ГЛАШАТАИ НЕБЫТИЯ
Российские средства массовой информации — четвертая власть
В России начинается новый этап «информационной войны». Снова газеты и телеканалы, выражающие интересы противостоящих друг другу политических и коммерческих группировок, готовятся обрушить на головы простых граждан, едва успевших отдохнуть от осенних информационных баталий, ушаты компромата. Снова грозит резко обостриться политическая ситуация, выйти из-под контроля экономика. Поэтому становится особенно очевидной та значительная и глубоко неоднозначная роль, которую играют в сегодняшней России средства массовой информации. В нескольких ближайших номерах «РМ» публикует цикл статей своих московских авторов, которые на протяжении нескольких последних месяцев изучали положение дел в российской прессе.
Вокруг меня кричат собаки,
цветет в саду огромный мак, —
я различаю только знаки
домов, растений и собак.
Я тщетно вспоминаю детство,
которое сулило мне в наследство
не мир живой, на тысячу ладов
поющий, прыгающий, думающий, ясный, —
но мир, испорченный сознанием отцов,
искусственный, немой и безобразный...
Николай Заболоцкий
Мы живем в мире массовой информации. Наши глаза привычно ловят телекартинку, уши подхватывают хлесткую фразу радио, а по дороге на работу мы успеваем проглотить газетный комментарий. Сегодняшние пикейные жилеты Ильфа и Петрова не ходят на Черноморский бульвар, чтобы выяснить о политике все: кто голова, кто не голова, и кому кто палец в рот не положил бы. О том, что «Ганди поехал в Данди», они узнают в «Новостях», затем мудрый усатый аналитик рассказывает им в телевыпуске «Итогов», что «Ганди — это голова», и, наконец, после пародийной программы «Итого» они понимают, что «Данди — это тоже голова» и что ко всему вышесказанному не нужно относиться так уж всерьез.
Журналист — популярная профессия. Многие знают в лицо ведущих телеведущих Сергея Доренко, Евгения Киселева и Николая Сванидзе, а некоторые даже угадывают по голосу знатного комментатора радиостанции «Эхо Москвы» Алексея Венедиктова. Имена хозяев информационных империй Бориса Березовского и Владимира Гусинского куда больше говорят рядовому образованному читателю-зрителю-слушателю, чем его советскому аналогу говорили имена тогдашних «медиа-магнатов» — Сергея Лапина, Леонида Кравченко, Михаила Ненашева.
Вокруг темы современных российских средств массовой информации (мы будем пытаться по возможности реже использовать кургузую, но прижившуюся аббревиатуру «СМИ») сложилась масса мифов, стереотипов и просто сплетен. Например, о «продажной журналистике» и о «заказных статьях» начинают говорить практически в каждом случае, когда та или иная публикация оказывается хотя бы немного конфликтной. С тем, что именно четвертая власть выиграла президентские выборы в 1996 г., согласны практически все — и разгневанные коммунисты, и гордые собой имиджмейкеры. Всякий уважающий себя кандидат в губернаторы, мэры или районные советники полагает необходимым идти за помощью к пиарщикам (специалистам по связям с общественностью, от Пи-аР — PR — «public relations», еще одна аббревиатура, которую в сегодняшней России расшифровывать не принято, и которая дает начало словообразованию: например, появляется глагол «пиарить»). Наконец, о том, что в российской информационной среде «все схвачено», знает тоже практически каждый. По высоким кабинетам и страницам бульварных листков кочуют таблицы, где подробно расписано, какая газета и какой телерадиоканал кому принадлежит — причем отсутствие сведений о личности хозяина той или иной газеты или телекомпании однозначно трактуется как результат недостаточной информированности. Название «Независимая газета» в известном большинству читателей контексте звучит сегодня почти столь же издевательски, как при советской власти звучало название «Правда».
Но, помимо слухов, есть и многочисленные факты, подтверждающие особую роль медиа в российском социально-политическом спектакле. На наших глазах впечатляющая программа реформ 1997 г. не устояла перед напором газетно-телевизионной «банковской войны». Под воздействием «наездов в прессе» лишаются постов высшие госчиновники, кислотные дожди «компромата» разъедают репутацию власти в целом. Под давлением пропаганды принимают свое решение избиратели. Да и о нашем собственном мнении, измеренном социологами, нам тоже сообщают с экранов телевизоров и со страниц газет уже упомянутые мудрые усатые аналитики.
