Источники

ГЛАВА ВТОРАЯ

Источники

З

адача настоящей главы — очертить круг источни­ков, на основе которых в свое время в России скла­дывались представления об Англии и англичанах. Тот же круг послужил исходным материалом, позволившим теперь, спустя полтора века, воссоздать эти представ­ления.

Печатное слово

Г

оворя об источниках, на первое место следует по­ставить печатное слово. Виды его весьма многооб­разны: очерки, заметки в периодической прессе, мемуа­ры, художественные произведения, труды по экономи­ке, географии, статистике, истории, работы научные, научно-популярные, даже учебники. О книгах путеше­ственников будет сказано особо.

Для историка, изучающего общественную мысль про­шлого, печатное слово имеет первостепенное значение, пожалуй, даже большее, чем архивные источники. Как справедливо замечает французский исследователь Р. Ре-мон, «факты общественного мнения (opinion) не остав­ляют следов в архивах»1. Кроме того, печатное слово не только отражает существующие взгляды и представ­ления, но *и само служит орудием их формирования.

Печатное слово в николаевской России находилось в особом положении. Правительство Николая I подобно своим предшественникам, но с еще большей строгостью и настойчивостью стремилось взять под контроль все проявления духовной жизни общества, и в первую оче-

1 Remond R. Les Etats Unis devant l'opinion franchise, 1815—1822. P., 1967, p. 6.

* 24 *

редь печатное слово. Режим Николая I установил «си­стему опеки, самой полной и строгой, какая только была употребляема в русской жизни» 2.

Результаты этой опеки описывали многие. «Кругом глушь, молчание, все было безответно, бесчеловечно, безнадежно», так характеризовал духовную атмосферу той поры Герцен3. О том же писал Бакунин: «Люди задыхались. Всякая человеческая мысль подвергалась гонению... Кто осмеливался думать иначе, чем это было предписано...немедленно исчезал»4.

Так оценивали эпоху не только представители про­грессивного лагеря. Буржуазный либерал Кавелин го­ворил в 1874 г., оглядываясь на 30—40-е годы: «Страш­ное бессмыслие, отсутствие всяких социальных, науч­ных и умственных стремлений, тоскливый и рабский биготизм (ханжество.— Н. Е.), самодержавный и кре­постной status quo как естественная норма жизни, дво­рянское чванство и пустейшая ежедневная частная жизнь, наполненная мало искренними родственными отношениями, сплетнями и пошлостями дворянского кружка, погруженного в микроскопические ежедневные дрязги, придворные слухи, допотопное хозяйство, свет­ские этикеты и туалеты»5. «На какое рабское, скотское молчание осуждены мы жестоким тиранством,— запи­сывала в 1847 г. в своем дневнике современница собы­тий Попова.— Что далее, то хуже!» По сравнению с этой эпохой даже правление Александра I, которое в свое время вызывало немало нареканий, представлялось идиллией. «О, благословенное царствование Александ­ра,— записывала та же Попова,— счастливое время, когда мысли и душа не знали стеснения!»6

Даже официальный историограф Николая I призна­вал давящую атмосферу эпохи: «Самая возможность обсуждения в печати всяких общественных и политиче­ских вопросов представлялась тогда как бы государст­венной ересью, господствовало убеждение, что одни уп-

2 Характеристики литературных мнений от 20-х до
50-х годов: Исторические очерки. СПб., 1906, с. 94.

3 Собр. соч.: В 9-ти т. М., 1955—1958, т. 6, с. 388.

4 Бакунин М, А. История моей жизни.— Собр. соч. и писем1 В 4-х т
М„ 1934—1935, т. 1, с. 37.

5 Собр. соч.: В 4-х т. СПб., 1897—1900 т 3 с 1082—
1083.

• Дневник. СПб., 1911, с. 11.

* 25 *

равляющие страной в состоянии сообразить, что именно нужно и полезно для управляемых»7.

Общее чувство, которое доминировало в правящих кругах и определяло поведение властей, можно охарак­теризовать одним словом — страх, страх перед народом. Восстание декабристов на всю жизнь оставило у Нико­лая I глубокий след. Его биограф указывает: «При ма­лейшем нарушении общественного спокойствия и дис­циплины Николай имел привычку повторять: се sont mes amis du quatorze» (это мои друзья 14 декабря) 8.

Господствующие классы России имели достаточно ос­нований для страха. Главная угроза, конечно, исходила от низов, задавленных крепостничеством. Дальновидные люди среди самих крепостников понимали эту опас­ность. Царский министр писал М. С. Во­ронцову в 1852 г.: «Чем более я всматриваюсь, тем бо­лее страшусь восстания (jackerie), грозящего спокойст­вию и существованию дворянства»; автор ссылался на опыт Франции, где, по его словам, «упрямство аристо­кратии произвело революцию со всеми ее гибельными последствиями»9. Его адресат был с ним полностью согласен. «Мы стоим на вулкане»,— писал он Киселе­ву. Страх Киселева был ему понятен: «Я разделяю этот страх,— и подобно вам желаю урегулировайия из стра­ха» 10. Под «урегулированием» Воронцов имел в виду регламентирование крестьянских повинностей для пре­сечения вопиющих злоупотреблений со стороны помещи­ков. Французский путешественник маркиз Кюстин, по­сетивший Россию, утверждал, что эта страна — «котел с кипящей водой, котел крепко закрытый, но поставлен­ный на огонь, разгорающийся все сильнее и сильнее. Я боюсь взрыва»". Взрыва боялся и начальник корпу­са жандармов Бенкендорф, который имел достаточно материалов, чтобы оценить обстановку. В годовом отче­те III отделения за 1839 г. он писал, что «крепостное состояние есть пороховой погреб под государством»12.

Воронцов был недалек от истины, говоря о вулкане:

7 . : Его жизнь и царст­
вование. СПб., 1903, т. 1, с. 467.

8 Там же, с. 312.

9 Заблоцкий- Граф Киселев и его время. СПб.,

1882, т. 2, с. 325—326.

10 Там же, с. 327—328.

11 Николаевская эпоха. М., 1930, с. 135.

12 Цит. по кн.: Россия в 1848 г. М., 1949, с. 13.

* 26 *

протест угнетенной массы крепостного крестьянства выливался как в многочисленные восстания13, так и в другие формы протеста, в частности в индивидуальные выступления крестьян против помещиков. Семенов-Тянь-Шанский в своих воспоминаниях, ссылаясь на свиде­тельства многочисленных родных и знакомых, отмечает, что на протяжении 30—50-х годов XIX в. вплоть до ре­формы «не проходило года без того, чтобы кто-либо из помещиков в ближайшей или более отдаленной округе не был убит своими крестьянами. В газетах об этом, конечно, никогда не писали, но известия о таких случа­ях были совершенно достоверны»14. В отчетах мини­стерства внутренних'дел, составлявшихся для царя, фи­гурировал особый раздел с указанием числа помещиков, убитых своими крепостными. Чиновник, много лет со­ставлявший эти отчеты, позднее признавался, что «число это год от году увеличивалось, несмотря на то что совер­шавшие преступления умирали большей частью под уда­рами кнута, то есть подвергались мучительной казни»15.

Ощущение страха, которое постоянно переживали имущие классы, порой усиливалось до паники. Так было, в частности, в 1848 г. под влиянием событий на Западе. Характеризуя атмосферу, которая господствовала в Пе­тербурге в октябре 1848 г., Анненков с протокольным лаконизмом писал: «Страх правительства перед револю­цией, террор внутри, предводимый самим страхом, пре­следование печати, усиление полиции, подозрительность, репрессивные меры без нужды и без границ, оставление только что возникшего крестьянского вопроса в стороне, борьба между обскурантизмом и просвещением, ожида­ние войны»16.

Навязчивой идеей властей был страх перед «подрыв­ными силами». Стремясь пресечь распространение опас­ных идей, правительство вело настоящую войну против культуры и просвещения во всех их видах, в особенно­сти против литературы. Получила широкую известность

13 Советский исследователь за период с 1826 по 1861 г. насчитывает
1186 крестьянских восстаний, см.: Экономическое
развитие России в XIX—XX вв. М., 1950, с. 25.

