УРОК №2 БУНИН-ПОЭТ
ТЕМА. ФИЛОСОФСКАЯ НАПРАВЛЕННОСТЬ ЛИРИКИ И. А.БУНИНА.
ЦЕЛЬ: характеристика лирического наследия Бунина; выявление основных тем поэзии и их своеобразия
Ищу я в этом мире сочетанья
Прекрасного и вечного…
И. Бунин
…прекрасный знаток души каждого слова.
М. Горький
ХОД УРОКА.
1. Лекция учителя с записью опорных тезисов.
Бунин начал литературную деятельность как поэт. Его стихотворение «Деревенский нищий» появилось в 1887 г. в журнале «Родина». Своё последнее стихотворение «Ночь» он написал незадолго до смерти.
Бунин начал свое творчество как певец реальной природы. Говоря словами Пушкина, воскресил в своей поэзии «прелесть нагой красоты». На рубеже 20 века, когда в русской литературе появилось символическое направление в поэзии, бунинские стихи могли показаться анахронизмом. На месте зыбких впечатлений и декоративных пейзажей символистов – точные, лаконичные эскизы. Но высокие достоинства его поэзии не могли не признать даже чуждые ему символисты. Так, в 1895 г. Брюсов писал Бальмонту: «Хотя Бунин и не символист, но он настоящий поэт».
Следуя классическим традициям, Бунин сохраняет в стихах предметное содержание картины. Читатель видит в них конкретные леса, поля, птиц, небо. Бунин с сугубой дотошностью, реалистически точно воспроизводит мир.
Стих. «Бушует полая вода» (1, стр.29)
· Какова ведущая тема стихотворения?
· Как идет развитие темы? (постепенно охватывается все больше явлений, от конкретного к общему, от узкой темы к широкой, картина не статична, явления рассматриваются во временной последовательности)
· В чем заключается основная мысль стихотворения?
· Какова эмоциональная окраска чувств? Докажите текстом.
Первые стихотворения Бунина не были оригинальными по образному строю, они в основном повторяли темы и интонации Пушкина, Лермонтова, Тютчева, отчасти Некрасова.
Но уже в юношеских сочинениях звучали мотивы, которые во многом определят смысл позднейшего зрелого творчества Бунина. Один из них — пушкинский. Здесь, конечно, нет прямой ориентации на Пушкина, а есть неосознанная жажда того, что можно назвать пушкинской гармонией. В чем она состоит?
Ответ найдем почти в каждом пушкинском творении, особенно наглядно — в «Повестях Белкина» и «Маленьких трагедиях». Великий поэт видел нравственный водораздел в человеческих натурах: одни люди естественны, непосредственны, другие ненатуральны, предпочитают искусственную, фальшивую форму бытия. Одних волнует, других не волнует красота, истинное предназначение человека. Первых у Пушкина олицетворяет Моцарт, вторых — Сальери. Трагедия рождает мысль: гибель гения от руки ремесленника есть следствие разорванности мира, где духовный союз труднодостижим. Но в идеале он, по Пушкину, возможен — лишь бы мир был устроен по Моцарту, а не по Сальери.
Так, очевидно, ощущал жизнь и юный Бунин. Пушкинская антитеза — светлая искренность и погибельная фальшь — получает у него конкретную социальную характеристику. Он говорит и о природе как о средоточии желанной гармонии. Быть естественным, как сама природа,— вот идеал юного поэта. Не только восторг перед природой, а и страстная жажда соединения с ней — эта тема классической поэзии звучит в стихотворении шестнадцатилетнего Бунина программно: «Ты раскрой мне, природа, объятия, чтоб я слился с красою твоей!» («Шире, грудь, распахнись для принятия...»).
Одушевление природы — излюбленный прием в бунинской лирике. В естественности бытия, по Бунину, источник главных ценностей человеческого существования: покой, бодрость, радость. Давно возникшее в мировой, в том числе и русской лирике очеловечивание природы (антропоморфизм) повторяется Буниным настойчиво, обогащаясь новыми метафорами.
Бунин уверенно выбирает такие сочетания слов, которые, при всей простоте, порождают у читателя волну ответных ассоциаций. «леса на дальних косогорах, как желто-красный лисий мех», «звезд узор живой», «ночь идет – и темнеет бледно-синий восток…От одежд ее веет по полям ветерок…», «понял я, что юной жизни тайна в мир пришла»…
Понятно, что главное достоинство бунинской поэзии состояло не в метафоре как таковой. Самый выдающийся русский символист — Блок (шедший, впрочем, стремительно к реализму) считал Бунина «настоящим поэтом... целомудренным, строгим к себе»; «строгость» Бунина — в отчетливости поэтической мысли, в конкретном, «земном» характере его мировосприятия. И потому природа ему видится не в туманной, призрачной дымке, как некая абстракция, рожденная одним воображением (что свойственно символистам), а как нечто сопричастное человеку и будто бы даже сотворенное им: «Ветви кедра — вышивки зеленым темным плюшем, свежим и густым» («Из окна»).
