К вопросу об актуальности понятия «Суверенитет»

А. ПОРФИРЬЕВ,

Начальник отдела Правового управления Федерального агентства по промышленности, аспирант кафедры конституционного права и отраслевых юридических дисциплин юридического факультета Московского городского педагогического университета

К ВОПРОСУ ОБ АКТУАЛЬНОСТИ ПОНЯТИЯ «СУВЕРЕНИТЕТ»

Актуальность того или иного понятия определяется актуальностью явления, характеризуемого соответствующей категорией. Суверенитет как правовое явление представляет собой верховенство и независимость публичной власти, проявляющиеся в совокупности отношений, урегулированных конституционно-правовыми и международно-правовыми нормами. Эти отношения подвергаются критическому анализу юристов, политиков, дипломатов с точки зрения их эффективности для обеспечения защиты прав и свобод человека и гражданина, а также для управления на соответствующих территориях.

Поскольку суверенитет является признаком государства, его правовое и социальное значение неизбежно выводится из оценки современного состояния и перспектив существования мировой системы национальных государств (так называемой Вестфальской системы). Между тем процессы глобализации и регионализации вызвали очевидные трансформации как мировой политической системы в целом, так и внутригосударственных общественных отношений (экономических, социальных, политических). В связи с этим можно констатировать, что в юридической науке понятие суверенитета переживает терминологический кризис, который остро поставил вопрос об актуальности данного понятия. Он состоит в том, что смысл, вкладываемый юридической наукой в это понятие, входит в противоречие с его современным фактическим правовым содержанием. Такое несоответствие в некоторой степени предопределено тем, что содержание данного понятия не ограничивается правовыми явлениями, в связи с чем в юридической литературе с методологической точки зрения представляется выделять два аспекта — формально-юридический и фактический[1].

Теоретическая и практическая ценность правового понятия суверенитета, вопрос о целесообразности дальнейшего его использования в нормативно-правовых актах должны рассматриваться с учетом того, что право, обусловленное фактическими правоотношениями, призвано не только определять, упорядочивать и охранять общественные отношения, но и задавать векторы их развития и развивать их.

Каждое понятие в юридической терминологии возникло в конкретных общественно-политических условиях и отражает какое-либо общественное явление на конкретном историческом этапе. С развитием общественных отношений меняется содержание тех правоотношений, которые характеризуются тем или иным правовым термином. В результате одни понятия уходят в небытие («холоп», «колония», «кочевые инородцы»), другие наполняются новым смысловым и правовым содержанием.

Правовое содержание понятия «суверенитет», насчитывающее более чем четырехсотлетнюю историю, не могло не наполняться новым содержанием в условиях развития властеотношений. Многомерность явлений, характеризуемых понятием «суверенитет», делает необходимым рассмотрение понятия суверенитет в трех аспектах: «государственный суверенитет», «народный суверенитет» и «национальный суверенитет».

Доктрину суверенитета ввел в политическую науку французский мыслитель Жан Боден в своей работе «Шесть книг о республике» (1576)[2]. Теория суверенитета формировалась совместно с идеей абсолютной монархии — новой парадигмой государства, возникшей как реакция на притязания духовной власти, феодалов и Священной Римской империи на верховенство государственной власти. Именно через теоретическое обоснование полновластия монархов, становящегося во многих государствах свершившимся фактом, политическая мысль позднего Средневековья и Нового времени подошла к необходимости выработки понятия, объединившего в себе разрозненные представления о верховенстве власти короля и его полновластии.

Боден определил суверенитет как абсолютную и пожизненную власть в государстве, принадлежащую чаще всего монарху, или, в более редких случаях, аристократии или народу. Монарх дает подданным закон без их согласия, отделен от народа и отвечает лишь перед Богом. При этом по Бодену, власть передается народом монарху в форме дарения, которое не оговаривается никакими условиями. Следовательно, суверенный монарх не уполномоченное народом лицо, реализующее свои полномочия путем участия в реализации естественных прав подданных, а образ Бога, отделенный от руководимого им общества.

