Себе или Гоголю?

Date: 17 августа 2013

Изд: Вал. Булгаков. Себе или Гоголю? Речь, предполагавшаяся к произнесению на могиле 20 марта 1909 г., в день столетия его рождения. М., Изд. , 1909

OCR: Адаменко Виталий (*****@***com)

Вал. Булгаков.

Себе или Гоголю?

„Завещаю не ставить надо мною никакого памятника и не помышлять о таком пустяке, христианина недостойном".

(Из завещания ).

20 марта, у могилы Гоголя, по окончании речи говорившего последним представителя „всероссийского национального союза", я подошел к стоявшему у ораторской трибуны главному распорядителю торжества В. В. К. и попросил разрешения сказать несколько слов собравшимся. Как мне было известно, устроителями предполагалось, по окончании официальной части праздника, разрешить говорить и частным лицам. Но В. В. К. почему-то категорически отказал мне в моей просьбе, как будто может существовать какая-нибудь монополия в праве поделиться мыслями с собравшимися у могилы писателя лицами о значении его юбилея. Стоявший около прив.-доц. С. подтвердил мнение В. В. К. о невозможности дать мне слово. Между тем я чувствовал и чувствую себя нравственно обязанным высказаться по вопросу о чествовании Гоголя. И, если бы мне предоставили возможность, я сказал бы у могилы следующее:

„Дорогой писатель! Сегодня исполнилось 100 лет с того дня, как ты появился на свет. Из этих 100 лет ты прожил на земле 43 года и „посмеялся горьким смехом" над многим из того, с чем тебе пришлось встретиться в жизни и среди людей. Этим смехом ты заставил людей обратить внимание на их недостатки и исправить многие из них... И вот мы, движимые чувством благодарности и любви к тебе, пришли сегодня на твою могилу. И не с пустыми руками пришли мы. Вокруг твоей могилы, дорогой писатель, мы построили новую решетку в стиле empire, отслужили заупокойную литургию и панихиду, расходы по которым достигли 600 рублей, кроме того — в самом непродолжительном времени на Арбатской площади, в конце Пречистенского бульвара, около тех мест, где ты жил, ходил, думал и чувствовал, откроется великолепный памятник, воздвигнутый нами тебе, тоже в стиле empire, с решеткой и четырьмя роскошными фонарными столбами, — ты же представлен там в виде прекрасной огромной бронзовой статуи. Мое сердце было преисполнено умиления, когда я, русский интеллигент, подходил сегодня к этому кладбищу, где ты похоронен. Я гордился таким высоко-сознательным отношением к твоему юбилею, дорогой писатель, с своей стороны и со стороны своих друзей. Но по дороге я увидел нечто странное, отвратительное и ужасное, что потрясло все мое существо и перемешало все, так стройно было улегшиеся в моей голове мысли.

По средине улицы тащились трое пустых деревенских розвальней, запряженных тощими, с взъерошенной шерстью, лошаденками, еле передвигавшими ноги... Около передних розвальней, понурясь, шел по грязной дороге мужик... деревенский мужик, в стоптанных грязных валенках, несмотря на начавшуюся уже весеннюю распутицу. Он перепрыгивал через лужи, поспевая за санями, а из дыры в пятке правой валенки торчал длинный и толстый, жесткий пук соломы... Зачем он положил её в валенки? — не знаю: вероятно, для тепла, может быть — вместо онучей.

И вот, после того, как я увидел эту солому, я стал думать иначе о себе и о сегодняшнем празднике. Я увидел, горячо любимый мною писатель, что мы, русские интеллигенты, обманывали самих себя и лгали, воздвигая тебе памятник. Этот многотысячный памятник мы воздвигли не тебе, а себе. Он был нужен нашему честолюбию, мы построили его для того, чтобы, проходя мимо этого памятника, постоянно думать: как мы культурны и как мы чтим наших гениев! А ведь тебе, писатель, он уже не нужен, как не нужны тебе все те речи и слова, которые произносятся сегодня над твоей могилой и из которых не долетает до тебя ни одного слова. Для самоуслаждения служили мы и панихиды и литургии, в которые никто из нас не верит, и воздвигали решетки в стиле empire. Мы лгали, писатель, и если бы ты, друг правды, мог видеть все это, ты бы горько посмеялся над нами и сказал: „учитесь любить живых, а не мертвых, не лгите, будьте правдивы!" — и указал бы нам на то страшное, уродливое явление, которое видел я сегодня, как на предмет, достойный для упражнения нашей любви, — указал бы на длинный, жесткий клок соломы, высовывающийся из дырявой валенки бедного русского мужика.

„Если бы за 600 рублей, истраченные на литургию и панихиду, вы купили одну валенку только одному мужику, вы сделали бы трикраты больше, чем теперь. Вы помогли бы „единому от малых сих" и сделали бы это мне и Христу, живущему во мне".

Так сказал бы христианин писатель и не омрачил бы этим нашего праздника, но внес бы луч света в его мрак и тьму".

———