Тетрадь моего прадеда

Тетрадь моего прадеда

Смальцер Евгения, учащаяся 7 класса

гимназии №6 г. Мурманска

У нас в семье хранится фотография, пожелтевшая, старая, потрескавшаяся. На ней изображён юноша лет двадцати. Он одет в военную форму, фуражка чуть сдвинута набекрень, гимнастёрка туго застёгнута на самую верхнюю пуговицу. Он обрит наголо, лицо светлое, чистое, ясное, молодое. Взгляд прямой, чуть детский, добрый, открытый. На старой чёрно-белой фотографии не видно, какого цвета глаза, но я могу догадаться, что они светло-голубые. Твёрдо сжатые губы, чуть упрямо выдвинут вперёд подбородок.

В этом облике я замечаю неуловимое мимолётное сходство с моей мамой, а иногда даже с собой.

Это мой прадед, . Фотография сделана в 1941 году, перед отправкой на фронт.

Я плохо помню своего прадеда, маминого дедушку. Он умер в 1999 году, когда мне было всего пять лет. Но этот человек мне удивительно знаком: иногда кажется, что я знаю, как мог звучать его голос: в юности высоко, по-мальчишески, в зрелые годы сдержанно и серьёзно. Я слышу его, читая записи, оставленные прадедом Николаем.

В нашей семье хранятся как реликвия три тетради, в которых он, участник Великой Отечественной войны, рассказывает о том, что ему пришлось пережить. Мой прадед отнюдь не был писателем, образование имел среднее, закончил техникум. Во время войны служил какое-то время старшим писарем штаба полка. Свои мемуары он начал писать в 1988 году, когда ему было шестьдесят лет, и вёл записи на протяжении десятилетия. Открывается тетрадь обращением: «В своих воспоминаниях, дети мои и внуки, хочу рассказать вам, ничего не выдумывая, как всё было, о событиях, про которые вы знаете только из книг и кино». Я думаю, что мой прадед не мог забыть годы войны, потому что воспоминания жгли его память.

Я узнала о том, что в нашей семье хранятся эти записи, учась в пятом классе, а заинтересовалась и начала читать совсем недавно. Когда в первый раз я увидела одну из тетрадей, она напомнила мне классный журнал: зелёная клеёнчатая обложка, пожелтевший корешок. Листы в тетради исписаны острым разборчивым, аккуратным почерком, красной пастой отведены поля, а строчки тщательно разлинованы от руки карандашом.

Также в нашей семье хранится красноармейская книжка моего прадеда, удостоверение о получении медали за взятие Кёнигсберга, за победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941 – 1945 года, орден Отечественной войны второй степени и другие ордена и медали.

Мой прадед прошёл всю войну. Родился он в 1918 году и был призван в армию в феврале 1940 года на русско-финскую войну. Вот как он вспоминает об этом в своих мемуарах: «Мы, товарищи 1918 года рождения, остались до особого распоряжения. Нам было стыдно ходить на работу, по городу, быть в кругу родных и близких в то время, как наши одногодки отдают свои жизни в боях с белофиннами… В феврале 1940 года получили повестки о явке в райвоенкомат».

После призыва моего прадеда и ещё многих таких же новобранцев отправили на границу с Финляндией. Но поучаствовать в этой войне они не успели: по пути дошло известие о капитуляции Финляндии. И 444-ый мотострелковый корпус артиллерийского полка, в составе которого был мой прадед, был переведен в Белоруссию в город Бобруйск. В тетрадях город описан так: «Позже нам стало известно, что Бобруйск – исторический город. На своём пути встречаем крепость, реку Березина и большой величественный железный мост через эту реку».

В августе 1940 года рядового Кострикина в составе батареи перевели в Брест - Литовск. Позже он напишет о своих предчувствиях: «Письма от родных получал редко. В полученных письмах просматривалась тревога, мы понимали, читали газеты и делали свои выводы, чего-то ждали… В общем обстановка на международной арене усложнялась».

