Введение в историю. Спецкурс (стр. 3 )

А есть ли у истории конец?

Собственно, как писал К. Ясперс, все, что имеет начало, должно иметь и конец.[6] Однако с точки зрения диалектики концы и начала – относительны.

Древние греки мыслили круговоротом времени, для них собственно не было ни начала, ни конца (конец означал начало нового). С точки зрения средневековых схоластов, с точки зрения христианских историков, история движется к страшному суду (начинается от Христа и движется к богу). Подобно движется и мысль Гегеля (а это уже первая половина XIX века!): вся история движется к Христу, хотя Гегель имеет в виду господство мирового разума.

А. Тойнби (и не он один) говорит о смерти цивилизаций, хотя и не считает, что она неизбежна.

К. Маркс, восприняв не прямолинейную и не циклообразную, а спиралеобразную форму исторического развития (как считают, наиболее ярко мысль о такой форме выразил позднесредневековый итальянский мыслитель Д. Вико) полагал, что человечество движется по пути своего освобождения и не обозначает конца этого пути, считая, что нет пределов человеческому разуму и человеческому духу. Можно сравнить это рассуждение с более поздним рассуждением академика (ХХ век) о ноосфере.

Но в то же время и Маркс считал, что человечество, вероятно, исчезнет. И тогда, естественно, вместе с ним исчезнет и сама история.

Итак, мы можем сказать, что история – это особая, человеческая, форма существования и развития и одновременно способ осознания этого развития.

Историческая наука является специфической формой исторического сознания, целенаправленно изучающей стихийный исторический процесс.

В основе этой специфической формы исторического сознания лежит историзм, категория человеческого самосознания. По выражению замечательного советского историка , «…Сознательный научный историзм должен не только утверждать, что какое-либо историческое явление сравнительно с более ранним есть «то же, да не то же», т. е. не только констатировать отличие по существу, но утверждать, что это отличие всегда тяготеет к такому отличию, которое называется противоположностью.

...подлинный историзм должен всегда видеть целый процесс исторического развития человечества и, сравнивая любые две точки, соотносить их с этим самым процессом.

…Только такой взгляд дает мировой истории подлинное единство. Тот, кто изучает лишь ту или иную точку исторического прошлого или какой-либо ограниченный отрезок времени – не историк, он знаток старины, и только».[7] Основанная на историзме историческая наука развивается в связи с изменением самого историзма, т. е. наших представлений о развитии человеческого общества, в связи с поисками дополнительных фактов, событий. Изменение историзма зависит от эпохи (социального и умственного состояния), от социальных условий внутри самой эпохи – от отождествления с тем или иным социальным слоем, классом и т. д., от нравственного, политического, общекультурного опыта.

Мы не можем оценить историю, скажем, древних греков так, как они сами ее оценили бы и оценивали. Мы не можем оценить жизнь людей эпохи 30-х годов, эпохи Великой Отечественной войны, а вы – и послевоенной эпохи так, как оценивали ее современники, хотя их опыт во многом вошел в нас, в последующие поколения. Но эти поколения знают то, чего еще не знали предшествующие, то, что для них было неясным будущим. В то же время последующие поколения теряют неизбежно яркость, остроту переживания событий, которые присущи очевидцам и участникам. И этот опыт историк должен изучать, стараться понять, иначе история будет отражать только понимание новых поколений, и это будет искаженное модернизированное представление и понимание истории.

Историческая наука, отражая опыт отдельных поколений, опыт отдельного человека – самого историка, являясь формой человеческого сознания, именно поэтому не может быть вполне объективной. Она всегда субъективна постольку, поскольку отражает субъективный опыт прошлого и настоящего (общественный и индивидуальный).

Поэтому требования абсолютной объективности истории, критика самого понятия партийности истории (в смысле субъективности классовой, политической), которые мы часто слышим, в общем бессмысленны.