Вот мы и решили попробовать выяснить, какова на самом деле «медиа-реальность» современной России. Наша тема необъятна и предполагает возможность анализа на разных уровнях. Наверное, еще одна таблица, в которой рассказывалась бы еще одна «вся правда» про корни и нити, тянущиеся от инвесторов к газетчикам, вызвала бы большой интерес. Речь, однако, пойдет о вещах несколько менее острых. Но более легко доказуемых и, как ни странно, более существенных. Ведь, как известно, в последнее время даже спецслужбы пришли к выводу: анализ открытой информации позволяет понять ситуацию серьезнее и глубже, чем самые «жареные» агентурные данные.
Возвращение диабета
Нынешняя роль массовой информации в жизни и судьбе России предопределяется многовековой историей взаимоотношений русского общества с печатным словом, взаимоотношений, достигших наивысшего накала в советские годы.
Советская страна была насквозь газетной страной в силу некоторых глубинных особенностей коммунистического мировосприятия. Советская объективная реальность была существующей независимо от нас и данной нам в ощущениях — причем данной непосредственно Партией. А поскольку картина мира — при ее обязательной всеохватности — определялась Партией, то, естественно, она могла быть в любой момент изменена решением директивных органов. Это превращало воинственно-антиидеалистический марксистский материализм в форму своеобразного бюрократического солипсизма, стоящего дальше от «объективной реальности», чем любые идеалистические изыски религиозных философов.
Вот здесь на первое место и выдвигалась «Центральная Газета» — поскольку именно через ее посредство Партия доводила до народа, как оно все есть на самом деле. Это приводило к парадоксу. С одной стороны, глубоко в сознании людей укоренялась уверенность в том, что «на самом деле» существует, что на любой вопрос в принципе существует верный ответ, и что ответ этот, как правило, напечатан в «Правде» или в «Известиях». С другой стороны, фиктивная сущность газетной реальности осознавалась не только диссидентами — она была ясна практически всем. Эту двойственность четко зафиксировала популярная баллада Александра Галича о воскрешении Егора Петровича Мальцева, который умер от диабета, но был вынужден ожить, чтобы не позорить родимую печать — ведь накануне «центральная газета оповестила свет, что больше диабета в стране советской нет». Жизнеутверждающий финал баллады: «Он может кушать сласти и газировку пить — лишь при советской власти такое может быть», — соединял в себе и презрение фрондера-автора к примитивному официозному вранью, и некий мистический его ужас перед могуществом «центральной газеты».
«Газетность» советского общества простиралась и на более практические уровни его организации. Обороты «газета выступила — что сделано?» и «как же так, дорогая редакция?» подчеркивали неразрывную двустороннюю связь газетного текста с обстоятельствами жизни. С одной стороны, появление в официальной газете критической статьи в адрес должностного лица означало, что его судьба предрешена — Центральная Газета не ошибается и не болтает попусту. С другой стороны, если уж она ошибается (например, потеряв в слове «Главнокомандующий» при типографском наборе букву «л»), кара следует сокрушительная и несоразмерная греху.
Перестроечная эйфория, порожденная освобождением от гнетущей мощи компартийной истины, на первых порах разрушила муляжи единственно верной действительности, воздвигнутой официозом, но сохранила и даже укрепила консолидирующую, синхронизирующую роль Центральной Печати. Всеобщее негодование (еще раз вспомним Галича) по адресу «того, кто скажет: я знаю, как НАДО» обратилось в небывалое морально-политическое единство советского народа вокруг всеобщего понимания, «как НЕ НАДО».
В годы «перестройки» газета «Аргументы и факты» завоевала абсолютный рекорд, добившись сорокамиллионного тиража, тиражи основных центральных газет («Известия», «Комсомольская правда», «Труд», «Правда» и пр.) колебались около уровня в 10 млн. экземпляров, и только в полтора-два раза уступали им «толстые журналы» («Новый мир», «Знамя», «Дружба народов», «Октябрь» и др.). Распространение печатного слова было социально значимо: факты, анализ, концепции, политические идеи почти одновременно оказывались усвоены интеллектуально активной частью общества (составлявшей в тот момент не интеллигентское меньшинство, а организующее ядро населения).
Однако на свежем воздухе свободы сразу же повеяло каким-то странным, неприятным холодком. Первое, что выбило из колеи — «жертвы гласности». Так некоторые циники назвали в 1987-88 гг. погибших в результате крушения парохода «Адмирал Нахимов», чернобыльской аварии, сумгаитских погромов и спитакского землетрясения. Все отчетливо понимали: до гласности катастрофы происходили точно так же (челябинская радиоактивная авария, ташкентское и ашхабадское землетрясения, новочеркасский погром, многочисленные крушения самолетов), просто о них не писала центральная печать, а поэтому для миллионов советских людей — то есть для всех, за исключением тысяч пострадавших, их родственников и знакомых, — ничего как бы и не происходило вовсе. Было понятно, что подсознательное ощущение: в катастрофах виновата гласность, — всего лишь иллюзия. Но ощущение оставалось и крепло. На просторы необъятной Родины возвратился отмененный диабет. И оказалось, что это вовсе не всем нравится.