Боден в сформулированном им понятии суверенитета первый соединил внешнюю и внутреннюю стороны одного и того же явления — независимости государства в отношениях с иными государствами и верховенства государственной власти внутри страны, а также объединил в государственно-правовом понятии суверенитета все его признаки: абсолютность, неделимость, непрерывность во времени, независимость, неотчуждаемость.

Позднее Гуго Гроций отделил суверенитет государства от суверенитета конкретного носителя государственной власти и совокупности конкретных его прав[3]. Разделение понятий, характеризующих различные политико-правовые явления верховенства государственной власти и полновластия, позволило рассмотреть суверенитет не как свойство государственной власти, а как свойство, существенный признак государства. Государственный суверенитет в классическом (абсолютистском) его понимании, бужучи неотчуждаемым правом на высшую независимость и верховную власть, представляет собой свойство государства, являющееся не более высоким относительно других элементов политической системы, а высшим в абсолютном смысле, неделимым, стоящим над политическим обществом и отдельно от него.

Отталкиваясь от понимания государственного суверенитета как понятия, характеризующего не верховенство власти, а абсолютную власть, не предполагающей возможности контроля и подотчетности, ученые нередко высказывают мысль об утере актуальности понятия суверенитета как характеристики ушедшего в небытие абсолютизма и более ближнего к современности явления тоталитаризма[4]. Тем самым игнорируется то, что развитие идеи конституционного государства внесло коррективы в учение о суверенитете. Отказ от идеи безграничности суверенитета («абсолютного суверенитета») позволил говорить о нем как о правовом понятии, характеризующем верховенство власти, а не произвол государственного аппарата. Государственный суверенитет предполагает способность юридически не связанной внешними силами государственной власти к исключительному самоопределению, а потому и самоограничению путем установления правопорядка, на основе которого деятельность государства только и приобретает подлежащий правовой квалификации характер[5].

Государство после ухода в небытие эпохи абсолютизма не имеет какого-либо органа управления, стоящего над ним или вне него. Поэтому, обладая естественным и неотчуждаемым правом на верховную власть, тем не менее, государство располагает властью, не стоящей отдельно от совокупности политических отношений на территории государства или во всем мире, а лишь обладающей большей силой, чем иные политические институты общества или чем власть других государств. Иными словами, невозможно признать за государством право на управление общественными отношениями без каких-либо ограничений лишь исходя из его некоей «собственной природы», иначе будет упущено из виду, что государственная власть — это форма реализации естественного права народа на самоуправление.

Поэтому суверенитет может быть отнесен к признакам государства с учетом приводимых выше оговорок при условии исключения из содержания данного понятия трансцендентной составляющей, разработанной теоретиками суверенитета для нужд правового обоснования абсолютизма.

Суверенная власть как признак государства — это юридически самоопределяющаяся власть, власть высшая, которая сама определяет свою юридическую компетенцию, т. е. имеет право над пределами своей компетенции[6]. Наличие верховной власти с формально-юридической точки зрения является важнейшим условием существования правовой системы, поскольку только такая власть может в установить в последней инстанции, что есть право, а что не есть право. В связи с этим представляется необоснованным суждение о том, что суверенитет утрачивает свое практическое значение, поскольку внутри страны государство зависит от права[7].

В данном случае мы имеем дело с попытками доказать утрату суверенитетом качественного признака юридической неограниченности через доказывание фактического ограничения суверенитета. Еще в начале прошлого века А. Ященко обращал внимание на то, что юридическая неограниченность не означает фактической неограниченности[8]. Формально-юридическая независимость и верховенство государственной власти не означает ее независимости от материальных условий и принципов естественного права.

Государственный суверенитет в современной мировой правовой системе, основанной, главным образом, на национальном и международном позитивном праве, не может потерять своей актуальности и отнесен к основам конституционного строя большинства государств. Безусловно, распространение более чем на половине территории планеты федеративной организации устройства государства внесло свои коррективы в содержание суверенитета государств, разделивших на конституционном уровне по горизонтали предметы ведения, в рамках которых федерации и их субъекты обладают всей полнотой государственной власти. Но это привело не к подрыву вестфальской системы, основанной на принципе суверенитета, а лишь к ограничению фактического содержания суверенитета государств[9].