С другой стороны, субъективность может использоваться в корыстных целях, в целях угоды моде, господствующей политике (конъюнктуре). Субъективное мнение историка, не определяющееся корыстью, но определяющееся эпохой, социальной принадлежностью и т. п. может сыграть злую шутку с самой исторической наукой. Так, римский историк раннего средневековья Тацит считал, что надо описывать только существенные события, но ведь это очень относительно (то, что для него казалось несущественным, для нас может быть очень существенным). Но из-за того, что многие источники древней истории для нас уже утеряны, и таковыми по сути для нас стали известия Геродота или Тацита, мы имеем, как уже отмечалось выше, в значительной степени искаженную историю древности, т. к. об очень многом мы, видимо, никогда не узнаем. Подобные вещи мы наблюдаем и в нашей, и в зарубежной истории. И это ведет, безусловно, к фальсификациям (в данном случае несознательным, в других – сознательным).

Но если есть субъективность, если возможны фальсификации, то справедливо ли называть историю наукой?

Древние греки, да и некоторые историки-гуманисты считали историю искусством, и наш отечественный философ А. Гулыга пишет об искусстве истории, хотя его позиция вовсе не тождественна историкам древности.

С другой стороны, разве не фальсифицируются данные других, точных наук? Разве там нет возможности фальсификации действительности? Разве в теории А. Эйнштейна не содержатся фантазия и субъективный опыт, разве в ней нет ошибок? Разве возможно движение науки без этого субъективного опыта, без творческого воображения?

Основой исторической науки служат факты, которые историк должен стараться не искажать, не умалчивать. Это непременное требование к любой науке, и к истории тоже, хотя и сами исторические факты – часто очень сложные явления и включают в себя индивидуальное восприятие (но это уже другой вопрос). Интерпретация фактов всегда включает в себя субъективные факторы.

Вопрос о соотношении объективного и субъективного в историческом процессе – вопрос о двусторонности самого человека как субъекта и объекта истории. Историческая наука отражает эту двойственность, не зависящую от воли человека, от воли исследователя.

Чего же требовать от истории? Что она должна изучать? В чем ее смысл? Извлекают ли люди из нее уроки? Может ли вообще человек для себя что-то уяснить, опираясь на историю, историческую науку? До сих пор об этом идут споры, то затихая, то разгораясь вновь, что зависит как от состояния общества, от умонастроений эпохи, так и от возможностей самой исторической науки, от ее способностей к развитию.

Считая историю наукой, выдающийся французский историк нашего времени Ф. Бродель писал: «Историю нужно постоянно переписывать; она вечно находится в стадии становления и преодоления самой себя. Ее судьба сходна с судьбой других наук о человеке. Поэтому я не думаю, что книги, которые мы пишем, сохранят все свое значение в течение десятилетий. Нет книг, написанных раз и навсегда, и все мы это знаем».[8]

К. Маркс, философские взгляды которого сложились в век бурного развития капитализма, в век революций, в век революционных открытий в науке, под влиянием идей Просвещения XVIII века, писал об истории как о науке наук: «Мы знаем только одну единственную науку, науку истории».[9] Маркс имел в виду открывшуюся взору человека бурную динамику развития общества, инициатором и творцом которого он был сам.

Замечательный французский историк первой половины ХХ в. М. Блок обращал внимание на человека как на деятеля истории и на связь исторической науки с современностью. Он писал об исторической науке: «Наука о людях во времени, наука, в которой надо непрестанно связывать изучение мертвых с изучением живых. За зримыми очертаниями пейзажей, орудий или машин, за самыми, казалось бы, сухими документами и институтами, совершенно отчужденными от тех, кто их учреждал, история хочет увидеть людей. Кто этого не усвоил, тот самое большее может быть рабочим эрудиции».[10]

Блока доводит почти до абсурдного логического конца один из крупнейших современных философов португалец Х. Ортега-и-Гассет, который говорит, что история является наукой о самом строгом настоящем.

С другой стороны, известный французский философ и писатель Ж.-П. Сартр писал, что рассказанная история может быть только историей прошлого. Настоящего, по его мнению, вообще нет, так как сущность человека кристаллизуется в момент его смерти.

Представитель того же, что и Сартр, направления (экзистенциализм) австрийский философ К. Ясперс видел смысл истории в указании пути настоящему (современному) человеку, в этом он видел и смысл исторической науки.