14 Семенов- Мемуары. Пг., 1917, т 1 Детство и
юность (1827—1855 гг.), с. 134—135.

15 Двенадцать лет молодости: Воспоминания.— Рус­
ский архив, 1870, кн. 1, с. 124—125.

16 Литературные воспоминания. М., I960, с. 529.

* 27 *

фраза министра просвещения Уварова, выразившего желание, «чтобы наконец русская литература прекрати­лась», а он получил возможность «спать споквйно»".

Орудием борьбы против литературы в руках прави­тельства служила цензура. На протяжении этих десяти­летий ее правила несколько раз менялись, каждый раз делаясь все строже. Особенно суровым был цензурный устав, принятый в 1848 г. Герцен назвал эту цензуру за ее строгости «осадной» 18. Характер цензурных уставов той эпохи, их свирепость и бестолковость достаточно подробно освещены в существующей литературе, поэто­му здесь нет необходимости подробно об этом говорить.

В количественном отношении печатная продукция тех лет была довольно бедной: в 1825 г., по подсчетам журнала «Московский телеграф», всего в России вышло 600 новых книг (1827, кн. 1, с. 10). Следует учесть, что только половина из них публиковалась на русском языке: остальное выходило в Польше и Прибалтике на польском, немецком и других языках '9. Из произведе­ний литературы следует вычесть и большое количество макулатуры вроде сонников. Число новых книг увеличи­валось медленно: с 1825 по 1835 г. оно выросло лишь до 800 названий, причем снова половину составляли произ­ведения на иностранных языках. Приводя эти данные, Полевой в журнале «Сын отечества» жаловался: даже если к этому количеству книг прибавить примерно 50 повременных изданий, писал он, все равно, учитывая на­селение России, общее число останется ничтожным. Для сравнения он приводил данные о Франции, где в 1839 г. вышло в общей сложности 6 тыс. книг и журналов (1840, кн. 1, с. 155—156).

Еще больше огорчала Полевого бедность самой лите­ратуры. В том же журнале он писал, что большая часть русских книг — это просто печатные листы, сложенные два и более раз и «облеченные в лоскут цветной бума­ги». Если считать книгами лишь то, что «прибавляет сумму наших знаний», заявлял Полевой, то их очень мало (1840, кн. 5, с. 169—170). Белинский в «Отечест­венных записках» также жаловался на то, что среди

17 К - Николаевские жандармы и литература 1826—1855 гг.
СПб., 1908, с. 287.

18 Собр. соч., т. 1, с. 435.

19 Десятилетие министерства народного просвещения за 1833—•
1843 гг. СПб., 1864, с. 97.

* 28 *

новых изданий мало ценного (1842, кн. 6, отд. 6, с. 47—49).

Весьма скромными были и тиражи тогдашних книг. «Московский телеграф» считал, что тираж книги в 1200 экз.— это «заповедная граница, которую переходят весьма редко избранные счастливцы» (1827, кн. 2, с. 11). Сказанное оставалось справедливым и для более позд­них лет.

Не лучше обстояло дело и с повременными издания­ми. Их общее число было ничтожным: если не считать правительственных и ведомственных органов, то по всей России в те годы выходило не более десятка журналов, большей частью в Петербурге и Москве. Власти подо­зрительно относились к 'частным изданиям и под пер­вым предлогом спешили их закрыть: такая судьба по­стигла многие органы печати, в том числе один из луч­ших журналов того времени — «Московский телеграф». Разрешение на новые периодические издания давались с величайшей неохотой.

Тиражи их также были незначительными — обычно они не превышали 500 экз. Исключением являлась «Би­блиотека для чтения», которую издавал Сенковский: она имела 4—5 тыс. подписчиков, Чернышевский счи­тал это неслыханным успехом20. К этому рекорду в 40-е годы удалось приблизиться только «Отечественным запискам», которые сумели довести число своих подпис­чиков до 3 тыс.21

Не в лучшем положении находились и газеты. Даже самая распространенная из них — «Северная пчела» — имела всего около 3 тыс, подписчиков22. По подсчетам того же исследователя, общее число подписчиков на все периодические издания в 1843 г. не превышало 12— 15 тыс. человек23.

Различные виды печатного слова играли неодинако­вую роль в формировании тогдашних представлений об Англии, неодинаковое место они занимают и в нашей работе.

20 Очерки гоголевского периода русской лите­
ратуры.— Поли. собр. соч.: В 15-ти т. М., 1939—1955, т. 3, с. 48.

21 Очерк истории русской цензуры в связи с раз­
витием печати (1703—1903). СПб., 1904, с. 160.

22 Там же.

23 Там же, с. 160—161.

* 29 *

Самое сильное влияние на современников оказывала, вероятно, художественная литература. Описания живых людей и характеров, обстановки и поступков прочно фиксируются в сознании и держатся долго: достаточно напомнить такие национальные образы, как Обломов, Пиквик и Скрудж. «Литература,— пишет французский исследователь,— своими рассказами о путешествиях, ро­манами и театральными пьесами играет решающую роль в создании национальных типов» 2\ Особенное воздействие оказывают, конечно, талантливые произве­дения выдающихся писателей, поскольку образы, со­зданные ими, отличаются глубоким реализмом и остав­ляют наибольший след.

Однако историк, изучающий духовную жизнь эпохи, не может ограничить себя анализом только высокохудо­жественных произведений —■ не только в них находят отражение идеи, убеждения и представления людей. Не­которые исследователи, в частности уже цитировавший­ся Ремон, считают, что для изучения духовной жизни прошлого массовая, в том числе и посредственная, лите­ратура даже важнее, поскольку в ней точнее отражает­ся вкус среднего человека эпохи и его взгляды. По мне­нию того же автора, самым ценным источником для ис­следователя являются такие массовые и популярные издания, как альманахи и компиляции, которые «лучше отражают общественную мысль, которую они же и пи­тают» ". Аналогичную мысль высказывает и финский исследователь Кипарский2в.

Весьма активно в создании образа Англии и англи­чан участвовала тогдашняя пресса. В отличие от лите­ратуры, где читатель, как правило, находил мысли, про­думанные и поставленные в некую связь, газеты и жур­налы ограничивались поставкой, так сказать, сырого материала, хотя и препарированного в определенном духе.

Как уже говорилось, положение прессы в николаев­ской России было незавидным. Правительство катего­рически воспрещало журналам заниматься «политикой», т. е. информировать читателя о политической жизни за рубежом и в особенности комментировать эти сообще-

24 Guyard M.-F. Litterature comparee. P., 1969, p. 24.

25 Remond R. Op. cit., p. 9.

26 Kiparski V. English and American Characters in Russian Fiction.
В., 1964, p. 10—11.

* 30 *

ния. Конечно, полностью закрыть этот канал информа­ции и прекратить печатание сообщений из-за границы оно не могло, но крайне ограничивало его. Основное ме­сто в журналах занимали официальные материалы — распоряжения властей и объявления. Единственная част­ная газета, которой разрешалось помещать на своих страницах сведения из-за границы и комментировать их —«Северная пчела», орган Булгарина и Греча,— да­вала очень тщательно процеже, нные новости. За грани­цей эту газету считали русским официозом. Действи­тельно, III отделение систематически инспирировало это издание. Бенкендорф, благоволивший к Булгарину, по­учал его, что для газеты «главнейшая цель состоит в утверждении верноподданнических чувствований и в на­правлении к истинной цели, то есть преданности пре­столу и чистоте нравов»27.