Утром 22 июня 1941 года мой прадед находился всего в нескольких десятках километров от границы: «Спать не пришлось, потому что рано утром в воскресенье в четыре часа утра двадцать второго июня 1941 года, нарушив акт о ненападении, без объявления войны, вероломно напала на нашу страну фашистская Германия. Началась Великая Отечественная война».

В конце восьмидесятых годов, когда мой прадед писал книгу, он сделал горькое отступление в своем скрупулезном рассказе о событиях: «Сорок девять лет назад, страшно вспомнить, как много, ох как много погибло наших парней шестнадцатого, семнадцатого и восемнадцатого года рождения, не видевших по сути дела жизни». «Снарядов нет, личного оружия у половины бойцов нет, боевых патронов очень мало, их должны были привезти двадцать второго марта, но их нет, теперь надо полагать, что их не привезут. Надо отступать», - писал прадед. «Куда ни посмотришь, кругом трупы, лежат раненые, просящие о помощи, но чем и как помочь? Нет ни бинтов, ни йода. А противник всё бомбит и бомбит».

На третий день войны батарея осталась в глубоком немецком тылу, без боеприпасов и еды. Солдаты шли по лесам, пытаясь выйти к своим. «Голод даёт о себе знать, голова кружится, клонит спать, а когда ляжешь, то не уснёшь. Конечно, мы ели ягоды в лесу, но со временем их стало попадаться всё меньше и меньше».

Мой прадед был ранен: «То ли от осколка снаряда, то ли от осколка разорвавшейся авиабомбы я почувствовал, что со мной что-то неладно. Я перестал слышать, чувствовал боль в голове и в ушах постоянный звон, появилась темнота. Пощупав голову, я понял, что я контуженный, потому что крови не было».

Скупо пишет Николай Петрович о первых убитых им на войне врагах: «Немца и полицаев оставили при себе в лесу. От деревни отошли километра три, остановились. Лейтенант подходит ко мне, говорит: «Что ж будем делать?» Немец молчит. Полицаи, понимая своё положение, начинают просить, чтоб мы их взяли с собою, не получив от нас положительного ответа, замолчали. Снова ночь в лесу, а она такая долгая, слышен гул летящих самолётов, летят, вероятно, на восток для того, чтоб снова бомбить наши города и сёла, вместе с ними и советских людей… Единогласно решили их расстрелять, так и сделали. Проверили – они уже мёртвые. Как тяжело на душе сразу. Правильно, они этого заслужили». Очевидно, что и через сорок девять лет события эти сохранились в памяти до мельчайших деталей, можно заметить, как непроизвольно рассказчик переходит на настоящее время, переживая всё ещё раз.

В августе 1941 года Николай Кострикин попал в плен, а позже в общий лагерь для военнопленных: «Сильный удар в спину заставил меня проснуться, слышу немецкую речь, снова удар прикладом автомата. Передо мной два немецких солдата, приказывают встать и идти по дороге к стоящим машинам. Шёл, а автоматы были направлены на меня».

Моему прадеду пришлось не только пережить, но и увидеть рядом с собой много страшного: «Рядом с нашим квадратом так же огороженная территория, заполненная лицами еврейского происхождения. Они, мужчины вместе с женщинами, полуголые, даже стыдно смотреть. Дети от них изолированы и находятся в отдельных квадратах, откуда слышен душераздирающий детский крик и плач. А всё потому, что они хотят быть с мамой и папой, так же они голодные, к тому же ночью холодно. Воды нет, хотя река протекает рядом. Ночью не уснёшь, только слышны постоянные стоны раненых и плач детей».

В общем лагере был голод: «Пошёл слух, что дают есть, люди зашевелились. Немецкие солдаты начали строить очередь. Стоим в ней около двух часов и получаем грамм по триста солёной рыбы с дурным запахом. И то хорошо, тем более голодному. Набросились, и вот её уже нет, через час после солёной, крепко солёной рыбы, организм требует воды. А её никак не достанешь, хотя, как я уже упоминал ранее, рядом протекает река. Тот, кто осмелится подойти с котелком или какой-либо банкой к реке за водой, чтобы утолить жажду, тот оставался на берегу, застреленным с угловых вышек из пулемётов».