Ряд историков раньше и теперь (из последних надо отметить американского психоисторика П. Левенберга) полагают, что в основе человеческого поведения лежит иррационализм, и поэтому исторический процесс иррационален, значит, историческая наука не существует: абсурдно считать наукой исследование иррационального.

Спор об истории, о ее смысле, ее значении, очевидно, бесконечен, проявление и отголоски его мы видим и сегодня.

Этот спор подводит нас к вопросу о закономерности и случайности в истории. А это уже следующая тема.

II. История – закономерность или цепь случайностей?

Закономерность и случайность в историческом процессе, понятие альтернативности в истории. Понятие «исторический прогресс». Правомерно ли оно? Прогресс, слепой случай или повторяемость явлений? Прогресс и судьба народа.

Роль личности в истории. Личность – песчинка и жертва прогресса или его созидательница?

Раз мы говорим, что история – это наука, значит, мы должны признать, с одной стороны, что она развивается по определенным законам, а с другой стороны, что предмет ее изучения – исторический процесс, собственно история – имеет свой смысл, свои законы.

Мы говорили, что в ходе истории человек познает себя, и назначением истории является в конечном итоге самопознание человека в мире. Но без уяснения определенных закономерностей (а не просто причин) такое самопознание, связь настоящего и прошлого невозможна.

С другой стороны, мы видели разное отношение ученых к этим возможностям, разное отношение к тому, есть ли закономерность в истории, поскольку история, ее ход определяется законами, или же в ней господствует случай. Эти споры тоже идут по сей день, определяя полемику между различными мировоззренческими теориями. При этом не играет роли, материалистические или идеалистические эти теории.

В последнее время марксизм и самого К. Маркса обвиняют в том, что он «задетерминировал» историю, т. е. по сути дела изгнал из нее элемент случайности, объяснил исторические явления, в частности революции, как неизбежные и закономерные, изгнал возможности другого хода развития (альтернативности истории). Кстати, на практической почве эти обвинения вылились в утверждение о случайности или же волюнтаристичности Октябрьской революции, Великой Французской революции, отчасти Английской революции и др.

Сразу скажем, что все это совершенно не новые заявления, они повторяют концепции некоторых историков давнего и сравнительно недавнего прошлого. На теоретическом уровне подобные заявления выходят (и вполне логично) на отрицание истории как науки и на отрицание историзма. Таково кредо одного из крупнейших современных философов, англичанина К. Поппера. Его кредо – борьба против историцизма. Чувствуя, правда, некоторую шаткость своей позиции, он оговаривается, что историцизм – не историзм, что, безусловно, между разрозненными явлениями есть связи, что они развиваются в определенной закономерности, но признаки, которые он перечисляет как признаки историцизма – по существу, - признаки историзма. К. Поппер, выступая против историцизма и К. Маркса как его приверженца, объясняет это неприятием заданности истории, сравнивает это с божественным предопределением истории. Но тем самым он выступает и против научности истории.

Давайте разберемся, хотя, конечно, это вопрос, который невозможно разрешить в одной лекции. Здесь мы только можем поставить вопрос, дать картину существования разных мнений в самой науке и нащупать определенные пути к решению этих вопросов.

Теологическая история и, в частности, христианская история (Августин, а особенно Фома Аквинский, затем протестантские мыслители) сделали историю строго предопределенной, зависящей от бога; все, что происходило в действительности, было якобы определено им. Здесь не было места случаю. Закон подменялся божественным законом.

В древности (в мифологическом сознании) случай имел место, но сам случай трактовался как рок, судьба – это тоже была воля богов.

Данные примеры свидетельствуют о том, что как закономерность, так и случайность могут быть и в материалистической, так и в идеалистической теории, и могут иметь разные объяснения. Поэтому, я думаю, водораздел между разными взглядами на историю в этом аспекте лежит не здесь. И обвинение К. Маркса как пророка в этом смысле несостоятельно.

Исходим из того, что такое закон (оставим в стороне вопрос о его происхождении – земном или небесном). Закон – это повторение сходных причин и следствий в схожих условиях.

