Событийно-повседневные практики социальных взаимодействий

СОБЫТИЙНО-ПОВСЕДНЕВНЫЕ ПРАКТИКИ СОЦИАЛЬНЫХ ВЗАИМОДЕЙСТВИЙ

, доктор культурологии, доцент,

ФГБОУ ВПО «Челябинская государственная академия культуры и искусств», заведующая кафедрой культурологии и социологии

«Загадочные выражения социального» как причудливые «паутины смыслов», понимание которых связывалось К. Гирцем с самой сущностью интерпретативной основы теории культуры, всё чаще привлекают внимание культурологов современности. Непрерывность каждодневных взаимодействий, совершаемых человеком в рамках повседневного существования, провоцируют попытки прочтения и декодирования индивидуальных намерений, мотивов, субъективных смыслов поведения, составляющих непосредственную практику социокультурного многообразия жизни, саму жизнь культуры, которая подчас ускользает от исследовательской рефлексии.

Из этого совсем не следует, что не предпринимаются попытки фиксации этой ускользающей основы, напротив, проблематика коммуникации, вопросы понимания, рассмотрения общества как суммы межличностных взаимодействий «я» и «ты», «я» и «другие» входят в число наиболее актуальных и востребованных. Всё более разносторонним оказывается ракурс изучения тематики повседневности в научном дискурсе: философские концепции жизненного мира, виталистская и аналитическая культурологии, социология жизни, качественные методы социологического познания – обобщающий концепт индивидуально-личностного измерения действительности.

И все же, сама по себе рутинность каждодневных действий, нерефлексируемый автоматизм их восприятия субъектом и окружением, приводят к ситуации, при которой фиксация этой обыденности была бы в значительной мере затруднена («лицом к лицу – лица не увидать…»), если бы практики социального взаимодействия ни базировались на событийно-повседневной (контрастно-оттеняющей) динамике существования. Именно эта основа помогает человеку удерживать равновесие полюсов естественного и искусственного, мнимого и истинного, статичного и динамичного; способствует конструированию субъективно-стабильной реальности в мире, где стабильность оказывается всё более раритетной ценностью.

На первый взгляд, сочетание событийности и повседневности представляется своеобразным примирением полярных значений: эксклюзивность первого почти всегда противопоставляется обыденно-рутинной предсказуемости второго. Событие, случаясь в повседневном течении жизни человека, возводится в статус особости, нетипичности, а потому неизбежно выпадает из повседневной истории, закрепляясь в истории неповседневного существования. Однако подобное противопоставление четко фиксируется лишь в научно-теоретической отвлеченности знания, практика же реальных социальных взаимодействий демонстрирует нам слияние событийно-повседневных аспектов в режиме эффекта-диффузии: придание событийности обыденным ситуациям и стремление к «опривычниванию» неординарных событий, происходящих в повседневной жизни субъекта.

Стремление к удержанию порядка (как в аспекте внешне-социальной устойчивости, так и в значениях гармонии внутреннего мира) заставляет индивида ориентироваться на поддержание компенсаторного баланса между нестандартным и типичным. Соответствие данным ориентациям в восприятии жизненных ситуаций, было обозначено как «эффект остранения Шкловского-Брехта» – намеренное акцентирование внимания на нестандартном, снимающем автоматизм восприятия привычного хода действий; и «эффект Керета-Стругацких» – восприятие и описание необычного как обыденно-повседневного, узнаваемого и самоочевидного.[1]

Увидеть неординарное в привычном – есть субъективная потребность в придании ценности повседневно-жизненному сценарию, который, сквозь призму события, оказывается уже более осмысленным и необходимым. В свою очередь нетипичность события может выступать угрозой стабильно-предсказуемому существованию, а потому нуждается во внутреннем контроле, провоцирует трансформацию необъяснимого происшествия в привычно-знакомую ситуацию, при которой событийность находит общепринятые объяснения с точки зрения повседневных схем восприятия действительности.

Таким образом, можно говорить о существовании двух субъективно конструируемых сценариев восприятия реальности, которые мы условно определяем как театрализация повседневности (поиск событийности в обыденном) и типизация нетипичного (потребность в рационализации необъяснимого, сведение неординарных событий к привычным значениям и схемам).