Вот как мой прадед описывает муки не только физические, но и нравственные, которые он пережил: «Почти поголовно распухли. Чтоб облегчить боль в ногах, приходилось разрезать голенище сапог или ботинок, чтобы дать отдых ногам. Пальцы рук не гнутся, они тоже сильно распухли, да и вши дают о себе знать. Тело чешется, постоянный зуд – любое терпение лопается. Одно хочется, чтоб быстрей пришла смерть вместо этой муки. Чувство вины перед родиной – плен, а кто поймёт, как ты попал сюда? Не выходит из головы».

Во время пребывания в лагере пленных заставляли спиливать деревья. Несмотря на угрозу расстрела, мой прадед со своим другом всё же рискнули сбежать из лагеря: «Спиливаем деревья, валим их, как попало, одно дерево упало так, что конвоиру стало плохо видно нас двоих. Этот хромой немец, сидевший на пеньке, встал, посмотрел в нашу сторону, убедившись, что мы на месте, сел, достал губную гармошку и так мелодично заиграл, что увлёкся и стал реже смотреть на нас. Два человека, обрубающие сучья, находились рядом с ним. Будь, что будет! Я предложил бежать! Я ложусь на землю, Саша тоже, и мы ползём все глубже в лес. Лес стал густой, встаём в полный рост, быстро бежим дальше, делаем это как можно тише. На душе тревожно и радостно. Радостно то, что мы на воле, тревожно то, что может быть погоня».

После долгих скитаний по лесу в поисках партизан Николай снова попадает в плен: «Сели, незаметно уснули. Проснулись от разрывов мин и снарядов, с какой стороны стреляют? Понять невозможно, потому что в лесу кругом эхо. Мы уже чувствуем, что стрельба и разрывы где-то рядом, мы окружены. На нас идут немецкие солдаты, их так много, вероятно, они прочёсывают лес, ищут партизан. Четверо немцев подошли к нам, приказывают встать и следовать на дорогу, где стоит их машина. Все четверо конвоируют нас до неё. Мы в кузове машины, вместе с нами два конвоира. Вероятно, снова повезут в Минск в общий лагерь, так оно и получилось».

Читая толстые тетради, я иногда ловила себя на мысли, что описанное не может быть правдой, слишком уж мы привыкли к «киносмертям» и придуманным страданиям. Но, разбирая строки, написанные чётким ровным почерком, я понимала, что они не могут лгать. Мой прадед не был писателем, а служил только лишь полковым писарем, но иногда его правда, правда увиденного и пережитого, достигает пронзительного мастерства. «Около дверей подвешен фонарь – летучая мышь без стекла, он еле освещает помещение. Где-то в заднем углу кто-то стонет, что-то просит. Его не понять: он еле издаёт звук, до того слаб, как ребёнок. «Это казах,- говорит мой сосед по нарам Андрей.- Вряд ли дотянет до утра». Подошли мы с Андреем к этому казаху, да, действительно, ему плохо, до утра не дотянет. Помочь ему мы бессильны, он настоящий скелет, постояли около него, посмотрели, поправили его опущенную ногу и отошли. Ему теперь никто не поможет. Так оно и случилось: к отбою следующего дня его увезли, ещё живого, на грузовой машине. Мы догадывались: туда, откуда не возвращаются. Фонарь - летучая мышь, что стоит около двери, слабо светит, потому что для него не хватает кислорода, становится трудно дышать, слишком спёртый воздух».

Я не очень люблю читать книги о войне, но однажды на уроке русского языка прозвучал короткий фрагмент из поэмы А. Твардовского «Василий Тёркин». Часто эти строки вспоминаются, когда я обращаюсь к заветной тетради.