Обратимся к истории, не найдем ли мы здесь аналогий? Не случайных совпадений, а повторения сходных реакций, действий, явлений как ответа на сходные обстоятельства и причины?

Вы, я полагаю, можете привести их сами. Революции и войны являются наиболее глобальными подтверждениями этого. Английская революция середины XVII в. и Французская революция конца XVIII в. при всех своих несхожестях, которые были продиктованы разными условиями двух стран, начинались прямо в идентичной ситуации с точки зрения действий короля и реакции народа. И если все это случайно, почему же революции охватили большинство народов, почему у одних они происходили раньше, а у других – много позже?

В то же время разве в них не было случайностей, не обусловленных ни экономическими, ни политическими (внутренними и внешними) причинами, ни законами психологии, ни особыми условиями собственного национального развития? Были. Эти случайности влияли на эти события и во многом определяли их особенности. Были там моменты личностные? Конечно.

Случайное событие действительно может повернуть вспять сражение, повлиять на ход истории (хотя и ненадолго). Конечно, и любовные дела могут влиять на историю, как это преподносят нам, например, авантюрные романы А. Дюма или многочисленные романы о Наполеоне. Но можно ли считать, как это представлено в тех романах, что вся история зиждется на случае?

Другой вопрос, что рассматривать как закон, на основе какого принципа можно определять (детерминировать) историю? Все ли законы действуют во все времена? Тот же К. Маркс справедливо говорил, что законы гибки: изменятся условия, изменятся и законы. Можно признать правоту тех, кто упрекает Маркса в приписывании мессианской роли в истории рабочему классу. Но ведь по логике вещей в тот период это положение не просто вытекало из действительности, но и подтверждалось. Условия затем изменились, и вывод стал неверен.

А разве не прав К. Маркс, когда писал: «Люди сами делают свою историю, но они ее делают не так, как им вздумается, при обстоятельствах, которые не они сами выбирали, а которые непосредственно имеются налицо, даны им и перешли от прошлого».[11] Не этим ли объясняется и то, что деятельность отдельных реформаторов имеет часто результаты, обратные их намерениям, ибо в обществе действуют сразу несколько сил, которые накладываются друг на друга, пересекаются друг с другом, и предусмотреть все это самый искусный политик не может, даже, пожалуй, имея под рукой службу самые современные электронно-вычислительные устройства.

В истории, однако, нет жесткой детерминированности, нельзя говорить о неизбежности каких-то событий, явлений. Эта неизбежность ограничена очень жесткими условиями. Но обычно альтернатива есть, есть свобода решения (как перед былинным богатырем на распутье у дорожного камня) в определенных рамках. Стоит изменить хоть одно условие, и развитие пойдет по другому пути. Те же Маркс и Энгельс не раз говорили о таких исторических возможностях. И здесь мы можем привести их высказывание: «Обстоятельства в такой же мере творят людей, в какой люди творят обстоятельства».[12]

Вообще-то у историков не принято говорить: а как бы это было, если бы… Например, что было бы, если бы Наполеон не пошел на Россию, если бы Сталин не заключил договор с Гитлером, если бы Карл I согласился с требованиями парламента и т. д.? У историков принято изучать и анализировать то, что было. Но в последнее время теория альтернативности в истории получила большое развитие. В отечественной историографии у истоков изучения исторической альтернативности стоял академик .

Но когда мы говорим об альтернативе, речь идет не о чистом случае, и не о надуманной абстрактной возможности, а о реальной альтернативе в имеющихся исторических условиях, о том, какой выбор могли сделать те или иные социальные слои, отдельные люди в этих условиях (соотношение социальных и политических сил, психология, уровень экономики и т. п.). Карл I и Людовик XVI вроде бы могли согласиться на реформы и тем самым предотвратить или смягчить революцию, тогда бы история пошла, вероятно, по другому пути. Но ведь не согласились же, реформы не были приняты ни в том, ни в другом случае – ни в одной из известных революций прошлого, либо были приняты слишком поздно.