Именно к ограничению спектра возможных проявлений государственного суверенитета, а не к исчезновению либо формально-юридическому ограничению самого верховенства государственной власти на территориях государств привело появление общепризнанных норм и принципов международного права. Важно отметить, что к числу этих принципов относится важнейшая международно-правовая гарантия суверенитета государств — принцип невмешательства во внутреннюю компетенцию любого государства (п. 7 ст. 2 гл. 1 Устава ООН).

Пересмотр этого принципа невозможен ввиду того, что межправительственные политические структуры мирового масштаба (ООН, Совет Безопасности ООН) возникли и осуществляют свою деятельность по воле суверенных государств. Суверенитет не только не является препятствием для свободной интеграции государств (в том числе в рамках Европейского союза), но служит основой обеспечения подлинного волеизъявления народов на политическое объединение. Трудно согласиться с , утверждающим, что «вследствие теории государственного суверенитета попытки интеграции Европы в конце средних веков потерпели неудачу»[10]. Именно попытки объединения Европы на основе отрицания государственного суверенитета, предпринятые Святым Престолом, наполеоновской Францией и нацистской Германией, потерпели неудачу из-за игнорирования национальных политических систем как гарантов соблюдения прав личности и народов. В свою очередь, признание суверенитета государства со времен Мюнстерского и Оснабрюкского договоров открыли путь к правовому механизму создания межправительственных органов начиная с Постоянной комиссии по судоходству по Рейну и заканчивая Еврокомиссией.

Не следует отождествлять делегирование государством своих прав и полномочий каким-либо международным органам или организациям с полным отказом государства от таких прав[11]. Признание полномочий наднациональных структур есть уступка части компетенции органов государственной власти в пользу международных органов. Правда, следует признать, что подобный подход не всегда разделяется правоприменительной практикой этих органов. Так, в середине шестидесятых годов прошлого века Европейский Суд по правам человека отмечал, что государства создали Европейское сообщество, обладающее собственными компетентными органами и властью, происходящей из ограничения суверенитета или передачи власти от государств Сообществу, и тем самым ограничили свои суверенные права[12]. Однако позднее Европейский Суд по правам человека не связывал вопрос приоритета права Европейского сообщества над национальным правом с вопросом ограничения суверенитета[13].

Общепризнанные принципы и нормы международного права отнюдь не свидетельствуют о формально-юридическом ограничении суверенитета государств. В литературе можно встретить мнение о том, что принцип международной защиты прав человека, в соответствии с которым права человека и их защита не относятся к исключительной компетенции государств, ограничивает их суверенитет[14]. В международно-правовой практике этот принцип проявляется в деятельности Комитета по правам человека ООН, Европейского Суда по правам человека и других международных органов, а также в применении к странам, не признающим юридическую силу решений органов или игнорирующих их, международных санкций (например, в отношении ЮАР в годы политики апартеида). Однако применение международно-правового принуждения в форме военных действий к государствам встречается в международно-правовой практике не в виде «гуманитарных интервенций», а как форма удаления войск агрессора с захваченной им территории (контринтервенция), защиты и восстановления международной безопасности[15].

Примеры действий государств под предлогом обеспечения международной безопасности и мира (Танзании в Уганде во время режима И. Амина, Вьетнама в Кампучии, руководимой Пол Потом, США в Ираке в 1991 и 2005 гг.) свидетельствуют лишь о слабости юридических гарантий защиты внешнего суверенитета государства, вызванной выхолащиванием содержания внутреннего суверенитета этого государства.

Внешний и внутренний аспекты суверенитета взаимозависимы. Политические отношения в ряде суверенных государств нередко свидетельствуют о невозможности проведения независимой и эффективной социально-экономической политики государства, направленной на обеспечение реализации и защиту прав и свобод граждан в силу причин экономического, культурного, социального характера, но отнюдь не в силу каких-либо норм международного права. Если верховенство государственной власти в рамках правового поля не характеризует политическую систему той или иной страны, то это влечет за собой и нарушение прав и свобод человека (вследствие усиления роли негосударственных организаций или групп, осуществляющих свою деятельность вне юридических рамок, в том числе мафиозных структур), и невозможность полноценно реализовывать внешний суверенитет, поскольку общественные институты в государстве в этом случае нередко находятся в тесных отношениях с субъектами права, находящимися в иностранных государствах.

