны возможными. И поступая так, он вернее и лучше послужит делу всеобщего мира, чем если бы торжественно участвовал в организации сотен конгрессов для обсуждения способов ограничения международных вооружений.

Могущество человеческой воли неотразимо; но не тогда, когда она расточается в словах или стремится влиять на других, а только тогда, когда, исходя из самого центра душевного сознания и пропитывая все нравственное существо человека, она руководит всеми проявлениями его жизни, всем его поведением; ― как в паровозе пар бывает производителен не тогда, когда прорывается через свисток, какие бы пронзительные звуки он при этом не издавал, а только ― когда, направленный внутрь механизма, он своим невидимым и беззвучным, но нарастающим от скопления, неотразимым давлением приводит его в движение.

То увлечение, с которым такое множество самых разнообразных людей спешат воспользоваться первою возможностью принять участие в теперешних манифестациях в пользу мира, как и вообще ― во многих филантропических и гу-

― 17 ―

манитарных движениях нашего времени, вытекает, в значительной по крайней мере степени, из их потребности отвести себе душу протестом против ставшего уже слишком очевидным общественного зла, ― вместе с тем инстинктивно обходя все то, чтó может обнаружить связь их личного образа жизни с коренными причинами, лежащими в основе этого зла.

При современном уровне развития человеческого сознания, принципиально оправдывать войну стало уже невозможным; нельзя также и обходить этот вопрос, так как с разных сторон доносятся суждения передовых мыслителей, указывающие на общие государственные и экономические условия, как на источник военного зла; и даже в разных местах появляются, иногда тысячными массами, какие-то беспокойные люди, отказывающиеся совершенно от участия не только в военной службе, но и во всех остальных видах государственного насилия, без которых, однако, немыслимо сохранение в неприкосновенности существующего общественного строя. Естественно, что люди, личное спокойствие и благосостояние которых основаны на этом именно строе, и которые поэтому вовсе не желают самим себе яму копать признанием его несостоятельности, ― старательно ищут такого выхода из дилеммы, при котором и волки были бы сыты, и овцы целы; и понятно, какой счастливой находкой является для них предложение, подобное рескрипту русского царя, призывающее к самому шумному состязанию со злом войны, при отсутствии малейшей опасности быть при этом втянутыми в слишком для них рискованное исследование характера человеческих взаимных отношений вообще. Уже одно то, что предложение исходит от лица величайшего самодержца, олицетворяющего одно из самых отсталых и враждебных всяким прогрессивным идеям государств, ― застраховывает примыкающих к этому движению от подобной опасности. Вот почему, на этом благодатном поприще ни к чему не обязывающих словестных манифестаций против войны, с одинаковым восторгом приветствуют друг друга монархи самых воинствующих держав и либеральные общественные деятели, свободомыслящие журналисты и церковные прелаты, отсталые лавочники и миллионеры-социалисты.

――――――――――

Другая причина такого обширного успеха нынешней агитации несомненно лежит в легкомыслии большинства людей и в потребности общественных деятелей хвататься за привлекательные и сенсационные темы для своих статей, проповедей и политических интриг. Журналистам необходимо писать о чем-нибудь, чтó обратило бы на себя внимание публики; проповедникам ― проповедовать о чем-нибудь, чтó привлекало и умиляло бы их слушателей; общественным деятелям ― иметь подходящий предлог для бросания пыли в глаза своим сторонни-

― 18 ―

кам. Поэтому-то всевозможные искусственно изобретаемые "вопросы дня" непрерывно чередуются, и новые, извне раздуваемые движения постоянно сменяют одно другое. А "публика" ― то легкомысленное ядро общества, которое привыкло жить не своею собственною душевною жизнью, а заниматься и увлекаться тем, на чтó ей укажут ее руководители, ― бросается за всеми поочередно выставляемыми перед нею флюгерами, своими шумными и часто грандиозными манифестациями придавая внушительный внешний вид тому, чтó в действительности есть только новое мимолетное увлечение. Темы же с нравственной подкладкой, подобные, напр., "ограничению вооружения" или "содействию всеобщего мира", особенно драгоценны в этом отношении, так как притягивают на сцену целый разряд сравнительно основательных и достойных, пользующихся всеобщим уважением людей, которых вызвать не всегда легко, и появление которых придает особенную оживленность агитации.