в своей монографии «Наполеон Бонапарт» размышляет о том, была ли альтернатива поражению наполеоновских войск и установлению европейской реакции после Ватерлоо. Манфред считает, что была, но при условии, если бы началось широкое народное движение против монархий, возглавивших борьбу с Наполеоном. Это доказали так называемые 100 дней Наполеона. Но кто бы возглавил это движение? Революционное движение было раздавлено самим Наполеоном, Наполеон не мог быть и не желал быть «якобинцем», народным вождем. Что он мог предложить, кроме дальнейших войн и того же монархического принципа правления?[13] Это несостоявшаяся альтернатива, для которой не хватало многих, и существенных, условий.

Альтернатива просматривается и в самих путях развития, и в данности исторического опыта: разнообразные последствия революций, их хода зависят от разных условий, в которых они протекали, т. е. ни одна революция не идентична вполне другой, каждая представляет собой альтернативный вариант.

Последствия доведенной до конца Французской революции оказались для ее истории менее радикальны, чем для Англии – английской революции. В одних революциях на первый план выходили национальные задачи, в других – социальные, которые тоже каждый раз в зависимости от национальных условий решались по-разному. И в этом тоже альтернативность исторического развития.

Ясно, что чем больше человеческий исторический опыт, тем более возможностей осознать альтернативу и выбрать ее, но, как показывает наша реальность, не так-то это легко.

Итак, мне кажется, мы согласимся, что в истории есть законы, которые определяют ее путь, хотя выступают в разных вариантах.

Но куда ведет этот путь? Можно ли вообще так ставить вопрос?

Со времени эпохи Просвещения историки верили в прогресс человеческого общества и в исторический прогресс, который оказался буржуазным. Энтузиазм в отношении к прогрессу со временем значительно поостыл, но в целом оптимизм в отношении исторического развития сохраняется до нашего времени.

Со времени эпохи Возрождения и Просвещения большинство мыслителей считало, что человечество проходит путь поступательного линейного развития в направлении к счастью и прогрессу.

В целом это ощущение сохранилось позже и осталось характерно для марксизма. Маркс и Ф. Энгельс подчеркивали зигзаги человеческой истории, отмечали, что она проходит периоды откатов, и это вписывалось в их представление о спиралеобразной форме исторического прогресса.

Отрицательное отношение к прогрессу связано тоже с эпохой Просвещения и наиболее ярко выражено у Ж.-Ж. Руссо, который считал прогресс пагубным для человечества, связывая с ним потерю человеком естественной свободы, отчуждение от средств производства, эксплуатацию.

С Ж.-Ж. Руссо собственно и начинается спор о сущности прогресса в истории.

К. Маркс и Ф. Энгельс, уверенные в прогрессивном развитии общества и имеющие оптимистический взгляд на историю, поддерживали Руссо в том плане, что он увидел изъяны буржуазного прогресса, идеализировавшегося Просвещением. Они подчеркивали противоречивость буржуазного развития в самых разных его аспектах. Характеризуя, в частности, колониализм как одно из следствий этого развития, с одной стороны, и как его стимул, с другой, отмечая, что он, безусловно, был частью прогресса, Маркс и Энгельс отмечали, что этот прогресс достигался в данном случае за счет выкачивания ресурсов из колоний, неэквивалентного обмена.

Но в ХХ в. катаклизмы переломов цивилизации неоднократно приводили историков к возрождению либо идеи Апокалипсиса, который с точки зрения средневекового мировоззрения был окончанием истории, либо к ощущению заката и гибели цивилизации (О. Шпенглер, «Закат Европы»). Разочарованность и пессимизм характерны для многих историков современности, и связано это с опасностью ядерной войны, экологической катастрофой, природными катаклизмами, нерешенностью социальных проблем, с развалом социалистической системы, усилением национализма, фашизма, локальными войнами, которые грозят разрастись до всемирных масштабов, и т. п. Связано это и с определенными тупиками, перед которыми время от времени оказывалась и оказывается сама историческая наука вследствие недостатков ее методологического аппарата.

