В ожидании друга

***

Пока поют киты,

мои холодные кисти

Гладят твои, ветер будто волны,

волосы.

Мы перейдём

навсегда «на ты»,

Когда совпадут наши

чёрные с белыми полосы.

В ожидании друга

Зелёная фигура классика

На фоне свинцовой простыни

Неба мартовского купола.

Бульварное, влюблён в тебя!

А когда-то здесь была

Оборонительная стена Кремля.

Разрушены стены…

Аллеи, аллеи и моросит.

И в вечность не превратит

Ни один взмах кисти мага

Пятнадцать минут, в ожидании друга.

Пять метров до ног, до великого Пушкина.

Вера

Моё православие - мокрые ноги, пустые бульвары.

Когда купола в цвет каштановым шапкам…

Когда небесные ладьи - тихоходы

Лакают вёслами млеко облака.

Вот моё православие.

Для кого - то просто ошейник,

Но истинно: сила, вера, наследие,

Традиция, если угодно, фундамент.

Мне тебя жаль, если видишь

В этом просто ошейник.

Уходил

Включил реквием на виниле,

И так, по-мужски, лениво,

Стал паковать чемоданы.

Я много думал потом, взвешивал.

Но, ни грамма не продал.

Я три дня не ел. Драмы были,

Войны выли. Слёзы.

Я три дня не ел, я многое взвешивал.

И потом, в итоге, понял:

Весь этот мир картонный что ли.

Всё декорации, всё бутафорное...

***

Константа пяти из семи с вишнёвым сиропом уикенда.

Эти циклы закатов, но единичность рассвета!

Сутки, часы, минуты – легенда. Секунда весомее года!

Что ж, дым от тлеющих душ похож на запах ладана. Дрожь…

Все судьбы сданы под ключ? Ложь!

Монетами курсы заданы? Врёшь!

А ветер всё трепет малахитовые кроны…

Из колеи выбивают бардовые бутоны и стебли,

Задушенные чёрными лентами мятыми, сальными, самыми

сильными – чёрными…

***

Сладким чадом веяло.

Дева в тунике с Арфою

Задержалась на пятнадцать минут,

Не более.

Я высек её за то стеблем гладиолуса.

Потом приласкал ненавязчиво,

И мы тихо стали беседовать.

Звали её неподатливой.

***

К Ю.

Верю в тебя, что держишь меня.

Дышу запахом твоим, запахом твоих волос.

Боли от (взгляда твоего корящего) заноз.

Кожу секут нежную, пускают раны,

Создания грубого, алые соки

Коктейля. И твоих поцелуев токи

Как награда за то, что рядом.

Мы без пышных нарядов,

Без комплементов, обрядов

Сплетаем пальцы ладоней.

В объятиях пьём торжество момента.

Под нами крутится планета.

Нам оды поют хрустальные звёзды.

Абсурд всё! Просто я люблю тебя, видимо...

***

Лишь совокупность истина

Того что перечислено, а именно:

Вера.

Надежда.

Любовь.

Память.

Честь.

Кров.

Сила креста, цепи единства,

Пряник Христа, рубец от хлыста,

Магия стиха, чёрствость греха,

Свет в конце туннеля, Земля-

Конец начала. Первым было

Слово,

За Господом оставлено

Оно.

Цена его безразмерна,

То слово было - Бог.

Безбрежна есть истина,

Брега омыты временем.

Войти в сей водоём покойствия

По голень или с головой,-

Не важно,

Не поздно никогда и никому.

Есть эта цель верховна каждому.

Есть этот шаг за честь любому.

***

Ольховый столик. Центр столицы. Веранда одного из кафе.

Я под лёгким шафе наслаждаюсь игрой в бокале Дюрсо Абрау.

По фронту приятная мне фрау, симпатизирую, цитатами гарцую.

Solus cum sola non cogitabuntur orare « Pater Noster».

Молчу минут пару, тем самым создаю искусней Васнецова интима ауру.

Окончаниями слов жонглирую, чувствую, как звёздную пыль

кто-то крошит на голову.