Информация из-за границы в русской прессе была очень скудной и сильно отставала во времени, посколь­ку в основном ограничивалась перепечатками из ино­странных газет и журналов. В связи с этим возникает вопрос: в какой степени эту заимствованную информа­цию можно считать отражением русских представлений? Может быть, в таких случаях перед нами вовсе не рус­ские взгляды на англичан, а французские или немецкие? Подобные сомнения вряд ли оправданны: с помощью ножниц редакторы строго отбирали чужую информацию. Кроме того, такая информация при переводе, как прави­ло, получала определенную окраску, дополнялась опре­деленным комментарием. Поэтому можно считать, что заимствованные из иностранной прессы сообщения об Англии отражали в конечном счете - именно русские представления.

И все же при всей слабости тогдашней русской прес­сы и тяжелом положении печатного слова следует под­черкнуть их огромное воздействие на умы. И здесь надо учесть характерное для той эпохи своеобразное отно­шение к печати. Широкое распространение печатных из­даний в наше время, их массовость и дешевизна, настоя­щий водопад, который ежедневно обрушивается на чи­тателя, затрудняют понимание тогдашнего отношения к прессе. Между тем именно бедность печатного слова, его дороговизна и недоступность заставляли не только боль-

27 Указ. соч., с. 245.

* 31 *

ше его ценить, охотнее слушать, но и сильнее ему дове­рять. «На протяжении первой половины XIX в.,— го­ворит американский исследователь,— в Европе престиж письменного слова стоял в зените» и порождал мысль о его всемогуществе — отсюда мысль, что «одно лишь словесное выражение идей способно изменить сущест­вующие порядки». Не случайно в те годы многие были убеждены, что французская революция конца XVIII в. явилась прямым следствием литературы эпохи Просве­щения28. Вероятно, в какой-то степени это убеждение и побуждало царское правительство так ревниво следить за печатью.

Современники признавали немалое влияние тогдаш­них журналов. «Ни в одной стране, исключая Англию,— писал Герцен,— влияние журналов не было так вели­ко» 29. Автор статьи в «Сыне отечества», укрывшийся за инициалами «В. В. В.», отмечал: «Нет сомнения, что у нас критика имеет на читателей более влияния, чем в других просвещенных государствах» (1936, кн. 4, с. 47).

Надо учесть и то обстоятельство, что действительный круг читателей тогдашних журналов был гораздо шире, чем число подписчиков: каждый номер прочитывали не­сколько человек.

Такое отношение читателей к печатному слову долж­но было находить отражение в позиции авторов и изда­телей, порождая у них чувство ответственности. Полевой в «Московском телеграфе» утверждал, что «журналист должен в своем кругу быть колонновожатым», должен указывать обществу цель, воспитывать и направлять мысль, «возбуждать деятельность в умах и будить их от этой пошлой, растительной бездейственности, которая составляет величайший недостаток большей части рус­ских» (1831, кн. 1, с. 79—80). Понимание журналистской деятельности как подвига во имя просвещения и прог­ресса отличает лучшие журналы того времени.

Это чувство долга и'ответственности было присуще всей передовой литературе: она видела в своей деятель­ности выполнение гражданского долга. В журнале «Ев­ропеец» Киреевский четко сформулировал эту мысль: Ни в одной земле текущая словестность не имеет такой значительности, как в России... В других странах она

28 Monas S. Third Section. Cambridge (Mass.), 1961, p. 134.

29 Собр. соч., т. 3, 1956, с. 464.

одно из выражений образованности», в то время как в России она «главнейшее, если не единственное» (1832, кн. I, с. 102). В глазах передовых публицистов и худож­ников слова литература представляла собой единствен­ный путь служения идеалам и в то же время форму об­щественной деятельности, поскольку другие пути и фор­мы были закрыты. Анненков справедливо замечал: «Люди той эпохи видели в занятии искусством единст­венную оставшуюся им тропинку к некоторого рода об­щественному делу: искусство составляло почти спасение людей, так как позволяло им думать о себе как о свобо­домыслящих людях»30. Именно это чувство придавало передовой русской литературе убежденность и то, что Чернышевский называл «энциклопедичностью» 3\ т. е. широту интересов.

Русские в Англии

дним из самых влиятельных источников формирова-ия тогдашних представлений об Англии и англича­нах были рассказы очевидцев, русских людей, побывав­ших в этой стране. Показания очевидцев всегда поль­зуются особым авторитетом: ведь трудно усомниться в истинности того, что другие люди видели собствен­ными глазами.

Кто в эти годы ездил в-Англию? Прежде чем отве­тить на этот вопрос, следует сказать несколько слов во­обще о заграничных путешествиях того времени.

Обычай путешествовать за границей не был в тог­дашней России широко распространен. Правительство с осуждением смотрело на тех, кто выезжает, даже вре­менно. Николай I в беседе с князем Меньшиковым го­ворил: «Я признаюсь, что не люблю посылок за грани­цу. Молодые люди возвращаются оттуда с духом крити­ки, который заставляет их находить, может быть справедливо, учреждения своей страны неудовлетвори­тельными» 32.

Разумеется, жизнь заставляла мириться с выездами, а порой и посылать людей за границу, но правительство

30 Указ. соч., с. 340.

31 Избр. соч. М.; Л., 1950, с. 679.

32 Дневник кн. Меньшикова, запись от 6 февраля 1834 г. Цит. по кн.:'
Указ. соч., с. 45—46.

32

2

* 33 *

стремилось сохранить в своих руках строгий контроль за поездками и по возможности их ограничивало. В мае 1832 г. III отделение сообщило повеление царя: «...впредь за границу не увольнять никого без дозволения его ве­личества»33, т. е. вообще воспретить всякие выезды. Впрочем, вскоре этот запрет был снят. 26 сентября 1835 г. были установлены ограничения на поездки за границу в целях обучения34. Новые строгости последо­вали в 1844 г.: людям моложе 25 лет выезд был воспре­щен, жена могла ехать только в сопровождении мужа. Одновременно за выдачу заграничного паспорта была установлена высокая плата (700 р.) 35. Герцен резко критиковал эти новые правила36. В 1849 г. под влиянием страхов, вызванных революционными событиями в За­падной Европе, за русскими за границей была органи­зована слежка 37.

Общее число лиц, выезжавших за границу в те годы, установить трудно: официальная статистика была слу­чайной, отрывочной и страдала неполнотой. Она учиты­вала только «дворян и к ученому сословию принадлежа­щих». По официальным данным, в 1816 г. за границу выехало 698, в 1833 г.—1178 чел38. Однако, когда всем русским за границей был в 1849 г. отдан приказ не­медленно возвратиться на родину, прибыло более 40 тыс. чел39. Одновременно III отделение, ссылаясь на «высочайшее повеление», потребовало от министер­ства иностранных дел срочно представить и в будущем представлять каждые полгода точные сведения обо всех российских подданных, находящихся за рубежом40. Но такие данные и далее по-прежнему оставались непол­ными.

Еще более скупыми были сведения о числе русских в Англии. Российский посланник А. Матушевич в письме из Лондона в 1830 г. объяснял это так: «Поскольку ино-

33 Центральный государственный архив Октябрьской революции (да­
лее: ЦГАОР), III отд., 3 эксп., ф. 109, оп. 117, ед. хр. 84, л. 1

34 Там же, ед. хр. 231, л. 1—3.

35 От платы освобождались лица, ехавшие на лечение.

36 Собр. соч., т. 9, с. 163—164

37 ЦГАОР, III отд., 1 эксп., ф. 109, оп. 5, ед. хр. 458.

38 Там же, 3 эксп., ф. 119, ед. хр. 78, л. 30. Официальный обзор, со­
ставленный директором внутреннего департамента министерства
иностранных дел Поленовым в 1834 г.

39 Указ. соч, с. 73.

40 ЦГАОР, III отд., 1 эксп., ф. 109, оп. 5, ед. хр. 458, л. 1.

* 34 •

странцы могут покидать Англию без паспортов и въез­жать в нее на тех же основаниях, министерство, ведаю­щее иностранцами и дающее им разрешение на пребы­вание, классифицирует их только по алфавиту имен, не упоминая об их национальности, в Лондоне трудно дать достаточно точный список имен, которого требует импе­раторское министерство». Посланник приводил всего 13 имен, из которых 5 были поляками 4i. В 1849 г., несмотря на распоряжение из Петербурга, сведения о числе и составе русских в Лондоне так и не были полу­чены 42.