Выдающийся американский социолог П. Сорокин, как и Маркс, как и многие историки современности, сохранял оптимизм в отношении развития человеческой истории. Он писал: «Пройдя через ряд пыток, спотыкаясь и падая под ношей крестных мук, человечество шаг за шагом завоевывало возможности законодательства и строительства своей истории. Шаг за шагом оно стремилось реализовать свои идеалы Правды, Истины и Красоты… И чем активнее будет каждая личность, чем выше будут ее идеалы, тем быстрее мы будем приближаться к Правде и тем чище и прекраснее будет Правда человеческая».[14]

В самом деле, разве мы не можем говорить о достижениях человеком сказочных успехов в науке и технике, разве мы не можем говорить о смягчении разного рода социальных контрастов, о постепенном преодолении колониализма и расизма, о тенденции к единению всех людей?

Однако человечество уже отказалось от мысли, что прогресс – всегда благо, оно убедилось, что это – обоюдоострое оружие, что человечество расплачивается за него дорогой ценой (здесь это можно сравнить с эффектом «шагреневой кожи» О. Бальзака). Оно убедилось, что дело здесь не только в буржуазном характере прогресса, в эксплуататорском или не эксплуататорском строе. Дело и в самом прогрессе, в противоречивости, диалектичности самого развития.

Но какова роль человека в этом прогрессе? Является ли он песчинкой и жертвой этого прогресса, каким рисовался тому же Ж.-Ж. Руссо, или , или («Молох»)? К. Маркс был уверен, что человечество найдет путь из этого противоречия, что оно найдет путь, способ выжить и прийти к полному освобождению.

Однако историки-марксисты часто забывали личность или нивелировали ее, сводя все только к массам. Задача историков – поставить личность в центр истории, там, где ее действительное место (не зря мы видим сейчас определенный бум биографического жанра). Яркие эпохи выдвигают ярких личностей, именно на них зиждется прогресс, или же они пытаются ему противостоять ему. Но правы ли те историки и социологи, которые защищают чисто элитарную теорию развития мира (А. Тойнби, П. Сорокин, Ф. Ницше)?

В связи с этим мне хочется привести здесь парадоксально-ироническое высказывание английского писателя и философа Г. Честертона в отношении чрезмерно завышенной самооценки интеллигенции: «Именно в этом интеллектуальном мире, где много дураков, немного остроумцев и совсем мало умных, бродит закваска модного мятежа. Из этого мира идет всякая новая разрушительная критика (которую, конечно, свергает наиновейшая, раньше, чем она что-нибудь как следует разрушит). Когда нас торжественно уверяют, что мир восстал против веры, или семьи, или патриотизма, надо понимать, что восстал этот мир, а вернее, что этот мир всегда восстает против всего. Восстает он не только из глупости и склонности к суете. У него есть причина. Она очень важна. Прошу всякого, кто намерен думать, и думать свободно, отнестись к ней внимательно, хоть на минутку. Вот она: эти люди слишком связаны с искусством и переносят его законы на этику и философию. Это логическая ошибка. Но интеллектуалы не умны, я уже сказал».[15]

Несмотря на консервативные симпатии автора, проглядывающие здесь, он не вполне справедливо, но метко отметил суетность и стремление действовать по моде времени у значительной части интеллигенции. Жаль, он не отметил и ангажированности определенной ее части, которая стоит за многими ее декларациями. Но в данном высказывании Честертон признает, что не одни великие личности пытаются влиять на историю.

В то же время вопреки ему признаем, что суетные стремления части интеллигенции вовсе не безобидны и не проходит даром (мы не раз убеждались в этом в нашей сегодняшней реальности).

Ну а все остальные? Разве они так уж ко всему безучастны и невнимательны к этим «мятежным» или «контрмятежным» выступлениям и декларациям? Тем более, если эта интеллигенция распространяет свои мысли через современные средства массовой информации. А рабочий, строящий блюминг или ракету, разве не участвует в создании прогресса с его отрицательными и положительными последствиями? И ведь сегодня в развитых странах в основном каждый сознательно выбирает профессию.

Думаю, здесь не стоит отказываться от концепции Ф. Энгельса, что личность тогда становится двигателем прогресса, если осознает насущные нужды момента, настроения народа (значительной его части), тогда его поддерживает народ.