Благоухая, небесные амброзии поэзии пробивают нос бытовой суетой забитый.

И я в этом раю, московском пару, парю.

По ходу дела, я здесь сам собой забытый…

Но продолжу описывать сцену изначально мной начатую.

Галопирует без соблюдения строя мимо нас кленовых листьев стая.

С лёгким налётом сусального золота веки до предела раскаленного,

уставшего от летней бессонницы светила.

Ласкает глаз картина: прогулка от Никитских к Гоголю ветра неспешна.

Не отрицаю, все мы грешны, но святы эти манеры, эти уста, эти ланиты.

С 32 буквы русского алфавита начинается имя по фронту меня сидящей фрау.

Прошу молчать окружающих, ведь не бубнят в раю, насколько понимаю.

Хоть скверы и готовы вот-вот переодеться в траур, но сентябрь верный страж!

Бьется до последнего вдоха летнего. И пересекая наши взгляды, мы пресекаем действия

белой по-цвету, серой по-настроению бестии.

Я говорю фрау, что лишь одну богиню из тысячи награждаю комплементами.

А именно богиню слияния строк с рифмами.

Взгляд фрау потух, нотки ревности, я их чувствую.

Не оправдываюсь, объясняю:

« Я приковал себя сам к ней цветочными цепями,

Попятам слепо следую, каждую мелочь в запой исследуя,

Бирюзовыми слюнями, чернильными пастами следы оставляю. Пойми».

В ответ: « Да, понимаю».

Primus inter pares. Veni, scripsi, vixi. Nole me tangere. Этот набор присущ

писаке каждому.

А вот в окнах уже тлеют торшеры, чуть слепят сумерки, блестят фужеры.

На молочной планете еле-еле видны кратеры…

Мы беззащитны, наивны, мы смертны, слепы, глупы, как карточные игры.

И в этом раю, московском пару, парю,

Держа вас, моя фрау, за руку. Бросьте скуку,

Когда ржавое тянет последнюю, но только в этом году улыбку.

Не зная что, но зная почему, кладя на реальность строку,

пытаюсь писать картину без итога.

Скетч или, так, фундаментальную, из стали литую

Или амёбу сальную, ещё пока не знаю. В силу возраста себе позволяю:

Не зная что, но зная почему, выписывать на молекулярном уровне

каждый штрих полотна.

Наплевав на то, что лишь из серебра и золота состоит палитра.

К тому же масло. Масло над временем властно,

Масло раскалено, шипит, как - будто ругается.

А время молчит. Время дышит в спину. Время камень точит.

А аккомпанементом служит вой труб московской подземки,

правдивой, как зеркало, холодной как сталь.

Но этого всё равно мало, чтобы видеть средь бела дня на горизонтах зарева.

Зыбкая, основа сыпкая, у бабьего лета положение шаткое,

Знаю, но, тем не менее, плечом к плечу с ним шагаем в пыль, и нас не остановить.

И в этом раю, московском пару, парю,

Держа вас, моя фрау, за руку. Бросьте скуку,

Когда ржавое тянет последнюю, но только в этом году улыбку.

Макс Ломак

отрывок из рассказа

Тот факт, что людям от тебя что-то нужно, а не наоборот, он понимал очень хорошо. Это было его жизненной позицией, его кредо, иногда алиби. Это объясняло и его осанку, не гордую, но благородную, и его походку, не расхлябанную, но свободную, и его манеру вести беседу, не прессингующую, но настойчивую, и многое в его поведении. Всё его поведение.

Макс Ломак стоял не перроне, с тающей у краёв коркой льда от тепла только что прибывшего состава. Окружающие суетились, гудели, быстро и одновременно медленно, как лава, текли в сторону здания вокзала, пытаясь скрыться от январской, столичной стужи. Покалывания мороза по незащищённому лицу и запястьям его не пугали, он стоял в трёх метрах от двери небесно – голубого вагона. Глубоко дышал носом. Осматривался, пытался прочувствовать этот город весь и сразу. Маленькая схватка, ставшая уже традицией. Из тех городов, которые он посетил, а таких десятки, ему удалось лишь однажды,- весь и сразу. Тот город сдался на первых же минутах. Где-то на – юго-западе, где-то на полуострове конкистадоров. Даже названия его толком не помнил, натуре было свойственно запоминать имена неповерженных, а не павших.