Закрепление на международно-правовом уровне четких правовых оснований для гуманитарного вмешательства таит серьезную опасность натолкнуться на практику намеренного создания соответствующих условий в том или ином государстве преступными сообществами, экстремистскими политическими движениями или спецслужбами потенциальных государств-агрессоров. Таким образом, особую актуальность приобретает принцип защиты суверенитета государств в контексте принципа невмешательства во внутренние дела государства.

Не следует противопоставлять государственный суверенитет и принципы приоритета прав человека. Общепризнанные нормы и принципы международного права, содержащиеся, помимо прочего, в Международном пакте о гражданских и политических правах и Международном пакте об экономических, социальных и культурных правах, предусматривают обеспечение реализации и защиту прав и свобод человека суверенными государствами.

Без национальных правовых механизмов обеспечения реализации прав человека эти права будут носить декларативный характер. Попытки идеологов «сетевых структур», альтернативных вестфальской системе, предложить негосударственную систему защиты прав человека от права сильного пока трудно признать удачными[16].

Итак, можно утверждать, что добровольное ограничение собственной компетенции государства не может рассматриваться с позиций международного права ограничением государственного суверенитета. Отсюда следует, что явление верховенства государственной власти при определении внутренней и внешней политики страны продолжает оставаться актуальным, а следовательно, отсутствуют основания для отказа формально-юридическому понятию «суверенитет» в его использовании в нормативно-правовых актах.

В условиях динамично развивающихся процессов глобализации ограничение юрисдикции государств нередко вызвано объективным расширением состава участников международных отношений за счет транснациональных корпораций и неправительственных организаций. На деле в этом случае ограничение суверенитета государства также не происходит. Безусловно, давление транснациональных корпораций на развитие экономики многих стран ограничивает права государств на ресурсы и свободу экономической деятельности в пределах своей территории. Однако в данном случае можно говорить лишь об ограничении экономического содержания суверенитета («экономического суверенитета государства»[17]), которое, по сути, является проявлением участия суверенного государства как субъекта гражданско-правовых отношений в управлении собственностью. В качестве свежего примера необоснованных суждений об ограничении верховенства государственной власти на своей территории деятельностью транснациональных корпораций можно привести эффективные меры правительства Республики Боливия по национализации газодобывающей отрасли и восстановлению прав государства на недра, предпринятые в 2005—2006 гг.

Конечно, суверенитет нельзя признать таким свойством государства, которое ставит государственную власть над системой правового регулирования общественных отношений и правового статуса личности. Неотчуждаемость и неделимость суверенитета говорит лишь о невозможности лишения его носителя независимости от иных форм властей, права на определение своей судьбы без его воли. Как свойство государственной власти, суверенитет представляет собой, по выражению , «вполне осязаемое качество, реально проявляющее себя в наборе прав, возможностей, и гарантий, обеспечивающих в обществе именно государству особый, уникальный статус по сравнению с другими политическими институтами, равно как и в международном сообществе»[18].

Никакая политическая и экономическая интеграция, вступление в федерацию, реализация права народа на создание собственного государства или автономии невозможна без самоограничения фактического содержания своего суверенитета его носителем. В теории международного права используется понятие относительного суверенитета государства, которое не может рассматриваться в качестве обоснования вмешательства во внутренние дела государств при отсутствии с его стороны угрозы миру, любого нарушения мира или акта агрессии (п. 7 ст. 2, гл. VII Устава ООН).

Процессы глобализации, выбивающие социально-экономиче­скую основу для использования суверенитета государства для посягательства на принципы правового государства и приоритета прав человека, не могут подорвать систему взаимодействия национальных правовых систем и норм международного права, однако в ходе повышения значения транснациональных корпораций в мировой экономической системе и взаимозависимости экономических систем государств могут возникнуть объективные трудности в финансовом обеспечении реализации полномочий, вытекающих из суверенитета государства.

