Аграрные миграции во второй половине 19 - начале 20 вв. в предметном поле рефлексивного крестьяноведения: взгляд из провинции
К разряду новых исследовательских практик, применяемых в различных областях аграрной истории, и постепенно осваиваемых российскими исследователями, относится рефлексивное крестьяноведение. Данная практика, впервые была введена в научный оборот американским историком Т. Шаниным в 60–70–е гг. ХХ столетия, провозгласив доминантным принцип осознания субъективности объекта общественных наук, междисциплинарного подхода к исследованию аграрного сектора экономики России, признания крестьянства в качестве особого социального явления, достойного отдельных теоретических размышлений.
Конституирование крестьяноведения, как исследовательской практики, во многом оказалось обязанным безрезультативности огромных капиталовложений западных государств в экономику развивающихся стран Азии, Африки, Латинской Америки. На этом основании, был сделан продуктивный вывод, сообразно с которым, феномен развивающихся стран оказался в том, что они, будучи по сути крестьянскими обществами, своеобразно интегрировались в мировой рынок. Относительно России, адептами новой методологии Т. Шаниным, Дж. Скоттом и др. было высказано предположение, что "это страна, которая "не развивается", то есть не развивается согласно ожиданиям теории прогресса; это страна, чье развитие заблокировано внешними силами и внутренними факторами".
Столь резкий методологический поворот в исследовании аграрного вопроса имел двоякие последствия. С одной стороны, рефлексивное крестьяноведение, изначально позиционируя себя в качестве сугубо аполитичной методологии, быстро ангажировало в свои ряды часть региональных исследователей аграрного вопроса, в таких внеполитических составляющих как демографическое поведение сельского населения и его гендерных групп (, и др.), интеграция приписной деревни на кабинетских землях (, , и др.), миграции в Алтайской губернии раннего советского периода, посредством создания информационно–источниковой базы (, ), крестьянство в контексте сельской жизни, на материалах источников устного характера ().
С другой стороны, современные исследователи аграрных миграций в Сибирь во второй половине ХIХ – начале ХХ вв., в рамках новой методологической практики, столкнулись с целым комплексом непреодолимых препятствий. В частности, выяснилось, что за спинами авторов, стеной стоит «твердокаменная», авторитетная (в какой-то мере авторитарная) историографическая традиция, сформированная в эпоху безраздельно господствующего позитивизма в исторической науке. В этой связи, нельзя не согласиться с томским историком , отмечающим, что историческому знанию свойственны мифы, стереотипы мышления, эвристические и эмоциональные предпочтения. Совершенно очевидно, что оформление историографической традиции в осмыслении переселенческой проблематики, по большей части реализовывалось под влиянием марксистской познавательной парадигмы. В результате, тема аграрных миграций, уже на рубеже 80–90-х гг. ХХ в., представлялась специалистам в данной области исчерпанной (аграрная политика царизма, прямое и обратное движение мигрантов, крестьянское малоземелье, как причина миграционной активности и т. д.).
Симптоматично, что кризис марксистской методологии в исторической науке пришёлся на время распада СССР и формирования новой российской государственности. Системный кризис в стране (идеологический, политический, экономический), естественным образом отразился и на состоянии исторической науки. Однако, поколенческий разрыв, наиболее явственно обнаружился именно в тех исследовательских отраслях, которые оценивались в качестве наиболее всесторонне и полновесно освоенных. В конечном счёте, новое поколение исследователей аграрных миграций и переселенческого вопроса, продолжительный период пребывая в состоянии «подмастерий», по сути дела было лишено возможности агрегировать немарксистские подходы и методологии в свои исследовательские проекты.
Только на рубеже ХХ – ХХI вв. тема аграрных миграций, в той или иной степени, начинает рассматриваться с учётом принципов рефлексивного крестьяноведения. Симптоматично, что первенствующие позиции в данной области принадлежат исключительно региональным исследователям. Проблема здесь заключается в том, что т. н. общероссийская историография аграрного вопроса, продолжительный временной отрезок находилась в «плену» эвристически–познавательных стереотипов, видя в миграциях лишь следствие нерешённых в центре страны проблем аграрного порядка, ограничиваясь чаще всего лишь констатацией факта переселений, облачённого в строгие статистические формулы. Но при этом, в общероссийской аграрной историографии, постепенно набирали силу ментальная и социальная истории, стремившиеся с опорой на крестьяноведческие подходы поставить вопросы, никогда не входившие в круг интересов исследователей традиционного позитивистского формата: социальное поведение крестьянства в катастрофические периоды истории, стратегии выживания земледельцев в природно-географических условий русской равнины, влияние природно-географического фактора на организацию и жизнедеятельность крестьянского двора, специфика адаптивного поведения крестьян и т. д.). В известном смысле, временная деидеологизация аграрной историографии, привела к переосмыслению широкого спектра законсервированных положений аграрной истории, и, в частности, крестьянство перестало рассматриваться в качестве пассивного объекта исторического процесса, начала признаваться самобытность и «неудобность» земледельческого сословия России, в том числе и в имперский период.
В региональной исторической науке, миграционная составляющая аграрной истории России приобретает в этот период принципиально новые, в основном сугубо крестьяноведческие очертания. Прежде всего, данный процесс, применительно к теме аграрных миграций, проявился в преодолении «неадекватностей», обозначенных теоретиками рефлексивного крестьяноведения.
Первой «неадекватностью» крестьяноведы называют доминанту статистических методов и их вне-человеческих интерпретаций, а также узкий прагматизм мышления, навязываемый познавательными конструкциями осмысления исторических событий. Действительно, в оценке причин миграционной активности крестьянства, представители позитивистской линии в изучении вопроса, уверенно называли факторы экономического порядка. При этом, совершенно игнорировался факт участия в переселениях не только бедноты, но и состоятельных крестьян, сыгравших решающую роль в аграрной колонизации Сибири. Сбрасывался со счетов и так называемый психологический аспект миграционного процесса: роль коллективных представлений в традиционном обществе, во многом обуславливавших принятие крестьянством рискованных решений. В современных крестьяноведческих исследованиях переселенческого движения, предпринимаются продуктивные попытки осмысления аграрных миграций, с учётом полномасштабного анализа действий мигрантов, как в месте выхода, так и в районе водворения, что предоставляет возможность моделирования единого колонизационного пространства, как очень сложного явления, конструируемого в результате влияния широкого круга факторов. Данная конструкция, предоставляет уникальную возможность увидеть в крестьянине не человека толпы, а индивидуальность, личность, со свойственными ей психофизическими и социально–психологическими характеристиками.
К категории второй «неадекватности» крестьяноведы относят государственный взор на окружающий мир (в конкретном случае на аграрные миграции). Объективно, переселенческая тема в отечественной историографии, с момента её рождения во второй половине ХIХ века и до настоящих времён, осваивалась как следствие государственного заказа. Так, в ранней историографии, проблема аграрных миграций обсуждалась преимущественно на публицистическом уровне и рассматривалось в качестве важнейшего элемента текущей государственной политики. В советский период, обращение к переселенческой проблематике предполагало жёсткие критические оценки государственной переселенческой политике, потерпевшей в конечном счёте крах.
На современном этапе, появляется реальная возможность осмысления аграрных миграций вне государственнической парадигмы, что освобождает исследователя от целого ряда предопределённостей в своей исследовательской деятельности.