Макс Ломак уже был спиной к центральному входу железнодорожного вокзала. Гул стал тише, но объёмнее, шире. В губах тлела только что скрученная сигаретка, с ещё неостывшими слюнями на папиросной бумаге. Свежий табак, как он любит, влажный, не крошится, легко крутится, пахнет. Перед ним лежала широкая магистраль с натянутыми струнами трамвайных путей. По ту сторону, на другом берегу асфальтовой реки, здание другого вокзала и вход в подземку отмеченный оранжевой М. Налево, непонятно что. Не привлекло внимания. Направо мост, видимо железнодорожный, грязно – серый, безжизненный, сделанный на века, безвкусный. За ним высотка. Масштабная, тоже безжизненная. Одна из семи. Один из символов города. Он читал про них в бесплатном туристическом проспекте, том, что лежал на столике в купе, купе первого класса поезда международного сообщения.

Был мелкий снег, напоминающий замёрзшую туманность. Казалось, снежинки зависли, казалось, время встало. Были резкие и частые порывы ветра, несильного. Было сухо. Было минус двадцать, так, по крайней мере, информировало табло с алыми цифрами. Всё складывалось очень удачно для Ломака: холодная погода, замершее время, незнакомое место, новое место, новый город. Ломак чувствовал такие моменты особо остро, наслаждался ими пил их.

Он резко вздёрнул левой рукой, этим движением он заставил течь секунды снова. Посмотрел на часы. Ещё есть пара кругов до ужина. Надо найти какое-нибудь приличное место для этого, подумал он. В центр, там точно подходящее найдётся.

Ломак подошёл к мусорке, выкинул окурок, там же у постового узнал в какой стороне центр и как далеко. Уточнив предположение, что идти следует в правую сторону и совсем не много, по его меркам, около получаса, он поправил лямку дорожной сумки на плече, поблагодарил и, неторопясь, отправился в указанном направлении.

Шаг был уверенный, быстрее чем прогулочный, но не расторопный. Шаг был уверенный, казалось эти улицы, переулки, переходы были ему знакомы. Визуально уверенность добавлял и его внешний вид: пальто, чёрное, кашемировое, средней длины, чуть выше колена. Со стороны выглядело так, будто еще несколько часов назад оно висело на вешалке в престижном магазине. Пальто было действительно дорогое, оригинального покроя. Но куплено оно было намного раньше, месяц назад, ещё в Хельсинки. Там же был и куплен шарф. Бордовый, в антитон штанам, светлым, цвета сухого песка. Не могли не привлечь внимания и замшевые коричневые ботинки, на тонкой подошве, новые, и коричневая кожаная сумка на лямке, тоже новая. Внешний вид его, смело можно сказать, был безупречен.

Парфюма на нём не было. Ломак считал, что пахнуть от мужчины должно чистотой, а не перебивать свежесть истинную свежестью искусственной. Волосы у него были тёмные, на висках, с трудом, можно было заметить намёки на седину. Седину не ту, что у особо впечатлительных или страдающих нервными расстройствами людей, но и седину не возрастную. Возможно, это были вкрапления белых волос, не седых, просто белых. Ни кто не знал. Голова была коротко подстрижена, длина волос была не больше сантиметра. На лице трёхдневная щетина с ровной окантовкой. Головные уборы он практически не носил. Очки тоже, хотя зрение было неидеальным, пологая, что стёкла мешают проникнуть в душу человека, залезть внутрь в момент, когда взгляды пересекаются. Будь то во время дружеской беседы, делового разговора или случайной встречи. Но ведь возможна и обратная ситуация, когда стёкла защищают, когда могут залезть в тебя. Об этом Макс Ломак не думал? Думал. Исключено….