К сожалению, имеет место также отставание расширения компетенции международных органов представительной в условиях динамичного сужения реальной компетенции национальных органов исполнительной власти. Такая ситуация складывается в Европейском союзе, где создается угроза принятия решений на общеевропейском уровне вне рамок демократических процедур, ранее установившихся в европейских странах. Если фактическое содержание государственного суверенитета европейских держав продолжит сужаться, что повлечет за собой потерю актуальности формально-юридического понятия «суверенитет», а «европейский суверенитет» не наполнится реальным политико-правовым и экономическим содержанием, процедура принятия решений на государственном уровне может легко перейти от демократической к бюрократической.

В процессе становления понятия «суверенитет» данная категория начиная с конца XVIII в. стала использоваться для характеристики не только явления верховенства государственной власти, но и источника государственной власти. Категория «народный суверенитет» означает верховенство народа в решении вопросов организации и функционирования общественного и государственного строя, в определении основных направлений развития внутренней и внешней политики, а также осуществление полного и всестороннего контроля над деятельностью государственных органов.

Не следует рассматривать народный суверенитет как самостоятельную правовую конструкцию, определяющую наличие особой, по сравнению с государством, силы, способной самостоятельно выступать в качестве носителя власти во внутригосударственных и межгосударственных отношениях. Однако понятие «народный суверенитет» не теряет своей актуальности.

Современные критики народного суверенитета в качестве основного довода против рассмотрения данной категории как правового термина приводят якобы существующее противоречие между народным и государственным суверенитетом. Так, называет народный суверенитет «ложной или излишней правовой конструкцией»[19]. еще более конкретен: «…серьезное восприятие идеологической конструкции «народ — носитель суверенитета» — это шаг назад даже в сравнении с учением марксизма-ленинизма, не говоря уже о том, что эта конструкция, по существу, несовместима с современной теорией конституционализма, ограничения публичной политической власти правами человека»[20].

Представляется, что отрицание правового значения категории «народный суверенитет» базируется на упрощенном представлении о народном суверенитете как абсолютной власти «общей воли», без учета современного содержания явлений государственного и народного суверенитета.

Народный суверенитет — это демократический принцип построения подлинно существующего суверенитета государства, выражающийся в том, что государство, реализуя свой суверенитет, опирается на публичный, народный интерес, а не на волю монарха. Из положений Конституции Российской Федерации вытекает диалектическое единство государственного и народного суверенитета, которые в интерпретации Конституционного Суда РФ являются не различными понятиями, а различными аспектами единого понятия суверенитета[21].

Какое-либо реальное существование суверенитета в форме непосредственной демократии, первичной по отношению к правам и интересам индивида, противоречит духу конституционного государства, объявившего высшей ценностью человека, его права и свободы. Переход от абсолютизма к принципам конституционного государства отбросил подход к содержанию народного суверенитета как диктатуре общей воли, разработанный и реализованный якобинцами.

Закрепление в основах конституционного строя многих государств, включая Российскую Федерацию, суверенитета народа говорит о построении системы государства и права на основе доктрины естественных и неотчуждаемых прав человека. Именно народ делегировал часть своей естественной свободы в пользу государственной власти и наделил государство полномочием требовать от каждого индивида подчинения действиям и решениям органов государственной власти в пределах, установленных в конституции. Оставшаяся часть свободы граждан состоит не только из прав и свобод, закрепленных в конституции, но и из иных неотчуждаемых прав. Поэтому нередко в научной литературе можно встретить утверждение о вторичности государственного суверенитета по отношению к народному суверенитету в подлинно демократическом, правовом государстве.

При рассмотрении вопроса об актуальности понятия «суверенитет» нельзя оставлять без внимания общественное явление, характеризуемое понятием «национальный суверенитет».

В последнее время вслед за европейской научной традицией данное понятие и в российской науке нередко используется как синоним государственного суверенитета. Однако исходя из принятой юридической терминологии следует отметить, что категория «национальный суверенитет» характеризует иные явления, нежели категория «государственный суверенитет», и тем самым демонстрирует иной подход к носителю и содержанию суверенитета.