Мотивы выезда определяли состав выезжавших. Ли­тературовед и цензор профессор А. Никитенко в рецен­зии, опубликованной в журнале «Библиотека для чте­ния», делил всех русских путешественников за границу на три группы: выезжающих для удовольствия, по нуж­де и для пользы. «Класс людей, отправлявшихся за гра­ницу для удовольствия,— утверждал автор,— самый многочисленный». За ним следовал класс выезжавших «по нужде», т. е. для лечения, но в действительности и здесь большинство ехало ради развлечений. Самая меньшая часть едет «для пользы» — по деловым моти­вам, для ознакомления с европейской культурой, эко­номикой и техникой. Никитенко ратовал за всемерное развитие именно этого рода поездок (1846, кн. 2, отд. 5, с. 39—50).

Чувства, которые испытывал Никитенко, разделял и автор хроникальной заметки в журнале «Иллюстрация». Глядя на пароход с отъезжающими за море, он писал, что люди «бегут не из Петербурга, но от себя; они хотят размыкать в иностранных ресторанах тоску, ко­торую нажили в России бездействием... Многих ли ув­лекает на запад наука и желание изучить европейскую образованность с тем, чтобы усвоить ее с пользою для отечества? Многих ли отрывает от этих берегов необ­ходимость недуга или торговых дел? Нет! Нет! На ред-

41 Донесение российского посланника в Лондоне Матушевича.—
ЦГАОР, III отд., 1 эксп., ф. 109, оп. 5, ед. хр. 286, ч,
л. 26—27. В конце своего доклада Матушевич добавлял: «Я не
премину использовать все средства, чтобы такой список составить»
(Там же, л. 27). Однако в делах III отделения, где находится эта
переписка, обнаружить его мне не удалось.

42 ЦГАОР, III отд., 1 эксп., ф. 109, оп. 5, ед. хр.

2*

* 35 *

ком лице встречаем мы утешительное да!» (1846, № 16, с. 252).

Цели, которые преследовали выезжавшие, определя­ли и направление их путешествий. Один молодой чело­век, говоря о том, что он надеется получить от поездки за границу, писал: «В Германии узнаю всю глубину учености; у англичан научусь политике; во Франции увижу, как должно наслаждаться жизнью»43. Историк Погодин также отождествлял отдельные страны с опре­деленными видами пользы: «Во Франции жить можно всего веселее, в Англии свободнее, в Италии — прият­нее, в Германии спокойнее»44. Для многих пребывание во Франции обещало прежде всего именно удовольст­вие, Германия представлялась родиной учености, Ита­лия — страной искусства, Англия — страной политики и политической свободы.

В соответствии с этими представлениями каждая страна Западной Европы привлекала к себе особый кон­тингент путешественников. Охотнее всего русские дворя­не ехали, разумеется, во Францию, и прежде всего в Па­риж. Здесь они рассчитывали развлечься, позаимство­вать светский лоск и последние моды. Париж был Меккой для жуиров. Этот город, по словам Герцена, «чаровал русских»45. Стремлению в Париж способство­вали длительные культурные связи с Францией и широ­кое распространение в дворянской среде французского языка.

В Германию отправлялась иная категория людей: на знаменитых немецких курортах в Эмсе, Мариенбаде и др. всегда было много русских, в особенности немец­кого происхождения и прибалтийской знати. Молодые люди, интересовавшиеся немецкой философией и умо­зрительными науками, посещали лекции знаменитых ученых и философов в Гёттингене, Мюнхене и Берлине.

К. Маркс в письме Л. Кугельману 12 октября 1868 г. писал: «Русские аристократы в юношеские годы воспи­тываются в немецких университетах и в Париже. Они гонятся всегда за самым крайним, что дает Запад. Это

43 О путешествии. Избранные сочинения и переводы в прозе и сти­хах. Труды благородных воспитанников университетского пансио­на: В 2-х ч. М., 1825, ч. 2, с. 77.

14 Год в чужих краях, 1839. Дорожный дневник-В 4-х ч. М., 1844, ч. 4, с. 230.

45 Собр. соч., т. 5, с. 582.

* 36 *

чистейшее гурманство, такое же, каким занималась часть французской аристократии в XVIII столетии...»46. Вероятно, эта характеристика действительна и для пер­вой половины XIX в.

Третьей страной, манившей русских, была Италия: магнитом служили ее прекрасная природа и произведе­ния искусства. Поездка в Италию была постоянной меч­той всех художников, хотя действительное число людей искусства, которым удавалось поработать в этой стра­не, было незначительным ".

Чем могла привлечь к себе Англия? Она не распола­гала фешенебельными курортами с европейской славой, а Лондон никак не мог конкурировать с Парижем по ча­сти развлечений. В Англию отправлялись в основном те, кто принадлежал к третьей и самой малочисленной груп­пе деловых людей и ученых. Помещики и аристократия не любили ездить в Лондон. -Десятов-ский, крупный чиновник, описывая в «Отечественных записках» свой краткий визит в Англию, писал, что в этой стране у всякого приезжего быстро возникает же­лание как можно скорее уехать: здесь, заявлял он, «за все надо платить и платить дорого. Большая часть путе­шественников под влиянием этого чувства недолго оста­ются в Англии и спешат возвратиться на материк». Правда, прибавлял он, если вы устоите против этого первого желания, то не пожалеете: в этой стране есть что посмотреть (1849, кн. 1, отд. 8, с. 9).

Булгарин в одном из своих газетных фельетонов в «Северной пчеле» так обобщал впечатления русских от Лондона: «Лондон для северных туристов — terra in­cognita, страна неизвестная! Наших туристов пугают старинные слухи о чрезмерной дороговизне лондонской жизни, о лондонской скуке, о холодности, чопорности, принужденности лондонского общества... Английская жизнь, точно, скучна для человека общежительного, привыкшего к обществу разговорчивому, фамильярному, так сказать, к обществу любезному» (1851, № 000). Кроме того, привыкшему к безделью русскому помещи­ку вряд ли мог понравиться энергичный деловой ритж.

46 Маркс К-, Соч. 2-е изд., т. 32, с. 472.

47 «Италию воспевали, Италией грезили все те, чья душа алкала эс­
тетических наслаждений»,— писал об этом времени -
лин (Из истории русского идеализма. Князь , пи­
сатель-мыслитель. М., 1913, т. 1, ч. 2, с. 5).

* 37 *

лондонской жизни. Если к этому присоединить слабое знание русскими дворянами английского языка, то ста­нет понятным, почему, по словам Герцена, «в Лондон русские ездили на скорую руку, сконфуженные, поте­рянные» 48.

Статистика не дает возможности установить числен­ность русских в Англии. Русский эмигрант И. Головин утверждал в 1858 г., что русских в Англии в сто раз меньше, чем во Франции4Э. Не беря эту цифру цели­ком на веру, можно предположить, что действительно соотношение безусловно было в пользу Франции.

Наиболее заметную группу русских в Англии состав­ляли дипломаты и чиновники. Некоторые из них про­жили в ней довольно долго, например князь X. А. Ли-вен, занимавший должность российского посла с 1812 до 1834 г. (правда, заметного следа в дипломатии он не оставил). Его жена княгиня Д. X. Ливен, урожденная Бенкендорф (сестра начальника III отделения), весьма активно проявляла себя в сфере светской жизни и в по­литике, о чем свидетельствует ее переписка50.

Более яркую фигуру представлял сменивший князя Ливена на посту посла А. Матушевич: он сыграл важ­ную роль в попытке русской дипломатии улучшить от­ношения с Англией и прийти с ней к соглашению.