――――――――――

Но опять я предвижу возражение: "Чтó же дурного в том, что внимание всего общества привлекается к важнейшим злобам дня? Пускай считающие себя более проницательными люди отыскивают, если хотят, и более действительные средства для уничтожения зла; но не мешайте же каждому, по мере своих сил и способностей, принимать по-своему участие в борьбе с общим врагом, мириться с которым люди больше не в силах. Вреда в этом уже никак не может быть".

В том-то и беда, что, при стремлении к самым благим целям, ложно направленное внимание и ошибочная деятельность людей часто приносят гораздо больше вреда, чем спокойное выжидание и терпеливое бездействие, при которых истинная сущность явлений человеческой жизни вернее и яснее развертывается. В настоящем случае стóит только внимательно вглядеться в то, чтó происходит перед нашими глазами, для того, чтобы увидеть несомненный вред всех этих ложно направленных усилий. Помимо того, что, ухватившись за ошибочный прием борьбы со злом, люди тем самым отвлекаются от единственно истинного, ― применение каких бы то ни было пальятивных средств к внешним проявлениям зла, только уменьшает очевидность самого зла и, ослабляя этим вызываемое им в людях возмущение, охлаждает их рвение в противодействии ему.

Циничный, ничем не сдерживаемый и не прикрашиваемый, голый разврат несравненно менее заразителен и опасен разврата изящного, соблюдающего условные границы и замаскированного лицемерными приемами светского приличия. Так же и со всяким злом. Когда в Англии другой вид узаконенного убийства, называемый смертной казнью, совершался публично, на площади, то толпы народа собирались, как на празд-

― 19 ―

ник, для присутствия при этом зрелище; но за то нравственно чуткие люди возмущались против смертной казни, и существовало деятельное общество, домогавшееся совершенного ее уничтожения. Но с тех пор, как из желания соблюсти некоторое нравственное приличие, казнь совершается внутри острожных стен и в отсутствии посторонних зрителей, ― общественное мнение успокоилось, и о деятельности противников смертной казни ничего больше не слыхать. Как некоторое преувеличение или искажение истины является худшим обманом, чем безусловная ложь, представляя большее подобие истины, ― так же точно и всякая попытка смягчить внешнее проявление зла, не признав его безусловной незаконности, только ослабляет очевидность этого зла.

Вот некоторые из оснований, поддерживающих меня в убеждении, что теперешние блестящие манифестации в пользу мира, не будучи в состоянии привести ни к чему доброму, вместе с тем приносят большой вред не только в частности русскому царю и русскому народу, но и, вообще, делу мира и благу всего человечества, отсрачивая на более или менее продолжительное время окончательное признание людьми назревающей в их сознании истины о незаконности военной службы вообще. Я не могу не видеть, что, отвлекая внимание людей в ложную сторону и придавая фальшивый лоск добродетели одному из величайших зол нашего времени, производимая агитация тем самым укрепляет это зло, способствуя тому, что вместо благотворного стремления к полному воздержанию от него, люди с облегченной совестью продолжают в нем участвовать, воображая при этом, что они наилучшим образом ему противодействуют.

Зло войны может на самом деле исчезнуть только тогда, когда, решившись безусловно воздержаться от всякого в нем участия, мы направим свои усилия к действительному осуществлению любви и согласия во всех своих взаимных отношениях, вместо того, чтобы жить как теперь, поедая друг друга даже в пределах нашей собственной страны, ― вместе с тем восторгаясь своими прекрасными рассуждениями о всеобщем мире.