В связи с этим представляется интересным и правильным высказывание английского историка и лейбористского деятеля Д. Коула о революциях и роли в них лидеров: «Революции приходят от масс и не могут произойти вообще как настоящие революции, пока массы стихийно не придут в движение, чтобы совершить их. Затем они могут быть либо совершены, либо загублены в зависимости от успеха, либо поражения их лидеров в их действиях по приданию дисциплины и направления движению масс. Но массы должны сдвинуться сами, иначе революционная ситуация не может возникнуть».[16]

Можно поддержать выводы и наблюдения сторонников элитарной теории о том, что идеи, поддержанные массами, становятся неузнаваемыми для ее авторов (М. Лютер, К. Маркс, Ж. Кальвин), но это как раз и опровергает сторонников этих теорий: массы участвуют в творческом процессе, резко корректируют своих лидеров. Это наблюдение подтверждает то, что мы говорили ранее: обстоятельства корректируют деятельность людей и их намерения, и эти намерения оказываются очень далеки от результатов. И представители масс, а не только лидеры отвечают за благо прогресса, и за его негативные последствия. И все вместе должны думать о минимизации этих негативных последствий.

III. Цивилизация и социально-экономическая формация как формы

развития человеческого общества и формы исторического сознания.

Многообразие и взаимосвязанность исторического развития

Цивилизационный и формационный подходы к изучению истории. Их основные представители. Возможности сочетания при анализе исторического развития.

Мы уже отмечали, что историки с разных позиций подходили к изучению истории и к ее оценке. Это, вероятно, естественно, так как история – продукт деятельности людей и осознание ими своего места в жизни, осознание самих себя как членов общества людей во времени и пространстве.

В последнее время наиболее разработаны два подхода к изучению истории, претендующих на глобальность представления о развитии человеческого общества: цивилизационный и формационный.

Наиболее разработанным и наиболее утвердившимся у нас до недавнего времени являлся формационный подход. Он исходит из того, что, хотя история создается самими людьми, определяющими в их действиях в ходе развития общества являются социально-экономические факторы, факторы материального производства. Этот принцип объяснения развития общества получил название социально-экономического детерминизма.

Этот подход предполагает, что люди действуют в определенных условиях, бывших до них, которые они, однако, могут изменять в определенных пределах и на определенной ступени воздействовать на них в меру своего технического и экономического развития, уровня интеллекта, культуры, менталитета (менталитет – способ осмысления мира, находящий свое выражение в ценностях народа, в поступках, обычаях). Сторонники формационного подхода рассматривают менталитет, духовную культуру в значительной мере как производные от природных и социально-экономических условий. В то же время не отрицается определенная самостоятельность и влияние на эти факторы на определенной ступени политики и духовной культуры. Процесс развития общества, исторический процесс происходят в рамках трудовой деятельности человека; труд, считают они, создал человека как общественное существо.

Формационный подход рассматривает движение человеческого общества (историю) от первобытности через социально-экономические формации к гипотетическому коммунистическому обществу.

Каждая формация определяется производственными отношениями, т. е. отношениями, в которые люди вступают в процессе производства, обмена и распределения.

Основатель формационного видения мира на основе производственных отношений К. Маркс выделил в истории несколько типов этих отношений, которые соответствовали определенному уровню производительных сил (природные ресурсы, технико-технологические условия, физические и интеллектуальные возможности людей). Рассматривая ход истории, ход развития человеческого общества сквозь призму развития производственных отношений, К. Маркс рассматривал общество как систему, и сама общественно-экономическая формация мыслилась им как система, в которой на производственные отношения нанизывались все остальные ее составляющие: мораль, политика, право, художественная культура, определяя жизнь племени, этноса, нации, отдельной семьи. Общественно-экономическая формация включает в себя и этнические, и семейные отношения. Она включает, таким образом, в себя типическое для всех народов и для развития одного народа, а также особенное как в отношении одного народа к другим, так и во внутреннем развитии самого народа.