Нередко со специальными поручениями Англию по­сещали русские чиновники. В 1838 г. промышленные центры посетил чиновник ведомства мануфактур : наряду с официальным докладом, оставшимся в недрах министерства финансов, он опу­бликовал анонимно статью в «Журнале мануфактур и торговли» (1839, кн. 7, отд. 2, с. 100—102).

В 1851 г., также по поручению министерства финан­сов, три чиновника посетили Всемирную выставку в Лондоне51.

Вторую большую группу русских составляли ученые и техники. Среди них были инженеры, специалисты в различных областях техники, например инженер

48 Собр. соч., т. 6, с. 173.

49 Десять лет в Англии. Л., 1858, с. 1.

50 Lieven D. Princess Letters during her Residence in London, 1812—
1834/ L. G. Robinson. L., 1902.

51 , , Обозрение Лон­
донской всемирной выставки по главным отраслям мануфактурной
промышленности. СПб., 1852.

* 38 *

(1807—1880), один из строителей Ни­колаевской железной дороги, который посетил Англию для изучения железнодорожного дела, крупный фабри­кант и др. Ученые ехали в Англию также для установления связей в научных кругах. Некоторые из них, например медик Р. Ниберг, астроном И. Симо­нов (участник кругосветного путешествия Беллингсгау-зена), специалисты по сельскому хозяйству Я. Линов-ский и С. Маслов и другие, оставили более или менее подробные отчеты о поездке52; от других путешествен­ников — казанского химика Дубовецкого, физика Кнор-ра, лингвиста из Ленца до нас не дошло ни­чего. Что касается князя А. Лобанова, много лет рабо­тавшего в английских архивах над историей Англии в XVI в., то он не опубликовал своих впечатлений о стра­не, зато издал в Париже семь томов исторических ма­териалов об эпохе Марии Стюарт53.

Третью группу русских в Англии составляли люди, навсегда покинувшие родину. Во второй четверти XIX в. в Англии их было немного: русская политическая эми­грация появляется только после 1848 г.54

Среди русских политических эмигрантов, избравших в качестве убежища Англию, следует назвать прежде всего Герцена, перебравшегося туда в 1849 г. из Парижа после поражения революции55. Его пребывание на бе­регах Темзы, прерывавшееся лишь краткими отъездами на континент, затянулось до конца жизни. Здесь, в Лон­доне, в 1857 г. он начал издавать знаменитый журнал «Колокол», первое нелегальное издание, предназначен­ное для русских читателей.

52 Путешествие по Германии, Италии, Швейцарии, Фран­
ции, Англии и Нидерландам в 1828—1829 гг. СПб., 1831; Симо­
нов И. М. Записки и воспоминания о путешествии по Англии,
Франции, Бельгии и Германии в 1842 г. Казань, 1844; ЛиновскийЯ.
О средствах к распространению улучшенного хозяйства.— Москви­
тянин, 1845, кн. 1, 2; Он же. Об окончательном отменении хлеб­
ных законов, предлагаемом сэром Робертом Пилем, и о влиянии
этой реформы на промышленность, на общественную и государст­
венную жизнь Великобритании! М., 1846; О поездке
по Англии в 1851 г. М., 1851; Об английских уни­
верситетах.— Журнал министерства народного просвещения, 1843,
ч. 3, кн. 4, с. 1—30.

53 Lobanoff A. (ed.). Lettres inedits de Mary Stuart. P., 1840. T. 1—7.

54 Указ. соч., с. 300. '

55 Судя по дневнику Герцена, об эмиграции из России он начал ду­
мать значительно ранее: первая запись этой мысли относится к
3 февраля 1845 г., см.: Собр. соч., т. 9, с. 233.

* 39 *

Участник университетского кружка Герцена — Ога­рева , избежавший суда и ссылки, с на­чала 1840 г. проживал в Париже, часто наведываясь в Лондон. После того как в 1850 г. он, несмотря на при­каз царя, отказался вернуться в Россию, Сенат лишил его всех прав состояния56. Сазонов сотрудничал в ряде заграничных журналов, в том числе и в «Полярной звезде» Герцена.

В 1843 г. покинул Россию . Лишенный российского подданства, он проживал попеременно то в Париже, то в Лондоне, а с 1856 г. окончательно обос­новался в Англии и принял английское подданство.

Среди русских эмигрантов выделяется фигура . Талантливый ученый, Печерин препо­давал в Московском университете древние языки, но неожиданно бросил все и в 1836 г. уехал из России Главной причиной отъезда, по словам Печерина, был его «непомерный страх России или скорее страх Нико лая I»57. Много лет спустя он вспоминал: «Я в первый раз свободно вздохнул, когда дилижанс высадил меня на площади в Базеле 23 июня 1836 г.»58 С детства он идеализировал Англию, считая ее «страной разума и свободы»5Э. Вступив за границей в монашеский орден, Печерин провел большую часть жизни католическим священником в Англии и Ирландии. Герцен, который видел его в эмиграции, объясняя обращение Печерина, писал: «Бедность, безучастие и одиночество сломили его»60. Сам Печерин в заметках, относящихся к послед­ним годам жизни, не скрывал, что сожалеет об этих го­дах, потерянных для жизни61.

Декабрист , оказавшийся во время восстания за границей и, таким образом, избежавший репрессий, делил свое пребывание между Англией, Францией и Италией. Некоторое время в Лондоне в те годы проживал и русский революционер . С 1843 г. в Лондоне находился также русский худож­ник Габерцеттель.

56 ЦГАОР, III отд., 1 эксп., ф. 109, оп. 5, ед. хр. , л. 34.

57 Замогильные записки. М., 1932, с. 115.

58 Там же, с. 101.

59 Там же, с. 135.

60 Собр. соч., т. 6, с. 338.

61 Западное влияние в новой русской литерату­
ре. М., 1916, с. 222—223.

* 40 *

Деловые люди — промышленники, коммерсанты и т. п.— составляли малочисленную группу русских, на что указывал Никитенко в уже цитированной статье в «Библиотеке для чтения». Как было бы хорошо, воскли­цал он, если бы «не одни ученые, но сами производите­ли посвящали два-три года на практическое изучение разных операций и приемов своего дела в странах, на­иболее славящихся процветанием земледелия, мануфак­турной торговли» (1846, кн. 2, отд. 5, с. 47).

Призыв Никитенко остался без внимания. Как пока­зывает выборочный подсчет, сделанный нами (офици­альные данные на этот счет отсутствуют), в списке из 72 человек, чье социальное положение было указано в одном донесении из Лондона, к категории деловых лю­дей относились лишь пятеро, причем двое из них были полякамие2. Русские фабриканты и коммерсанты ред­ко бывали за границей и не знали ее. Публицист Жу­ков подтверждает это: «Наше купечество, торгующее преимущественно произведениями земли, имеет по боль­шей части самое темное, сбивчивое понятие о землях заморских, о странах басурманских»63..

Условным названием «туристы» мы можем обозна­чить пятую и самую многочисленную группу людей, ехавшую в Англию без определенной цели, просто из любопытства и для общего ознакомления со страной. Эта группа вербовалась из различных социальных слоев, и Англия, как правило, составляла для них не единст­венную, а подчас даже не главную цель путешествия, но всего лишь последний и зачастую самый короткий этап обширного турне по Западной Европе.

Таков круг русских наблюдателей, которые служили источником сведений и представлений об Англии.

Литература путешествий

ели Англию - вообще посещали немногие, то еще меньше людей публиковало свои наблюдения. Рус­ская литература путешествий, в особенности при сравне­нии с другими странами, выглядела в те годы очень

62 ЦГАОР, III отд., 1 эксп., ф. 109, ед. хр. 286, ч. 2 (1Б30), л. 26 —
Донесение из Лондона от 29 августа (10 сентября* 1830 г.

63 Руководство отчетливо и выгодно заниматься сель­
ским хозяйством. М., 1848, с. 75.