В. Чертков.

Purleigh. 22 Января (н. с.), 1899 г.

――――――――――

О ВОЙНЕ И МИРЕ.

Джон Кенворти.

От пятнадцати до двадцати миллионов людей обучены владеть оружием; из них три миллиона находятся под ружьем; изобретено неисчислимое множество всевозможных оружий и военных машин; наблюдается постоянный рост военных сил, как в смысле людей, призываемых к оружию, так и разных материалов. Наконец, даже правительства начинают спрашивать ― уже не о том, ― нужно ли или справедливо, чтобы Европа несла эту тяжесть, а лишь о том, можно ли вынести дальнейшее увеличение этой тяжести. По признанию самих правительств, триста миллионов населения, существование и труд которых посвящены поддержанию и доставлению вооружений, доведены до истощения. Так что, когда один из правителей, по-видимому более рассудительный и человеколюбивый, чем другие, начинает говорить об уменьшении вооружений, другие готовы слушать его. Вслед за высшими сферами ― в журналах, с церковных кафедр, на общественных собраниях начинают рассматривать вопрос: "должны мы или не должны обсуждать возможность ограничения вооружений?" Таковы на самом деле, выраженные просто, цель и направление настоящей агитации по отношению к войне, если их освободить от той сентиментальной скорлупы и напыщенных обращений к христианству, в которое они облечены. Агитаторы эти подобны пьянице, который говорит: "я должен пить и напиваться пьяным; так как это необходимо для моей природы: но научите меня, как мне избежать белой горячки?"

Но, однако, имеется один человек, голос которого достигает всюду и является голосом многих тысяч, присоединяющихся к нему и который ставит вопрос совсем иначе. Человек этот ― Лев Толстой, письмо которого в "Daily Chronicle" снова выдвигает ту правду, которую он защищал в своих произведениях последних лет. Относительно пьянства Толстой сказал бы: "не надо ни пить, ни напиваться ― надо быть совершенно трезвым". Милитаризм и дух его, пьянство и белая горячка не хороши сами по себе.

Война, ― "величайшее из всех человеческих преступлений", ― хуже всякого зла, от которого люди думают избавиться посредством войны. С этой точки зрения человек, ко-

――――――――――――――――――――――――――――――――――――――

*) Эта переводная с английского статья была первоначально помещена в английской газете: "Echo", 23-го Февраля, 1899 г.

― 21 ―

рый просит о том, чтобы было "меньше войны", и в то же самое время допускает, что все же в некоторой степени война правильна и необходима, является гораздо большим врагом мира, чем искренний солдат, который верит в драку и дерется, когда ему приказано драться. Для тех, кто верит в мир, сентиментальный защитник "поменьше войны" представляется чем-то в роде адвоката, который проваливает дело своего клиента побочными рассуждениями и плохими доводами. Посмотрим, в чем же дело.

Совершая жизненный путь, мне предстоит вступить в отношения с людьми, как с личностями и как с массами. И точно те же самые побуждения, те же взгляды на жизнь, которые по моему мнению, управляют жизнью личностей, управляют и жизнью ― масс, наций. Современные нам люди ― государственные деятели, проповедники, богачи, купцы, рабочие ― все одинаково думают, что первая главная основа их жизни ― это необходимость и обязанность человека ограждать себя и свои собственные интересы. Из этого проистекает "борьба за существование" в нашем обществе; "сословия" борятся за собственность, за положение, за почести, "массы" борятся за большую заработную плату, за меньшее количество работы или просто, наконец, за существование. И только организованное государственное насилие мешает разразиться этой борьбе в бунт, грабеж, уличные убийства, что случилось бы везде тотчас, как только бы были устранены войска. И эта борьба между личностями в каждой нации в конце концов неизбежно ведет к борьбе между нациями, ― к борьбе за рынки, за территории, ведет ко всевозможного рода грабежу и в результате приводит нации к полному истощению ― при постоянном опьянении милитаризмом или к случайной горячке ― к войне. Все это, повторяю я, неизбежно потому, что люди верят прежде всего в необходимость блюсти свои собственные интересы и ограждать себя и свои интересы посредством физической силы.