Удачное и полное определение формации, на мой взгляд, дано в учебнике философии : «Общественно-экономическая формация есть общество на определенной ступени исторического развития, характеризующееся специфическим экономическим базисом и соответствующими ему политической и духовной надстройками, историческими формами общности людей, типом и формой семьи».[17]

К. Маркс назвал пять таких формаций, которые стали затем основой формационного подхода к истории: первобытная, рабовладельческая, феодальная, капиталистическая (буржуазная), коммунистическая. Смена их осуществляется в результате классовой борьбы, которая является катализатором развития.

В последнее время это пятичленное деление истории подверглось небезосновательной критике, поскольку оно превратилось в жесткую догму, вошедшую в противоречие с данными исторической науки. Маркс, однако, вовсе не предусматривал жесткого пятичленного деления и не связывал жестко, как это сложилось впоследствии в методологии истории, формации со способом производства. Более того, К. Маркс мыслил саму формацию как процесс. Изучая историю Востока, К. Маркс выделил особый азиатский способ производства, которого не было на Западе, в котором как бы сочетались и черты (не все) рабовладения и феодализма. Формацией он его никогда не называл.

К. Маркс дал и другую схему членения истории: первичная, внеэкономическая формация, охватывающая первобытное общество, и вторичная, экономическая формация с фазами: рабовладение, феодализм и капитализм как высшая фаза; коммунизм мыслился как третья или начало третьей фазы, где происходило бы высвобождение истории от экономики. Он не считал, что все фазы у всех народов были и должны быть развиты в равной степени, и что все они их проходили в своей истории. Таким образом, марксова схема не была жесткой и догматичной. К. Маркс отмечал также, что в ходе развития второй формации личностная зависимость все более заменялась вещной, выражением которой являлся капитализм.

Вычленение формаций общественного развития на основе типов производственных отношений явилось результатом огромной аналитической работы К. Маркса и большим шагом вперед в развитии исторической науки в XIX в., которая ставилась на научную основу и обращалась к самой жизни.

Формационный подход к истории включает в себя понятие «прогресс», считая, что человек движется по его пути, преодолевая в то же время его противоречия, от низших форм к высшим.

При этом он делает акцент на общности развития человечества, а не на различиях, вовсе не игнорируя и не отрицая этих различий.

Формационный подход исходит из определяющего воздействия труда на жизнь общества. Основоположники теории и ее сторонники считают, что именно трудящиеся и определяют в конечном счете ход истории.

Государство с точки зрения этого подхода рассматривается прежде всего как орган классового господства, которое в зависимости от экономического могущества того или иного класса, принимает ту или иную форму для лучшего обеспечения интересов господствующего класса в тех или иных условиях.

Поскольку движение истории, с точки зрения этого подхода, идет по пути смягчения и исчезновения классового господства, то и государство в этой своей функции должно в конце концов отмереть, и его заменит самоуправляющееся общество.

Критики этого подхода и марксистской концепции в целом выдвигают следующие аргументы против:

1. Не везде общество прошло все фазы развития. Например, рабство в классической форме было только в античности; германцы, славяне, арабы его не знали; на Востоке рабство было только в домашней форме, либо это были государственные рабы.

Однако, К. Маркс и Ф. Энгельс, как мы уже говорили, не настаивали на этом.

2. Данная концепция имеет европоцентристский подход: динамика развития и членение процесса развития общества на формации годится для Европы, но на Востоке преобладало циклическое развитие.

3. Этот аргумент связан с предыдущим. Капитализм типично западное явление, на Восток он привнесен с Запада, в большинстве случаев насильственно, посредством колониализма.

4. Классовый подход, защищаемый формационным подходом, не может объяснить все развитие общества.

5. Экономический детерминизм якобы затушевывает роль политики, морали, духовной культуры, роль личности в развитии общества. Уровень духовной культуры не может быть объяснен, выведен из уровня экономического развития и его характера. Так, античная культура или, скажем, культура древней Индии ни в коем случае не ниже современной культуры. Или искусство России XIX в., представляя высочайший образец, как и наука, общественная мысль, развивались в отсталой по сравнению с Европой стране с точки зрения социально-экономического развития.