Развитие политико-правового учения о суверенитете в течение XIX—XX вв. привело к использованию данного термина применительно к праву культурных и этнических общностей, проживающих на определенной территории, на самоопределение. Идея нации как культурно-психологической общности явилась краеугольным камнем в возникновении единого немецкого, еврейского и других государств, определившим политику этих государств в отношении лиц соответствующих национальностей как носителей особых прав. Иными словами, правовой статус того или иного лица в свете данного подхода к понятию «нация» с XIX в. начал ставиться в зависимость не только от наличия у него гражданства, но и от принадлежности к определенной культурной общности, являющейся в данном понимании нацией.

В настоящее время эта идея отнюдь не утратила своих позиций в общих принципах развития международного и национального права. Явления этнической, языковой и религиозной принадлежности хотя и испытывают на себе влияние процессов глобализации и регионализации, однако процесс уменьшения роли государств в определении внутренней (в том числе национальной) политики и диктат единой универсальной концепции прав человека привел в ряде случаев к подъему национального и религиозного самосознания многих народов.

Важно отметить, что гипотетическая ликвидация мировой политической системы национальных государств вызовет утрату самой самоидентификации человека как члена государственно образованного народа. Динамичные миграционные процессы, усиление роли религии в правосознании значительной части населения Европы и Северной Америки (особенно выходцев из Азии и Северной Африки) не позволяют говорить об укоренении некоего регионального или космополитического самосознания даже у населения европейских государств (это наглядно демонстрируют межрасовые конфликты во Франции, население которой отказалось и от одобрения общеевропейской конституции). Попытки отказа от принципа государственного суверенитета и игнорирование права на самоопределение государственно образованных наций вызовут обострение национальных и религиозный противоречий, сглаживаемых сегодня национальными идеологиями государств и национально-правовой защитой личности от дискриминации. Это приведет к особому проявлению национального суверенитета в форме стимулирования политического самоопределения этнических и религиозных общностей, которое вызовет споры за обладанием территорией и природными ресурсами и замену демократии этнократией.

Национальный суверенитет есть право на политическое, экономическое и культурное самоопределение нации для сохранения своей самобытности, образа жизни, языка, культуры, для обеспечения свободного развития нации. Таким образом, явление, характеризуемое данной категорией, лежит не только в правовой, но и в культурной и экономической сферах. Однако политико-правовой аспект права народов на самоопределение затрагивает международно-правовой принцип территориальной целостности государств.

Противоречит ли принцип самоопределения народов и наций принципам нерушимости государственных границ и территориальной целостности государств?

Кажущиеся противоречивыми принципы были зафиксированы в Уставе ООН, принятом в 1945 г., а позднее — в положениях Резолюции Генеральной Ассамблеи ООН 1514 (XV) 1960 г. («Декларация о предоставлении независимости колониальным странам и народам»), Резолюции Генеральной Ассамблеи ООН 2625 (XXV) от 24 октября 1970 г. («Декларация о принципах международного права, касающихся дружественных отношений и сотрудничества между государствами в соответствии с Уставом Организации Объединенных Наций»), Заключительного Акта Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе, принятого в Хельсинки в 1975 г.

Например, ст. 6 Декларации о предоставлении независимости колониальным странам и народам (Резолюция Генеральной Ассамблеи ООН 1514 (XV) от 14 декабря 1960 г.) гласит: «…всякая попытка, направленная на то, чтобы полностью или частично разрушить национальное единство и территориальную целостность страны, несовместима с целями и принципами Устава Организации Объединенных Наций»[22]. Возникла объективная потребность в преодолении противоречия между правом народов и наций на самоопределение и принципом территориальной целостности государств. Это повлекло признание права «внешнего» самоопределения (т. е. отделения) за народом, который не может осуществить свой суверенитет в рамках «внутреннего» самоопределения, т. е. в случае непризнания за данным народом статуса равноправного участника в управлении государством.