Иллюстративной основой осмысления данных сценариев стали два экспериментальных исследования, осуществленных под руководством автора в годах: проект «Театра. net» (исследование повседневно-жизненных историй людей с последующим разыгрыванием их в форме спектакля); и фрейм-анализ рассказов/описаний очевидцев падения метеорита в Челябинске. В первом случае речь шла о сценически-театральном способе декодирования реальности – привнесении в повседневность намеренной драматической составляющей через задание интервьюера: рассказать о повседневно-жизненных ситуациях, претендующих на статус драматичности, событийности и театральности (с последующим представлением их интервьюерами в форме спектакля) – театрализация повседневного. Во втором случае, можно говорить уже об изначально заданной событийности происходящего, дестабилизирующей устойчивость восприятия повседневности вследствие нестандартной ситуации (падение метеорита 15 февраля 2013 года в Челябинске), которую информанты пытаются объяснить с точки зрения рационально-обыденных схем интерпретации – типизация нетипичного. Остановимся более подробно на индивидуальных сценариях конструирования реальности и формах социальных взаимодействий в каждом осуществленном эксперименте.

Проект «Театра. net» основан на проведении серии глубинных интервью (42 интервью), посвященных особым ситуациям в жизни людей, которые сами они готовы оценивать как событие; связан с описанием реальности в вариативности значений «театральности»: игры, разыгрывания, обмана, иллюзий, инсценировок, представлений, драматичности переживаний (конкретизация осуществляется самим рассказчиком).[2] Интервью проводились на основе общего сценарного плана и включали ответы на одни и те же вопросы, однако отражение уникальной истории жизненного события каждым информантом, как правило, допускало детализацию, отступления, возможность уточняющего диалога на основе изложенной информации.

Особенность проекта заключалась в рефлексивно-сценическом способе декодирования жизненного события: 1. рассказ интервьюируемого о значимых событиях собственной жизни; 2. последующее представление (разыгрывание) данной истории интервьюерами на сцене в технике документального театра – verbatim[3]. Действенная основа эксперимента, таким образом, носила перформативный характер и раскрывалась через интеракции в режиме: «рассказчик-интервьюер» (взаимодействие, приобретающее в свободном качественном интервью характер диалога, информационного обмена), «рассказчик-рассказчик» (форма внутреннего диалога), «рассказчик–интервьюер–сценарист–аудитория».

Задачи интервью связывались с изучением характера ролевых взаимодействий, определением сценических типажей самопрезентации героев (персонаж, сценарист, режиссер, зритель, лирический/драматический герой), оценкой контекста описываемого события информантами (драматический контекст, трагический, повседневно-бытовой, лирический, комический). Совокупность полученной информации (более 50 историй) позволила выделить ключевые фреймы – интерпретационные схемы, с помощью которых информант определяет понимание ситуаций, привносящих в повседневное течение жизни эффект событийности, театрально-зрелищный элемент. Сценическое исполнение рассказанных историй интервьюерами было направлено на оценку возможностей принятия роли «другого» (в ситуации разыгрывания заданного образа); позволяло придать рутинно-повседневным ситуациям, собственно, статус театрального события – спектакля, иллюстрирующего драматические коллизии обстоятельств человеческой жизни.

Осуществленное исследование позволило нам выделить ключевые типы перформативных социальных действий (перформанс-коммуникации), презентуемых и оцениваемых индивидом как событийно-драматургическая форма взаимодействий. Рассмотрение межличностных взаимодействий сквозь призму театральности – сюжет, неоднократно встречающийся в истории философско-культурологической и социологической мысли, лейтмотивом которого можно считать хрестоматийную фразу: «Весь мир театр, и люди в нем актеры!». Перформативность социального действия утверждалась в символическом интеракционизме (теория «зеркального Я», «теорема Томаса»), этнометодологической концепции Г. Гарфинкеля (эксперименты с нарушением привычного порядка действий), игровой концепции истолкования культурных феноменов Й. Хейзинга, социометрических экспериментах Я. Морено (практика «психодрамы»), концепциях постмодернистской направленности («общество спектакля» Г. Дебора, «гиперреальность» Ж. Бодрийяра) и многих других.

Интерпретация социальных взаимодействий как перманентного спектакля, наиболее полно раскрыта в драматургическом подходе И. Гофмана, представившего жизнь людей и их поведение как актерскую игру, «выразительное поведение», с помощью которого осуществляется презентация себя в нужном публике ракурсе – «управление впечатлением»[4].