* 41 *

ьедно. «Журнал министерства народного просвещения» справедливо замечал: «Число наших соотечественников, гуляющих по Германии, Франции и Англии, довольно значительно, но мы еще так бедны путешествиями» (1839, кн. 3, отд. 6, с. 72). в письме б февраля 1833 г. пенял ему на то, что тот слишком скупо делится с соотечественниками свои­ми наблюдениями о Западной Европе: «Ведь это скуч­но, что все вы ездите по белому свету и никто ничего нам не рассказываете, вы, коим от господа бога, не в пример другим, грамота далась. Читаем же мы с жад­ностью сплетни других путешественников; еще жаднее читали бы ваши»84. Впрочем, и сам Вяземский, которо­му грамота «далась» не хуже, чем другим, побывав за границей, в том числе и в Англии, ограничился несколь­кими скупыми строчками в частных письмах.

Литература путешествий как особый жанр в России появилась довольно поздно, и первые сведения и впе­чатления о Западной Европе, в частности об Англии, черпались долгое время из иностранных сочинений — французских и немецких. Некоторые из них в конце XVIII и начале XIX в. были переведены на русский язык 6\

Зачинателем этого жанра в России следует считать . Его «Письма русского путешествен­ника», опубликованные сначала в журналах66, вышли в виде отдельной книги в 1797—1801 гг.", а затем были переизданы в собрании его сочинений6S. «Письма» име­ли огромный успех и оказали сильное и длительное влияние на развитие в России жанра путешествий.

64 Остафьевский архив князей Вяземских: В 5-ти т. СПб., 1899—1913,
т. 3, с. 220.

65 Всемирный путешествователь, или Познание старого и нового све­
та, то есть описание всех по сие время известных земель в четы­
рех частях света, изданное аббатом де ля Портом, а на россий­
ский язык переведенное с французского. СПб., 1783—1794. Т. 1—
14; СПб., 1811—1816. Т. 1—27; Англия и Италия.
М., 1802—1805. Ч. 1—6; Картина Лондона: Пер. с нем. СПб., 1807;
Картина нынешнего естественного и политического состояния Анг­
лии: Пер. с нем. М., 1795 (последнее сочинение позднее было из­
дано еще раз под названием: Путешествие г-на Морица по Англии
в письмах: Пер. с нем. М., 1804. Ч. 1, 2).

66 Московский журнал, 1791—1792; Аглая, 1794—1795.

67 Письма русского путешественника. СПб., 1797—
1801. Т. 1—5.

68 Собр. соч.: В 8-ми т. СПб., 1803—1804.

* 42 *

Успех этого сочинения объясняется рядом его несо­мненных достоинств, и прежде всего яркой литератур­ной формой, отвечавшей вкусам века. Карамзин не ог­раничивался изложением фактов — они сопровождались лирическими отступлениями, воспоминаниями, описания­ми природы. Некоторые авторы на этом основании вы­сказывают мнение о сильной зависимости Карамзина от Стерна69, однако автор капитального исследования «Писем» Сиповский убедительно опроверг это утверж­дение, отметив существенные различия между названны­ми писателями, и доказал, что, несмотря на некоторое влияние Стерна, сочинение Карамзина представляет со­бой вполне оригинальное и самостоятельное произведе­ние, обладающее внутренним единством70.

Однако успех «Писем» объяснялся еще и другими причинами. Писатель был хорошо подготовлен к на­блюдениям: молодой Карамзин был отлично знаком с важнейшими направлениями духовной жизни Европы, внимательно следил за событиями на Западе, знал исто­рию. Поначалу, он разделял самые передовые идеи — в ту пору был республиканцем, горячим сторонником Французской революции и поклонником Робеспьера. Известие о гибели последнего заставило его разрыдать­ся ". Такая позиция позволяла ему внимательно и с пониманием следить за событиями. Как известно, поли­тические взгляды Карамзина на протяжении последнего десятилетия XVIII в. претерпели существенные сдвиги вправо72, что сказалось на содержании «Писем». Пи­сатель дважды перерабатывал их текст: первый раз в 1794 г., когда путевой дневник он превращал в журналь­ные статьи, второй раз в 1797 г., когда готовил издание в виде отдельной книги. Уже в журнальных статьях он убрал все, что относилось к Французской революции. Сиповский, скрупулезно проследивший эволюцию тек­ста, сопоставив два издания — журнальное и книжное, насчитал 950 изменений, зачастую весьма существен­ных 73.

69 Rothe N. N. М. Karamzins europaische Reise. Der Beginn des rus-
sischen Romans. Bad Homburg, 1968, S. 165.

70 Николай Михайлович Карамзин, автор «Писем
русского путешественника». СПб., 1899, с. 242—243.

71 Tourgueneff N. La Russie et les Russes. P:, 1847, t. 1, p. 321.

72 Кислягина JI. Г. Формирование общественно-поли"фческих взгля­
дов H. М. Карамзина, 1785—1803. М., 1976.

73 Указ. соч., с. 170.

* 43 *

Не оставались неизменными и взгляды Карамзина на Англию, хотя их проследить труднее, поскольку раз­дел книги, посвященный этой стране, в журнальном ва­рианте не появлялся. Однако известно, что смолоду Карамзин отдал серьезную дань англоманству74. Впо­следствии это увлечение прошло. Но, несмотря на изме­нения в его оценках отдельных сторон английской жиз­ни, Карамзин в целом оставался высокого мнения о культуре этой страны, в частности о ее литературе, ко­торую хорошо знал. Новейший исследователь взглядов Карамзина английский hctodhk А. Кросс полагает, что личное знакомство писателя с Англией разочаровало его и прежняя англомания превратилась в «умеренную англофилию» ".

В своих письмах Карамзин нарисовал широкую па­нораму, уделив большое внимание духовной жизни стра­ны. Отдельные зарисовки свидетельствуют о зоркости автора и нередко отличаются меткостью. Конечно, он нередко пересказывал мнение своих предшественников, в особенности французов, но с большим тактом и ху­дожественным вкусом. Нередко также он повторял уже сложившиеся стереотипы, но это не только не умаляло их доходчивости, но, напротив, повышало ее. Многие последующие путешественники нередко повторяли его. В 1817 г. издал свой дневник краткого пребывания в Лондоне писатель Свиньин, позднее издатель журнала «Отечественные записки»76. В 1821 г. вышло сочинение «Прогулка за границу» Сумарокова; он был племянни­ком знаменитого драматурга и автором нескольких те­атральных пьес. Свое путешествие автор совершил в 1817—1818 гг.; в Англии он провел несколько месяцев и посвятил ей целый том (третий) 77.

Число сочинений, посвященных Англии, на протяже­нии последующих десятилетий возрастало медленно: за четверть века с небольшим (1825—1853 гг.) было опуб­ликовано всего около десятка книг и брошюр на эту тему.

74 В своих «Письмах» он пишет: «Было время, когда я, почти не
видав англичан, восхищался ими и воображал Англию самою
приятнейшею для моего сердца землею» { Собр.
соч., т. 5, с. 264).

75 Cross A. G. «By the Banks of the Thames». Russians in Eighteenth
Century Britain. Newtonville (Mass.), 1980, p. 263.

76 Ежедневные записки в Лондоне. СПб., 1817.

77 Сумароков /7, Я. Прогулка за границу. СПб., 1821,

* 44 ♦

После Сумарокова прошло целых десять лет, пока вышло новое произведение, излагавшее впечатления от пребывания в Англии. Автор его, доктор медицины Ни-берг, ограничился скупым перечислением английских коллег, с которыми он имел встречи, а также кратким описанием некоторых медицинских учреждений и го­спиталей Лондона. Тощая книжка Ниберга представляет собой скорее научный отчет, чем рассказ путешествен­ника78.

Столь же лаконичным было сочинение публициста Глаголева, изданное в 1837 г. Автор совершил свое пу­тешествие еще в 1825—-1827 гг. Англии в нем отведено всего 25 страниц, где в основном перечисляются музеи и общественные здания Лондона79.