Что роднит человека и природу? Вечная жизнедеятельная, жизнетворящая сила: за гибелью неостановимо идет возрождение. «Страсть буйной мощи» человека — высшее проявление этой силы. Воин может погибнуть в битвах, но там, где он повержен, «восстал курган» («Любил он ночи темные в шатре»). «Восстал» — поэтическая формула возрождения.
Поначалу может показаться, что тема слияния людей с естественным миром у Бунина все же несколько отвлеченна, в отношении человека к природе не выделяется момент деятельного начала. Но это не совсем так. Конечно, воспеваемая русская природа и сама по себе прекрасна. Бунинские пейзажи, где полевые цветы удивляют «красотою стыдливою» («Полевые цветы»), где «крепко пахнет в оврагах сыростью грибной» («Не видно птиц...»с.24), очаровали очень требовательных читателей, например Л. Толстого. Но ведь сама ассоциация природы с человеческими свойствами возникла у Бунина от убеждения: источник прекрасного на земле — прежде всего труд человека. «Так хорошо разутыми
ногами ступать на бархат теплой борозды» — прелесть этих строк не в одной сочной метафоре, а в поэзии труда хлебопашца («Пахарь»).
Если на рубеже веков для бунинской поэзии наиболее характерна пейзажная лирика, то в пору русской революции и последовавшей за ней общественной реакции Бунин все больше обращается к философской лирике, продолжающей тютчевскую проблематику. Все чаще в стихах появляются кладбища, погосты, могилы, напоминающие об исчезновении древних родов и собственной смерти. Поэт стремится заглянуть за пределы человеческой очевидности, переступить черту, за которой смерть. Ее карающая десница не щадит никого, ее загадка мучит воображение поэта. Земная жизнь человека воспринимается как часть грандиозного действа, разворачивающегося в просторах Вселенной.
Стих. «Настанет день – исчезну я» (1, 318)
В интимной лирике отчетливо видно отличие от «чистых» дворянских поэтов. Это отличие проявляется в облике лирического героя, далекого от восторженности, красивых фраз, позы. Например у Фета, в любовных стихах – главное гамма возвышенных чувств, изображая которые поэт совершенно растворяет образ любимой. Образ женщины поэтичен и бесплоден.
Для бунинской лирике характерна здоровая чувственность и поклонение перед красотой. Как правило, она трагедийна, в ней вызов против несовершенства мира, требование идеального чувства.
«Я к ней вошел» (1, стр. 51)
«Беру твою руку и долго смотрю на нее» (1, стр.50)
«Мы рядом шли» (1, стр. 339)
!«Тихой ночью поздний месяц вышел» (1, 321)
Расставание с любимой – трагедия, отчаяние, нестерпимая боль.
!«Одиночество» (1, стр.111)
В поэзии Бунин позволял себе стилизацию (воспроизведение особенностей стиля других эпох, других авторов), которая в его прозе почти не встречается. Орнаментальные, пышные, цветистые стихи о Востоке несут отпечаток древней персидской поэзии, а стихи о русской истории чем-то напоминают былины. Но и в них всегда звучит узнаваемый, отчаявшийся, голос автора:
... Благословенно Господне имя! Пси
и человецы —
Единое в свирепстве и уме.
«Святой Прокопий», 1916 г.
Между Буниным-поэтом и Буниным-прозаиком нет принципиальных различий: те же краткость (Бунин редко писал стихотворения длиннее двадцати строк), пристальность, резкость. Темы и приёмы бунинских стихов — те же, что и в прозе. Не случайно он почти всегда включал стихи и прозу в общие сборники. Эта традиция, согласно его завещанию, соблюдается и в посмертных изданиях.
замечал: «Я, вероятно, всё-таки рождён стихотворцем».
2. АНАЛИЗ СТИХОТВОРЕНИЯ «ВЕЧЕР»
(Материал для учителя)
«Вечер» — сонет. Состоит из двух четверостиший и двух трехстиший. В четверостишиях рифмовка перекрестная, рифма женская в нечетных строках, мужская — в четных. Примечательно, что строк в двух четверостишиях восемь, а рифмы только две: рифмуются 1, 5, 7-я строки (вспоминаем, сараем, краем, знаем) и, соответственно, 2, 4, 6, 8-я (оно, окно, давно, дано).