Анализ интервью явился подтверждением внутренней готовности информантов наделять событийностью повседневно-привычные жизненные обстоятельства. Позитивно-юмористический контекст жизненных рассказов связывался с событиями, характеризующими личные поступки героя (истории розыгрышей, шуток, намеренного сценического перевоплощения на праздниках); в то время как при описании внешнего фона действительности (за пределами повседневно-бытовых контактов) проявлялись негативные оценки театральности, понимание ее как своеобразной оппозиции естественному течению жизни, как навязанной ситуации «псевдосуществования».

Наиболее распространенной ролевой позицией в оценке социальных взаимодействий оказывалась позиция «наивного персонажа» – человека, втянутого в неожиданные обстоятельства не по своей воле, а в результате внешне-непредсказуемого воздействия. Идентификационно-ролевые позиции социальных взаимодействий – «сценарист» и «режиссер», связанные с влиянием на ход развития событий, или, по крайней мере, нацеленные на их контроль, были представлены крайне незначительно.

Итогом анализа событийных историй представлялась нам классификация фреймов театральности, определяющих специфические типы перформативных социальных взаимодействий, к числу которых были отнесены:

1) фрейм «перевоплощение/перерождение» – демонстрирующий театрально-игровой характер взаимодействий, в котором акцентируется внимание на позитивно-обновляющем эффекте перехода обыденного в непредсказуемое;

2) фрейм «вторая жизнь/навязанная роль» – односторонне-доминирующий характер взаимодействий, связанный с исполнением чуждой (вынужденно-навязанной) субъекту ролевой позицией, презентующей его в аспекте зависимого характера коммуникации;

3) фрейм «розыгрыш/фальшь» – тип социальных взаимодействий, интерпретируемых с позиций мнимого, имитационного характера отношений между субъектом и окружением;

4) фрейм «драматичность переживания/катарсис» – тип социальных взаимодействий, основанных на конфликтно-переходном характере развития, связанный с состоянием экзистенциального выбора между прежней и обновленной реальностью повседневного существования субъекта.

В первом случае (перевоплощение/перерождение) повседневная жизнь как бы обновляется при обращении к театрально-игровым ситуациям, способствующим более интенсивному и нестандартному проживанию и переживанию «серой» действительности, связывается с праздничностью, неожиданными и незапланированными событиями в развертывании рутинных отношений и ритуалов. Подобная конструкция в большей мере оказалась применимой к рассказам о детстве, праздниках, описаниям событий, свидетельствующих о знаменательных этапах личной биографии. В то время как фрейм «вторая жизнь/навязанная роль» отражал наличие ролевого конфликта между ожиданиями окружающих и реально-необходимыми потребностями и интересами самого героя, демонстрируя ситуацию навязанного соответствия запросам других людей (театральность как ложная реальность), принятия чуждой субъекту роли (маски). Фрейм «розыгрыш/фальшь» являлся наиболее распространенной конструкцией описания театрализации повседневного. И если ситуация юмористического разыгрывания («розыгрыш») в большей мере распространялась на повседневно-бытовые аспекты взаимодействия информанта и близкого ему окружения; то «фальшь» – характеризует реальность с позиций дефицита подлинности, в том числе, и в прямых аналогиях по отношению к виртуально-символическим проявлениям жизни (искусство, виртуальные сети, политика).

Последний из анализируемых нами фреймов «драматичность переживания/катарсис» связывался в сознании информантов с описанием особых экзистенциально-переходных этапов биографии, при которых театральность оборачивается не мнимостью и навязанной ситуацией псевдообщения, а особым нестандартным событием жизни, заставляющим героя выходить за рамки привычного существования, знаменует чрезвычайные (как правило, трагические) ситуации нового открытия реальности, катарсические формы ее проживания и принятия.

Второй эксперимент (текстовые репрезентации впечатлений очевидцев в день падения метеорита) представлял нам обратный ракурс изучения событийно-повседневных взаимодействий: от неординарности события – к повседневному опыту его истолкования по принципу типизации нетипичного. Схема анализа впечатлений очевидцев (40 человек в возрасте от 19 до 42 лет), которые направляли свои рассказы-описания автору непосредственно в день происшествия, базировалась на общем задании: рассказ о личном опыте встречи с необычным явлением.

Проанализировав представленные описания, мы можем выделить несколько ключевых стадий трансформации событийного (в данном случае – непредвиденно-событийного) явления жизни в практику повседневного существования:

1.  «взрыв повседневности»: локализация события в границах исключительности воздействия;

2.  «рационализация события»: доступно-обыденный смысл версий-интерпретаций как поиск когнитивного равновесия в сознании субъекта;

3.  «коллективная сопричастность событию»: потребность в солидарности с окружением, оказавшимся «втянутым» в общий опыт встречи с необычным явлением, осознание ценности социальных взаимодействий в проблемно-кризисных ситуациях;

4.  «оправдание события»: рационализация смысла события через придание ценности повседневному существованию, нарушенному в ходе нестандартной ситуации.