Лес – ни пулей, ни осколком

Не пораненный ничуть,

Не порубленный без толку,

Без порядку, как-нибудь;

Не корчёванный фугасом,

Не поваленный огнём,

Хламом гильз, жестянок, касок

Не заваленный кругом;

Блиндажами не изрытый,

Не застроенный зимой.

Ни своими не обжитый,

Ни чужими под землёй.

Хотя каждая строчка стихотворения начинается с отрицательной анафоры, в моем воображении появляется не образ чистой, нетронутой природы, а страшная картина изрытого, заваленного, взорванного, пораненного, порубленного, «убитого» леса. Но стихотворение заставляет задуматься не только о загубленной природе, но прежде всего о тех событиях, которые в этом лесу происходили: о взрывах бомб, о выстрелах, о кровопролитных потерях. Ведь осколки, пули и снаряды летели и попадали не только в стволы берез и елей, но и в людей, в солдат, которые, отстаивая здесь частицу своей земли, защищали всю Россию. И полегли тут и свои, и чужие.

В истории моей семьи война оставила след в виде мемуаров моего прадедушки, который, хранимый Богом, был освобождён из концлагеря, не был арестован и репрессирован, прошёл всю войну, был несколько раз ранен, но выжил и демобилизовался в 1946 году. Судьба моего прадеда для меня удивительна. Он, встретивший войну на белорусской границе, пройдя испытание боями, пленом и концлагерем, остался жив.

Но когда узнаёшь от своих друзей об их родственниках, прадедушках и прабабушках, прошедших войну, понимаешь, сколько горя принесла она всей нашей большой семье – моей Родине. И вот тому – ещё свидетельства тоже правнуков, которые родились, когда их славных прадедов не было в живых.

Вот как пишет о подвиге своего прадеда Смирнов Дима из 5 класса:

«Мой прадедушка, Гавриил Степанович Клименко, был рождён в 1912 году. Он был лётчиком-истребителем и преподавал в военном училище города Харькова (Украина). Он учил молодых людей, которые позже стали пилотами.

Когда началась Великая Отечественная война (именно в этот день 22 июня 1941 года родилась моя бабушка, дочь Гавриила Степановича), семья моего прадеда была эвакуирована в Алма-Ату. Они ехали в грузовых вагонах целых три месяца!

Так как Гавриил Степанович был отличным специалистом и великолепным учителем, правительство не хотело отпускать «товарища Клименко» на войну. Но мой храбрый прадедушка не мог отсиживаться в тылу.

Он воевал под Москвой, был капитаном эскадрильи. четырнадцатого декабря 1942 года в Тверской области. Его смерть была поистине героической. В воздушном бою он был ранен, однако сохранил истребитель и сумел посадить его на землю перед смертью.

Гавриил Степанович Клименко был похоронен в братской могиле деревни Макеево рядом с городом Торопцом. Прожил около тридцати лет…».

А вот что рассказала о своём прадеде ученица 5 класса Папикян Жанна:

«Как и в любой семье, в моей тоже были герои Великой Отечественной войны. Дедушка моей мамы, Аветисян Григор, участвовал в войне с 1940-ого года. Он был танкистом. Он был награждён медалью «За отвагу», проявленную в бою. Мой прадедушка всегда носил её на груди. И не зря, ведь эта медаль спасла прадеду жизнь, пуля попала в неё. Медаль, конечно, не спасли, она деформировалась, но ведь главное, что прадедушка остался жив.

Его брат, Аветисян Вагаршак, тоже был участником войны, но его история была печальна. Он женился и через месяц ушёл на фронт. Шли бои под Киевом. Во время одного из боёв его смертельно ранили, затем посмертно наградили орденом «За отвагу». Я горжусь, что являюсь потомком таких героев, как мои прадеды».

В Великой Отечественной войне участвовали миллионы наших соотечественников. Далеко не каждый из них оставил своей семье записи о том, как воевал в те далекие дни. Но каждая семья в нашей стране хранит пусть не записи, письма, ордена и медали погибших или выживших прадедов, так воспоминания о них. Хранит так же трепетно, как в моей семье сберегаются старые тетради моего прадеда.