Первые строки трехстиший рифмуются между собой, рифма женская ; 2-я и 3-я строка каждого также (книг - миг, гумне - во мне), здесь рифма мужская. Все рифмы точные. Тексту свойственна метрическая упорядоченность — это пятистопный ямб с пиррихием в каждой строке, кроме 5-й, 7-й и последней и удлиненными клаузулами в 1, 3, 5, 7, 9, 12 стихах. В 12-й и 13-й строках одновременно и пиррихий и спондей в первой столе, происходит смещение ударения (синкопа) и превращение первой ямбической стопы этих строк в хореическую. «Четкость строгая сонета» (по выражению Н. Рыленкова) характеризует не только форму данного произведения, но все компоненты содержания и изобразительные средства. Стихотворение посвящено одной из самых сложных этико-философских тем — теме счастья, но об этом предмете говорится предельно точно и ясно. Лирический герой не обнаруживает неопределенности или расплывчатости, своего чувства, конкретен и логичен в отображении хода мысли. Первая строка «О счастье мы всегда лишь вспоминаем» — отправная мысль. Затем следует описательный фрагмент, здесь возникают метафорические эпитеты (чистый, льющийся воздух; бездонное небо; легкий край), метафоры (облако встает).
Представшая взгляду картина рождает признание о том, что человек лишает себя полностью впечатлений и знаний даже об окружающих его вещах («Мы мало видим, знаем»), и приводит лирического героя к обобщающему суждению — «А счастье только знающим дано». Думается, именно эта строка заключает авторскую идею. Она созвучна не только расхожему афоризму «Хочешь быть счастливым - будь им!», но и утверждению писателя-философа : «Человек несчастен потому, что не знает, что он счастлив».
После означенного вывода усиливается звучание лирического «Я», это выражается даже в неоднократном употреблении личного местоимения и глаголов 1-го лица («Усталый взгляд я отвожу»; «я вижу, слышу»). При внешней сдержанности, субъективное переживание передано отчетливо — «Я вижу, слышу, счастлив. Все во мне».
Текст стихотворения удивительно органичен, что тоже отвечает свойствам сонета. Здесь нет словесной избыточности, напротив, продуманны и лаконичны своеобразные формулы: «...Счастье всюду», «Счастье только знающим дано».
Особенная выверенность, емкость, цельность, завершенность достигается благодаря синтаксическим и интонационным решениям. Наиболее важные для поэта слова стоят в конце предложения (всюду, облако, открыто, опустело) или стихотворной строки (вспоминаем, оно, давно, знаем, во мне). В последнем случае логическая и ритмическая паузы совпадают, и заключительные слова обретают еще большую значительность.
Не раз возникают внутристиховые паузы и переносы: «Встает, сияет, облако. Давно /Слежу за ним... Мы мало видим, знаем». Или: «А счастье всюду. Может быть, оно
/Вот этот сад осенний за сараем». Это создает интонацию размышления, обозначает переход от описания к размышлению. В первом случае присутствует еще и служащая той же цели фигура умолчания, пунктуационно отмеченная многоточием. В заключительном трехстишии умолчание прерывает ряд зрительных и слуховых ощущений лирического героя и подготавливает резюмирующую строку.
2. Дома: письменный анализ стихотворения, читать «Гранатовый браслет» А. Куприна.
***
Бушует полая вода,
Шумит и глухо, и протяжно.
Грачей пролетные стада
Кричат и весело, и важно.
Дымятся черные бугры,
И утром в воздухе нагретом
Густые белые пары
Напоены теплом и светом.
А в полдень лужи под окном
Так разливаются и блещут,
Что ярким солнечным пятном
По залу «зайчики» трепещут.
Меж круглых рыхлых облаков
Невинно небо голубеет,
И солнце ласковое греет
В затишье гумен и дворов.
Весна, весна! И все ей радо.
Как в забытьи каком стоишь
И слышишь свежий запах сада
И теплый запах талых крыш.
Кругом вода журчит, сверкает,
Крик петухов звучит порой,
А ветер, мягкий и сырой,
Глаза тихонько закрывает.
1892
ВЕЧЕР
О счастье мы всегда лишь вспоминаем.
А счастье всюду. Может быть, оно -
Вот этот сад осенний за сараем
И чистый воздух, льющийся в окно.
В бездонном небе легким белым краем
Встает, сияет облако. Давно
Слежу за ним... Мы мало видим, знаем,
А счастье только знающим дано.
Окно открыто. Пискнула и села
На подоконник птичка. И от книг
Усталый взгляд я отвожу на миг.
День вечереет, небо опустело.
Гул молотилки слышен на гумне...