Первичная стадия локализации события в границах исключительности воздействия связывалась с тем, что восприятие аномального явления очевидцами основывалось на осознании его как случившегося в локальных границах единичного опыта (так, каждый из очевидцев считал, что только он стал свидетелем необычного явления). Произошедшее воспринимается, таким образом, как «взрыв» личностно-повседневного существования субъекта, обособляющий его фактом событийности от типичного окружения и окружающих. Данный мотив, как нам представляется, связан не столько с эгоцентрической ориентацией сознания субъекта, сколько с потребностью в индивидуальном контроле над ситуацией: ибо пошатнувшаяся повседневность отдельного существования, все же, потенциально наделена меньшей угрозой тотальности разрыва.

Вторая стадия базируется на достижении когнитивного равновесия через поиск доступно-обыденных версий-интерпретаций случившегося. При анализе повествований мы столкнулись с ситуацией, при которой нестандартное событие, нарушившее привычный ход жизни человека, тем не менее, не стимулировало желания очевидцев (или, более того, – пострадавших) задержаться в состоянии необъяснимой событийности. Потребность в рационализации пошатнувшейся, вследствие неординарно-необъяснимого происшествия повседневности, основывается на поиске своеобразных «якорей рациональности», заземляющих и опривычнивающих неординарность ситуации через поиск реалистичных версий-объяснений (взрыв газовых баллонов, падение самолета, криминальные действия). Ни в одном из анализируемых рассказов не проявлен эсхаталогически-мистический нарратив повествования (идеи конца света, эзотерические «знамения»); не присутствует и намерения рассказчиков описать случившееся в логике сюжета интуитивных предчувствий: «я это предвидел», «чувствовал, что что-то должно произойти», «всё это было неслучайно», «во мне что-то новое открылось» и тому подобное. Напротив, официально озвученная версия метеорита/астероида вызывала потребность дистанцироваться, укрыться от необычного явления в типично-обыденных практиках жизни, автоматизме рутинных действий.

Если в начальных стадиях осмысления необычной ситуации у большинства рассказчиков присутствовало стремление к локализации события в значении «только моя история», в дальнейшем, как можно убедиться из логики построения рассказов, самозамкнутый сюжет трансформируется в сюжет: «история с нами». На стадии, обозначенной нами как «коллективная сопричастность событию», информантами остро осознается необходимость и ценность социального взаимодействия, солидаризирующая близость с окружающими-посторонними, «другими», воспринимаемыми, тем не менее, как «свои» вследствие общего опыта переживания проблемной ситуации. Именно общность социальных взаимодействий оказывается центрирующей основой восстановления повседневного.

На заключительной стадии осмысления неординарного события (стадия «оправдание события») особенно проявлена устойчивая тенденция к типизации нетипичного, направляющая внутренние усилия информантов на превращение случившегося в явление закономерное и необходимое для последующего повседневно-стабильного существования. Распространенными конструкциями описаний оказываются личностно-психологические схемы переосмысления жизни, акцент на ценности семейного благополучия и родства, осознание необходимости стабильной повседневности (из описаний очевидцев: «самое главное, что все мы живы», «как хорошо, что все мои близкие рядом со мной», «хорошо, что метеорит показал как мы нужны друг другу», «надо, чтобы чаще падали метеориты, тогда мы будем больше ценить радости обычной жизни»). Таким образом, событийность повседневного претерпевает трансформацию, становясь уже повседневным событием жизни человека, событием, ценным именно с точки зрения устойчивых практик социально-типичных взаимодействий.

[1] Вахштайн, -анализ в социальных науках [Текст] / В. Вахштайн // Социологическое обозрение. – 2011. – Т.10. – №3. – С.79-80.

[2] Подробнее об этом: Зубанова, повседневности: социологический анализ истории жизненного события // Социс. – 2013. – №4. – С.107-116.

[3] Спектакль «Смешанные чувства» (режиссер – Елена Калужских), премьера – 30 октября 2012 года в Челябинской государственной академии культуры и искусств.

[4] Гофман, И. Представление себя другим в повседневной жизни [Текст] / И. Гофман. – М. : Изд-во «КАНОН-пресс-Ц», 2000. – 304 с.