Причины, почему на Толстого смотрят, как на фанатика (так смотрит на него даже масса в восхищении) преклоняющихся перед ним, заключается в том, что современные нам люди так твердо и бесповоротно усвоили себе учение о самосохранении, что не смотря на самые простые слова, ― часто повторяемые, ― им и в голову не приходит, чтобы Толстой или кто-нибудь другой мог мечтать о возможности борьбы с этим учением и устранением его. Но, стоя на почве опыта, разума и совести, Толстой и те, кто согласны с ним, безусловно перед лицом всего мира отрицают это учение и видят в этом дело своей жизни, потому что они видят, что никакое достижение единения и радости в жизни немыслимо для людей до тех пор, пока они сознательно не оставят этого ложного учения и не примут истинного ― противоположного ему.

― 22 ―

И однако, как только смысл и значение слов Толстого станет понятным, каждый сознает и соглашается, что Толстой прав. "Только, ― говорят при этом, ― люди не откажутся от ложного учения и не примут истинного, вероятно, еще в продолжении многих веков; так что же делать до тех пор, пока это случится?" Таков, напр., вопрос Стэда, которым он успокаивает себя, отправляясь проповедывать крестовый поход против войны по Англии и с одной и той же платформы, в одно и то же время молит Бога подать мир во имя Христа и гордится тем, что это он помог британскому флоту сделаться таковым, каким он есть ― устрашением всего мира. Все, что он говорит и пишет, полно подобных противоречий, явных и скрытых. Самое название, которое дает своей агитации Стэд "война против войны", есть недоразумение, так как в своих речах и писаниях он утверждает, что "война сама по себе имеет право на существование, а что он только против "излишества войны". "Немножко поменьше гуртового убийства да подешевле это сделать", вот что в сущности говорят эти люди, ложно называющие себя защитниками мира. Они при этом претендуют на то, что они практичны, тогда как, на самом деле, они совершенно непрактичны, так как они не в состоянии видеть, что практический исход лежит не между войной и "уменьшением войны", а между войной и тем, что ей совершенно противоположно; эти две вещи, война и мир, являются совершенно противоположными состояниями; каждый человек, раз он живет, должен выбирать то или другое. Война ― это вообще дух и состояние современных людей, основывающихся на ложном учении о самосохранении. Мир ― это дух и стремление горсточки действующих христиан, в их числе и Толстого, которые действительно делают ту работу, о которой Стэд и ему подобные агитаторы воображают только, что будто они делают ее.

В чем же состоит эта работа? Во-первых она заключается в принятии христианского взгляда на жизнь лично каждым, на основании которого человек не имеет никаких других обязанностей по отношению к государству, к церкви, к друзьям, семье или к самому себе, кроме обязанности жить просто, честно, любовно, вполне правдиво как в мыслях и словах так и делах. Что это означает, можно видеть из жизни Толстого, который нашел, что христианские основания не позволяют поддерживать собственность, положение, славу, друзей, семью.

Это можно видеть из жизни многих, которые страдают в ссылке, в заключении, болеют, умирают только потому, что они не сделались солдатами, не захотели драться. И далее ― работа эта состоит в распространении христианской жизни посредством слова и примера, способствующего прекращению войны как в промышленности, так и на поле битвы, безразлично, ― и не потому, что война обходится дорого в смыс-

― 23 ―

ле жизней человеческих и денег, а потому что война ненужное и дурное дело.