Более содержательным было сочинение Греча, кото­рый находился в Англии в 1837—1838 гг. Страницы, по­священные Англии, составляют около одной пятой всего сочинения80. В молодости Греч отдал дань либеральным идеям, но после 1825 г. налет либерализма испарился: вместе с Булгариным он начал издавать газету «Север­ная пчела», ставшую официозным рупором царизма и реакции. В книге Греча главное место занимают описа­ния внешнего вида Лондона — улиц, дворцов и церквей. Профессиональный 'журналист, автор много места уде­лил также английской прессе и издательскому делу. Видимо, опасаясь столкновения с цензурой, он ни словом не обмолвился о политике и ограничился зарисовками деталей быта и нравов.

Недолго — всего десять дней — прожил в Лондоне в 1841 г. , тогда лейтенант, позднее фельд­маршал и военный министр. Визит его в Англию состав­лял часть длительного путешествия по Европе. Дневник Милютина, впервые опубликованный в 1974 г., содержит немало интересных наблюдений и мыслей81.

Так же кратко о поездке в Англию рассказал , профессор астрономии Казанского уни­верситета. Симонов, участник кругосветного путешест-

78 См. выше, примеч. 52.

79 Записки русского путешественника с 1823 по 1827 г
СПб., 1837; 2-е изд. СПб., 1845.

80 Путевые записки из Англии, Германии и Франции
СПб., 1839.

81 Английский дневник 1841 г.— В кн.: Проблему
британской истории. М., 1974, с. 188—217.

* 45 *

вия Беллингсгаузена, пользовался известностью в науч­ном мире, был членом Петербургской академии наук. Научные сюжеты занимают основное место и в его книге82.

Еще меньше места Англии уделил известный исто­рик и публицист , профессор Московского университета, близкий к славянофилам. В его книге83 этой стране уделено всего 40 страниц. Впрочем, его пребывание в Лондоне длилось всего пять дней. Есте­ственно, как и у других подобных визитеров, в книге Погодина главное место занимают описания английской столицы, ее музеев, театров, дворцов, сопровождающие­ся беглыми оценками.

Совсем бессодержательным является сочинение пуб­лициста, писателя и переводчика Корсакова, который посвятил Англии всего 24 страницы, заполнив их в ос­новном сведениями, выписанными из справочников84.

Самым крупным по объему сочинением об Англии явилась книга харьковского профессора права Паулови-ча, серба по национальности. В Англии он пробыл пять месяцев в 1840 г. Судя по заглавию, его сочинение было задумано как часть большого труда, но продолжения не последовало85.

Две брошюры, вышедшие в 1851 г., были посвящены Лондонской всемирной выставке. Крупный предприни­матель и помещик Кошелев, участник славянофильско­го кружка, провел в Англии более двух месяцев и по­дробно описал некоторые экспонаты выставки, главным образом сельскохозяйственные орудия, приложив зари­совки 86. Секретарь русского Общества сельского хозяй­ства Маслов на 20 страничках дал официальный отчет о своей поездке и контактах с английским обществом сельского хозяйства87.

82 Записки и воспоминания о путешествии по Англии,
Франции, Бельгии и Германии в 1842 г. Положительная рецензия
на книгу была опубликована в «Библиотеке для чтения» (1844,
кн. 5, отд. 5, с. 36).

83 Год в чужих краях, 1839; Дорожный дневник
СПб., 1844.

84 Рассказ о путешествии по Германии, Голландии,
Англии и Франции в 1839 г. М., 1844.

85 Замечания о Лондоне: Отрывки из путешествия
по Европе, части Азии и Африки. Харьков, 1846.

86 Поездка русского земледельца в Англию на все­
мирную выставку. М., 1852.

87 О поездке по Англии в 1851 г. М, 1851.

* 46 •

Особняком в литературе об Англии стоит большая статья одного из лидеров славянофильства, Хомякова, опубликованная в «Москвитянине». В статье отсутст­вуют традиционные описания города: автор пытался на­рисовать портрет Англии и ее народа, сопроводив свою зарисовку размышлениями о судьбах страны88.

Такова русская литература путешествий, находив­шаяся в распоряжении читателей, которые хотели по­знакомиться с Англией и англичанами. Что же русские читатели могли в ней почерпнуть?.

Литература путешествий является одним из важ­нейших, если не самым важным, источников формиро­вания этнических представлений. В рассказах путеше­ственников мы находим самые разнообразные сведения о чужих странах и народах-—об их экономической и по­литической жизни, быте, культуре и психологии. Наря­ду с конкретным фактическим материалом в них можно встретить ценные догадки и мысли. Литература путеше­ствий всегда пользовалась и пользуется в наши дни чрезвычайной популярностью и авторитетом и расходит­ся большими тиражами. Некоторые авторы благодаря своей наблюдательности, знаниям и художественному таланту оказали значительное влияние на многие по­коления читателей, создав в их умах запомнившиеся образы страны и внушив определенное отношение к ее народу.

В то же время литературе путешествий нередко при­сущи определенные недостатки. Они коренятся и в объ­ективных условиях, и в некоторых особенностях челове­ческой психики.

Объективные условия, в которых находится любой приезжий и чужую страну, не благоприятствуют на­блюдению. Даже в тех случаях, когда пребывание ино­странца достаточно продолжительно, круг наблюдений, доступный ему, как правило, ограничен — той или иной местностью и средой. Что касается русских путешествен­ников, то все они побывали только в Лондоне и не вы­езжали за его пределы. Между тем столица Англии была в те годы центром политики, деловой жизни и торговли, в ней процветали ремесла, но вся промышленность, на которой зиждилось могущество страны, была располо-

88 Письмо об Англии.— - Ноли. собр. соч : В 8-ми т. М., 1900, т. 1.

* 47 *

жена вне его — в северо-западных и центральных граф­ствах. Обо всем этом, как и сельском хозяйстве, Лон­дон не мог дать никакого представления. Добавим, что пребывание русских путешественников в Англии было обычно весьма кратким — чаще всего несколько дней, редко недель. Большинство из них к тому же не знали английского языка. Таким образом, у них было очень мало возможностей для непосредственного наблюдения.

Естественно, что в наблюдениях иностранцев всегда очень много субъективного. Впрочем, это обычно не ме­шает путешественникам возводить сугубо частные явле­ния в правила и делать широкие и поспешные обобще­ния, которые при проверке оказываются необоснован­ными. Таково свойство человеческого ума: как пишет американский психолог, мы всегда, «имея перед собой наперсток фактов, спешим сделать из них бочку обоб­щений» 89. Во французской литературе нередко приво­дился пример английского путешественника, который после краткого пребывания в гостинице города Блуа в своем дневнике записал: «В Блуа женщины рыжи и сварливы». Многие обобщения иностранных путешест­венников напоминают этот анекдотический случай.

Нельзя игнорировать и то влияние, которое оказы­вают заметки предшественников: они часто списывают друг у друга. И это не всегда плагиат: просто принад­лежность к общей культуре создает тождественное от­ношение к увиденному, общую его оценку, а порой пред­определяет и сам рассказ. Как замечает французский исследователь, «любой автор, который пытается зафик­сировать литературный образ чужой страны, желает он этого или нет, не может начисто избежать трафаретов, созданных повторением...». Ссылаясь на те образы Гер­мании и немцев, которые фигурируют постоянно во фран­цузской литературе, автор пишет, что они «являются доказательством силы и длительности влияния клише, созданного литературной традицией»90. Другой иссле­дователь считает, что все рассказы путешественников не что иное, как простые пересказы друг друга, и «выяс­нить, что каждый из них увидел сам, а что он заим­ствовал у других, очень трудно» 91.

roman francais entre

™ Allport G. Nature of Prejudice. N. Y., 1958, p. Pistorius G. L'image de rAllemagne dans le ro

deux guerres (1919—1939). P., 1964, p. 118, 2Guyard M.-F. Op. cit., p. 41.