В Резолюцию Генеральной Ассамблеи ООН 2625 (XXV) от 01.01.01 г. было включено положение о запрете действий, «которые вели бы к расчленению или частичному или полному нарушению территориальной целостности или политического единства суверенных и независимых государств, соблюдающих в своих действиях принцип равноправия и самоопределения народов […] и, вследствие этого, имеющих правительства, представляющие без различий расы, вероисповедания или цвета кожи весь народ, проживающий на данной территории». Подобную правовую позицию занял и Конституционный Суд России[23].

Согласно положениям Декларации о принципах международного права, касающихся дружественных отношений и сотрудничества между государствами в соответствии с Уставом ООН, принятой Генеральной Ассамблеей ООН 24 октября 1970 г., способами осуществления права на самоопределение могут быть «создание суверенного и независимого государства, свободное присоединение к независимому государству или объединение с ним, или установление любого другого политического статуса».

Однако осуществление принципа равноправия отнюдь не означает необходимость, а тем более обязанность всех наций создавать отдельные государства.

Суверенитет нации выражается в неотъемлемом праве нации на самоопределение в одной из форм:

1) формы этнокультурного самоопределения:

— установление федеральным и региональным законодательством гарантий развития культуры, языков, обычаев народов и механизмов их защиты;

— создание национально-культурной автономии;

2) формы политического самоопределения:

— создание автономной административной единицы в рамках унитарного государства или образование самостоятельного субъекта в рамках федеративного государства;

— присоединение к независимому государству, объединение с ним, участие в межгосударственном союзе;

— сецессия — выход из состава государства территориального, национально-территориального или автономного образования;

— создание независимого государства.

Правоприменительная практика в области международного признания за тем или иным народом права на самоопределение позволяет сформулировать критерии, по которым факт самоопределения народа (в форме образования нового государства) становился приемлемым для мирового сообщества. Эти критерии вытекают из главного принципа международного права — верховенство и соблюдение прав человека. При осуществлении всякого права (как человеком, так и народом) не должны нарушаться права иных лиц (народов). Реализация права народа на самоопределение должна быть продиктована необходимостью защиты нарушаемых гражданских, политических, социальных и культурных прав представителей того или иного народа. Такая обусловленность вовсе не говорит об определенной «ущербности» права наций на самоопределение — это вступило бы в противоречие с положениями п. 5 Венской декларации и Программе действий, принятой 25 июня 1993 г. Всемирной конференцией по правам человека, согласно которым все права человека универсальны, неделимы, взаимозависимы и взаимосвязаны.

Однако уже само осуществление нациями своего права на политическое самоопределение в подавляющем большинстве случаев создает реальную угрозу международной безопасности. Если осуществление права народов на этнокультурное самоопределение в формах создания национально-культурной автономии и установления законодательством гарантий развития культуры, языков, обычаев народов и механизмов их защиты по общему правилу отвечают требованиям соблюдения принципа наивысшей ценности прав человека, то реализация права на самоопределение в формах сецессии или создания независимого государства нередко влечет массовые нарушения прав человека, появление межнациональных конфликтов (вплоть до перерастания их в вооруженные столкновения). В связи с этим отмечает, что международное право заботится о территориальной целостности лишь тех государств, которые в своих действиях соблюдают принцип самоопределения народов и имеют правительства, представляющие весь народ без какой-либо дискриминации[24].

Таким образом, явление национального суверенитета продолжает сохранять актуальность, поскольку реализация народами права на самоопределения в форме сецессии, создания независимого государства может быть обусловлена невозможностью реализовывать свои права тем или иным народом, проведением против народа государственной политики по его дискриминации или геноциду.

В заключение необходимо подчеркнуть, что правовое содержание остающейся актуальной категории «суверенитет», в том числе применительно к «национальному суверенитету», лишенное такого элемента, как абсолютное трансцендентное верховенство власти, ставящее носителя суверенитета вне рамок принципа соблюдения естественных прав человека, представляет собой принципы, нормы и правоотношения, задающие основу демократии, правовому государству и соблюдению прав человека.

[1] См.: Государственный суверенитет: проблемы определения понятия и содержания // Правоведение. — 2003. — № 1.