Я вижу, слышу, счастлив. Все во мне.
***
Настанет день - исчезну я,
А в этой комнате пустой
Все то же будет: стол, скамья
Да образ, древний и простой.
И так же будет залетать
Цветная бабочка в шелку,
Порхать, шуршать и трепетать
По голубому потолку.
И так же будет неба дно
Смотреть в открытое окно
и море ровной синевой
манить в простор пустынный свой.
***
Не видно птиц. Покорно чахнет
Лес, опустевший и больной.
Грибы сошли, но крепко пахнет
В оврагах сыростью грибной.
Глушь стала ниже и светлее,
В кустах свалялася трава,
И, под дождем осенним тлея,
Чернеет тёмная листва.
А в поле ветер. День холодный
Угрюм и свеж — и целый день
Скитаюсь я в степи свободной,
Вдали от сел и деревень.
И, убаюкан шагом конным,
С отрадной грустью внемлю я,
Как ветер звоном однотонным,
Гудит-поет в стволы ружья.
ОДИНОЧЕСТВО
И ветер, и дождик, и мгла
Над холодной пустыней воды.
Здесь жизнь до весны умерла,
До весны опустели сады.
Я на даче один. Мне темно
За мольбертом, и дует в окно.
Вчера ты была у меня,
Но тебе уж тоскливо со мной.
Под вечер ненастного дня
Ты мне стала казаться женой...
Что ж, прощай! Как-нибудь до весны
Проживу и один - без жены...
Сегодня идут без конца
Те же тучи - гряда за грядой.
Твой след под дождем у крыльца
Расплылся, налился водой.
И мне больно глядеть одному
В предвечернюю серую тьму.
Мне крикнуть хотелось вослед:
"Воротись, я сроднился с тобой!"
Но для женщины прошлого нет:
Разлюбила - и стал ей чужой.
Что ж! Камин затоплю, буду пить...
Хорошо бы собаку купить.
ПУСТОШЬ
Мир вам, в земле почившие!— За садом
Погост рабов, погост дворовых наших:
Две десятины пустоши, волнистой
От бугорков могильных. Ни креста,
Ни деревца. Местами уцелели
Лишь каменные плиты, да и то
Изъеденные временем, как оспой...
Теперь их скоро выберут — и будут
Выпахивать то пористые кости,
То суздальские черные иконки.
Мир вам, давно забытые!— Кто знает
Их имена простые? Жили — в страхе,
В безвестности — почили. Иногда
В селе ковали цепи, засекали,
На поселенье гнали. Но стихал
Однообразный бабий плач — и снова
Шли дни труда, покорности и страха...
Теперь от этой жизни уцелели
Лишь каменные плиты. А пройдет
Железный плуг — и пустошь всколосится
Густою рожью. Кости удобряют...
Мир вам, неотомщенные!— Свидетель
Великого и подлого, бессильный
Свидетель зверств, расстрелов, пыток, казней,
Я, чье чело отмечено навеки
Клеймом раба, невольника, холопа,
Я говорю почившим: «Спите, спите!
Не вы одни страдали: внуки ваших
Владык и повелителей испили
Не меньше вас из горькой чаши рабства!»
x x x
Беру твою руку и долго смотрю на нее,
Ты в сладкой истоме глаза поднимаешь несмело:
Вот в этой руке — все твое бытие,
Я всю тебя чувствую — душу и тело.
Что надо еще? Возможно ль блаженнее быть?
Но ангел мятежный, весь буря и пламя,
Летящий над миром, чтоб смертною страстью губить,
Уж мчится над нами!
* * *
Мы рядом шли, но на меня
Уже взглянуть ты не решалась,
И в утре мартовского дня
Пустая наша речь терялась.
Белели стужей облака
Сквозь сад, где падали капели.
Бледна была твоя щека,
И, как цветы, глаза синели.
Уже полураскрытых уст
Я избегал касаться взглядом,
Но был еще блаженно пуст
Тот дивный мир, где шли мы рядом.
* * *
Тихой ночью поздний месяц вышел
Из-за чёрных лип.
Дверь балкона скрипнула, — я слышал
Этот лёгкий скрип.
В глупой ссоре мы одни не спали,
А для нас, для нас
В темноте аллей цветы дышали
В этот сладкий час.
Нам тогда — тебе шестнадцать было,
Мне семнадцать лет,
Но ты помнишь, как ты отворила
Дверь на лунный свет?
Ты к губам платочек прижимала,
Смокшийся от слез,
Ты, рыдая и дрожа, роняла
Шпильки из волос.
У меня от нежности и боли
Разрывалась грудь...
Если б, друг мой, было в нашей воле
Эту ночь вернуть!