Отвергнув партийный контроль, общественное мнение в первые же минуты относительной свободы почувствовало, что его бросают на произвол судьбы, оставляют в одиночестве — убрав грозную, злую и лживую Партию, но не предоставив ничего взамен.
Одни дома
Общество, находящееся под властью тоталитарного режима, — если воспользоваться удобными психиатрическими аналогиями — было обществом глобального невроза. Этот невроз сформировался в результате ущербного развития массового сознания за счет его адаптации к несвободе, к тотальному государственно-бюрократическому контролю. «Призрак коммунизма» не просто заменял собою реальность — он отказывался признавать в обществе какую-либо самость, подавлял самые обычные социальные потребности.
Развитие общественного мнения под таким контролем неминуемо вело к социальному инфантилизму, к «подростковому» характеру эмансипационных действий. Оставшись один на один с реальностью, оно оказалось не в состоянии примириться с нею, осознать себя в качестве элемента живого внешнего мира. На смену рухнувшему глобальному неврозу пришли неврозы частные, «призрак коммунизма» оставил медиа в окружении бесчисленных более мелких призраков, привидений, полтергейстов и барабашек, порожденных внутренними конфликтами, подавленными желаниями и скрытыми комплексами массового сознания.
Единая когорта дружных, умных, честных и красивых людей, которых так легко было выдвигать кандидатами и избирать в народные депутаты СССР и РСФСР, и которых было так приятно читать и слушать, вдруг предстала разобщенным сонмищем самовлюбленных шестидесятников, капризных семидесятников и циничных восьмидесятников, объединенных лишь одним общим качеством — всепроникающей незрелостью, нецелостностью, несамодостаточностью.
Вместо «нерва» жертвенного общественного служения, демократизма во взаимоотношениях «поэта и царя», так естественно и ненатужно бившегося в публицистике конца 80-х, «служение» начала 90-х на глазах у изумленной публики приобрело суетливый придворный характер и предстало в непристойном виде нарциссического самоублаготворения (достигнув высшей точки в «открытом письме президента Ельцина главному редактору «Независимой газеты» Третьякову», которое было написано самим Третьяковым в ответ на письмо, написанное Третьяковым Ельцину несколько ранее).
Вместо созидательно-наивного стремления к правде и снисходительного отторжения лжи, насыщавшего смыслом информационные сообщения газетных репортеров и телевизионных служб новостей, журналистику охватила эпидемия злорадного азарта — азарта хакера, успешно запускающего в сеть новый разрушительный вирус, или — еще лучше — азарта мелкого хулигана, «украшающего» нецензурными граффити стены собственного подъезда. Рельефным примером такого инфантильного бессердечия стало лето 1996 года, когда в промежутке между двумя турами президентских выборов А. Венедиктов и его загонщики с радио «Эхо Москвы» с улюлюканьем и криками «ату» попытались раздуть тему внезапного ухудшения здоровья Ельцина (благородно негодуя в адрес «лживой власти»). С тем же охотничьим азартом через месяц интеллигентные «профессионалы» из журнала «Итоги» пустились по следу президента, пытавшегося сохранить в секрете свою подготовку к смертельно опасной хирургической операции, и были чрезвычайно горды тем, что сумели разоблачить врачебную тайну, подвергнув допросу не ушлых молчунов из кремлевской администрации, а неискушенных в общении с прессой представителей московской кардиологической тусовки.
Вместо «самого лучшего родственника», ежедневного заинтересованного собеседника телевизор предстал влиятельным домашним тираном. Окно, обращенное в прекрасный и яростный мир, оказалось щелью, через которую с улицы просачиваются скрежещущие звуки и удушливые запахи. А свои, домашние и любимые друзья — например, ведущие «Взгляда», — приводившие в ваш дом вместе с собой других друзей, чтобы познакомить их с вами, погрузились в мрачные глубины шоу-бизнеса и превратились из милых «звездных мальчиков» в как-то вдруг очень быстро обрюзгших, самодовольных и небезопасных «новых русских».
Таким образом в отсутствие «главного врага» — внешнего давления партийно-государственной власти — еще недавно подавленные желания и скрытые интересы различных слоев и групп, стремления индивидуумов и предпочтения тусовок погрузили общественное сознание во мглу новых конкурирующих между собой вымыслов, объединившихся против единственного оставшегося общего противника — собственно реальности.
Дмитрий ЮРЬЕВ
Елена ЧИЛИНГИР
Москва
Продолжение следует.