[2]Bodin J. On sovereignty: four chapters from six books of the commonwealth. — Cambridge, Cambridge university press, 2006.

[3] Гроций Г. О праве войны и мира: Репринт. с изд. 1956 г. — М.: Адомир, 1994 — С. 127.

[4]  Человек и государство. — М.: Идея-Пресс, 2000. — С. 35-57.

[5] Еллинек Г. Общее учение о государстве. — СПб.: Юридический центр «Пресс», 2004. — С. 463.

[6] Ященко А. Теория федерализма. — Юрьев: Маттисена, 1912. — С. 196.

[7]  П. Теория государства и права. — СПб., 2002. — С. 27.

[8]  Указ. соч. — С. 202.

[9] Конституция РФ закрепила строгую концепцию единого суверенитета РФ (статьи 3, 4, 55, 67, 69). Конституционный Суд РФ подтвердил неприемлемость концепции ограниченного суверенитета. См.: Постановление Конституционного Суда РФ от 7 июня 2000 г. № 10-П по делу о проверке конституционности отдельных положений Конституции Республики Алтай и Федерального закона «Об общих принципах организации законодательных (представительных) и исполнительных органов государственной власти субъектов РФ» (п. 2) // СЗ РФ. — 2000. — № 25. — Ст. 2728.

[10]  Членств Литвы в Европейском Союзе и вопросы суверенитета // Проблемы теории права и государства, истории политико-правовой мысли: Сборник работ учеников, друзей, коллег профессора . — Алматы: АЮ-ВШП «Эдилет», 2005. — С. 173.

[11]  Международное право в эпоху глобализации. Эволюция концепции государственного суверенитета. — М.: Научная книга, 2005. — С. 75.

[12] См.: 5.02.1963. N. V. Algemene Transporten Expeditie Onderneming Van Gend & Loos v Nederlandse administratie der belastingen (Netherlands Inland Revenue Administration) Rec. 1963; 15.07.1964 Costa v E. N.E. L., Rec. 1964, p. 1194.

[13] См.: 9.03.1978. Amministrazione delle Finanze dello Stato v Simmenthal S. p.A., Rec. 1978.

[14] Sieghart P. The lawful rights of mankind. — London, 1986. — P. vii, 68.

[15]  Суверенная государственность и национальное самоопределение // Этнографическое обозрение. — 1994. — № 2. — С. 23, 24.

[16]  Апология Вестфальской системы // Российская газета. — 2006. — № 184.

[17] Глобализация и развитие законодательства: Очерки / Отв. ред. Ю. А.Ти-хомиров, . — М.: Городец, 2004. — С. 127.

[18]  Л. О государственном суверенитете в современном мире // Журнал российского права. — 2006. — № 3.

[19]  Нация и государство. Теория консервативной реконструкции. — М.: Логос, 2005. — С. 238.

[20] Проблемы общей теории права и государства: Учебник для вузов / Под общ. ред. . — М.: НОРМА, 2002. — С. 562-563.

[21] Государственная власть. Федерализм. Местное самоуправление. Защита прав и свобод граждан: Комментарий к постановлениям Конституционного Суда Российской Федерации / Отв. ред. . — Т. 3. — М., 2002. — С. 70.

[22] Международные акты о правах человека: Сборник документов. — М.: ИНФРА*М-НОРМА, 1999. — С. 100.

[23] Постановление Конституционного Суда Российской Федерации от 13 марта 1992 г. по делу о проверке конституционности декларации о государственном суверенитете республики Татарстан от 30 августа 1990 г., Закона Республики Татарстан от 18 апреля 1991 г. «Об изменениях и дополнениях Конституции (Основного Закона) Республики Татарстан», Закона Республики Татарстан от 29 ноября 1991 г. «О референдуме республики Татарстан», Постановления Верховного Совета Республики Татарстан от 21 февраля 1992 г. «О проведении референдума республики Татарстан по вопросу о государственном статусе Республики Татарстан».

[24] См.: А. Права человека: идеи, нормы, реальность. — М., 1991. — С. 46.