С этой точки зрения человеком, который действительно добр и поступает дóбро, является лишь тот, который трудится над раскрытием начал, на которых должно устроить жизнь, и отыскав эти простые и ясные начала, живет согласно с ними. Ловкий же агитатор, который играет на чувствах и пользуется временным стечением обстоятельств, по мнению такого доброго человека, является худшим врагом мира, какого только можно встретить, ибо он, заявляя о том, что хочет руководить людьми, только еще больше делает их слепыми для восприятия истины, выставляя свои собственные ловкие доказательства и рассуждения ― как самую высшую нравственность, и удерживая этих людей на путях войны вместо того, чтобы уводить их с этих путей.

До тех пор, пока люди верят, что война может быть необходима при каких бы то ни было обстоятельствах, нации всегда будут находиться в боевой готовности на случай войны и будут затевать войну от оного только страха войны. И те, кто подобно Стэду и единомышленным ему агитаторам, исповедуют, что война в некоторых случаях может быть делом правильным и необходимым, все подобные люди являются защитниками, охранителями и опорой войны, и появление их в роли "крестоносцев за дело мира" ― это чистейшее фиглярство.

――――――――――

РЕДАКТОРУ ЖУРНАЛА "ВОЙНА ПРОТИВ ВОЙНЫ". *)

―――

Милостивый Государь,

Мне кажется, что Вы правы, утверждая, что в деле непротивления злу насилием нельзя логически остановиться на полпути. Но, стараясь высмеять заповедь "не противься злу", Вы как будто забываете или не видите, что в ней, на самом деле, заключается единственное средство для побеждения зла. Человек, становящийся на эту почву непротивления злу злом, приобретает поддержку самых могущественных жизненных сил. Он сливается с высшей любовью; истина служит ему защитой; и смерть теряет для него свой ужас.

Когда Иисус отправлял семьдесят своих учеников проповедывать Царство Божие, то он было прежде всего велел

――――――――――――――――――――――――――――――――――――――

*) Журнал этот, "War against War", издавался в Англии известным публицистом Стэдом, в течение непродолжительного времени перед Гаагским конгрессом. Превознося о небес идею конгресса о мире, Стэд вместе с тем грубо глумился в этом журнале над людьми, которым совесть не позволяет принимать участие в военном убийстве. приводимое нами письмо появилось в виде ответа на эти глумления. Ред.

― 24 ―

им отказаться от всяких средств самозащиты, посылая их как "агнцов среди волков", и сказал им, "что ничто не повредит им".

Когда для самого Иисуса настало время встретить смерть, он в точности исполнил то, чему учил, объясняя при этом, что Царство его не от мира сего: "Если бы от мира сего было царство мое, то служители мои подвизались бы за меня, чтобы я не был предан Иудеям".

Позвольте мне, в виду всего этого, спросить вас, каким образом можете вы говорить о себе, как о человеке желающем следовать примеру Христа, и вместе с тем прославлять "величие британского флота"? Возможно ли более вопиющее противоречие?

Критикуя Толстого, вы утверждаете, что, если б его принципы получили всеобщее распространение, то "общество" было бы разрушено, и порядок стал бы невозможен. Почему же так? Современный общественный порядок, называемый "государством", основанный на грубом насилии, несомненно разрушился бы; и хаос, господствующий теперь в более или менее скрытом виде, стал бы более явным; но среди его выросло бы настоящее общество, образовался бы настоящий порядок, который нельзя было бы разрушить, потому что он был бы "основан на камне".

Вы хвастаетесь тем, что можете обнаружить непоследовательность квакеров, и мне, как принадлежащей к их числу, стыдно за них. Существуют однако такие сторонники мира, непоследовательность которых вы не в состоянии обнаружить и привлечь которых к участию в вашей агитации вы не имеете возможности, так как вы только стараетесь применяться к обстоятельствам, а не служить добру, ради добра.

Вы всуе призываете имя Князя Мира и тем самым предаете и унижаете как его самого, так и его учение.

Елизавета Пикард.

――――――――――

(11.07.13)