* 48 *

Таковы многочисленные подводные камни, которые подстерегают каждого, кто пытается, увидев чужое, по­нять его и описать. Многочисленные ошибки в сообще­ниях иностранцев о чужой стране и народе не долж­ны нас удивлять. Еще Белинский заметил, что «часто путешественники вредят себе и своим книгам дурною замашкою видеть в той или другой стране не то, что в ней есть, но то, что они заранее еще у себя дома ре­шились в ней видеть, вследствие односторонних убеж­дений, закоренелых предрассудков или каких-нибудь внешних целей и корыстных расчетов...». Факты, заме­чал Белинский, «можно исказить, и не выдумывая... Стоит только обратить внимание на те факты, которые подтверждают заранее составленное мнение, закры­вая глаза на те, которые противоречат этому мнению»92. И Белинский давал путешественникам совет: «Если вы въезжаете в чужую землю с целью изучить ее нравы и обычаи, вы должны забыть на время, что вы гражданин своей земли, и сделаться совершенным космополитом: иначе вы ничего не поймете»93.

Учитывая многочисленные трудности, с которыми, как мы видим, связано наблюдение над чужими наро­дами, некоторые исследователи в своем критическом отношении к рассказам путешественников идут слиш­ком далеко, отрицая за ними вообще какую-либо цен­ность. Немецкий публицист заявляет: «В чужую страну едут только для того, чтобы найти подтверждение сво­им стереотипам»94. Известно выражение, что путешест­венники вообще везут из дома свои наблюдения в соб­ственном багаже, но, конечно, его не следует, разуме­ется, понимать буквально.

Все указанные слабости были свойственны и расска­зам русских путешественников. Не обладая серьезным знанием английской экономики и политической жизни, ее социальных проблем, они старались не касаться этих сторон и ограничивались рассказом о том, что видели непосредственно. В их книгах мы находим описания улиц Лондона, мостов и памятных мест, художествен-ныхгалерей и зрелищных предприятий.

92 Поли. собр. соч.: В 13-ти м. М., 1953—1959, т. 6,
с. 59—60.

93 Там же, т. 7, с. 307. ,ь

94 Stackelberg K--G. Alle Kjeter lugen: Vorurteile fiber Menschen und
Volker. Dusseldorf, 1965, S. 121.

* 49 *

Нехватку собственных наблюдений они обычно вос­полняли заимствованиями из различных иностранных справочников и из произведений предшественников. Петербургский журнал «Иллюстрация» высмеивал тако­го рода литературу. Путешествие, по словам журнала, «пишется обыкновенно по чужим сочинениям. Напри­мер: видел музеум (тут выписки из Карамзина). Осмат­ривал собор —тут некоторая ученость, заимствованная за несколько грошей у церковного пономаря. А там раз­ные наблюдения, разные описания, выписанные из пу­теводителя» (1845, № 1, с. 9).

Конечно, заимствование некоторой части фактиче­ского материала — статистических данных и т. п.— вполне законный прием в подобных трудах. Без них не обошелся и Карамзин95. Однако в его «Письмах» эти умеренные заимствования, сделанные умело и с долж­ным тактом, органически влиты в повествование и не вы­глядят как чужеродные куски.

Большинство авторов после Карамзина поступали иначе, не останавливаясь перед прямым переписыва­нием. Особенно бесцеремонно действовал Паулович: его пухлая книга в сущности простой пересказ, порой дословный перевод известного немецкого путеводителя Егера96. Ни словом нигде не обмолвившись о своем источнике, Паулович списывал из него целыми главами. Довольно много заимствовал и Греч. Из общего объема книги цитаты со ссылками на авторов составляют почти 20%, но не менее 7% текста, заимствованного из различ­ных источников, не отмечено автором. Такими же заим­ствованиями полны и другие сочинения русских путеше­ственников: журнальная карикатура не очень сильно преувеличивала положение дел. В оправдание писателей можно лишь заметить, что в ту эпоху на подобную прак­тику заимствования смотрели несколько иначе, чем в на­ши дни. В результате такого отношения к чужому мате­риалу одни и те же фактические данные и сходные опи-, сания кочевали из одного сочинения в другое, отличаясь только формой.

95 Сиповский приводит сочинения, из которых Карамзин черпал не­
которые сведения, а также труды, которые в той или иной мере
повлияли на форму и содержание «Писем русского путешествен­
ника», см.: Указ. соч., с. 244—326.

96 Jaeger A. Neuestes Gemalde von London: Ein Wegweiser durch die
englische Hauptstadt. Hamburg, 1839. Bd. 1, 2.

* 50 •

Поверхностный характер наблюдений не мешал большинству авторов выносить весьма категорические суждения по самым разным вопросам, в том числе о быте англичан (с которым почти никто из русских на­блюдателей не соприкасался), об их национальном ха­рактере, и даже решительно оценивать достоинства и недостатки английского народа. Видимо, сами авторы не отдавали себе отчета в слабости своего знания и в трудностях, связанных с наблюдением и пониманием чу­жого народа. Глаголев, например, высказывался до­вольно откровенно: «На театре политическом, как и во всех художественных, можно по первым сценам соста­вить себе более или менее верное понятие об общих чертах главных актеров»97. Впрочем, в этом отношении наши путешественники не отличались от всех, писав­ших и пишущих про чужие народы.

Итак, рассказы русских путешественников, подобий всем сочинениям этого жанра, страдали поверхност­ным знанием, этноцентризмом, а порой и предубеждени­ем. О многих из них можно было бы сказать то же, что в 1829 г. написал «Вестник Европы» по поводу рас­сказов иностранцев о России: «Что за охота господам иностранцам ездить к нам в Россию как будто нарочно для того, чтобы, ничего в ней не видевши, рассказывать после небылицы в лицах, частные случаи представлять в виде господствующих обычаев и причуды одного или двух человек приписывать всему высшему классу или даже всей нации?!» (1829, кн. 11, с. 236).

Все эти критические замечания не Должны тем не менее умалять значение этой литературы для изучения русских представлений об Англии и англичанах: ведь нас здесь интересует не столько то, что в Англии было на самом деле, сколько то, что видели там русские люди. И с этой точки зрения слабости указанной лите­ратуры для нас не столь уж существенны. Можно даже сказать, что некоторые из этих слабостей, и в ча­стности повторение одних и тех же фактов и общих мест и их одинаковое толкование, имеют даже положитель­ную сторону — они позволяют более четко различать тот общий образ страны, который в те годы сложился в России.

97 Г, Указ, соч., с. 159.

'"" * 51 *

Английская культура в России

И

сточником сведений и представлений об Англии была культура этой страны, культура в широком смысле — не только литература и искусство, но также наука и техника.

Значительную информацию давала, конечно, лите­ратура, и в первую очередь художественная, поскольку именно она обрисовывала быт народа, отражала его психологию, нравы и т. п. Определенный образ Англии создавался и благодаря сочинениям английских фило­софов, историков, моралистов, экономистов, путешест­венников, книгам по технике, морскому делу и пр. Эти работы становились известными в России в английском оригинале либо в переводах на французский и немец­кий языки. Из-за границы в те годы ввозилось немало книг и журналов: по официальным данным, в 1833 г. в Россию было ввезено 280 тыс. томов различных изда­ний, в 1843 г.— около 600 тыс. томов98.

Для знакомства с английской культурой широкой публики серьезным препятствием являлось слабое рас­пространение английского языка. В образованных кру­гах русского общества долго господствовал француз­ский язык: знание его считалось почти обязательным. Как выразился Никитенко, «знание французского языка служит как бы пропускным листом для входа в гости­ную ^хорошего тона"»". Менее распространенным был немецкий язык. Но английский язык знали гораздо меньше. Характерный факт, приводимый «Северной пче­лой»: из 312 заграничных периодических изданий, вы­писанных через петербургский почтамт на 1848 г., бо­лее половины (158) было на немецком языке, 109 или более одной трети — на французском и только 45, или всего около 15%,— на английском (1847, № 000). Во время визита в Петербург в 1847 г. Р. Кобдена, как признавала «Северная пчела», «почтенные ученые наши объяснялись посредством толмача» (1848, № 68).

Интерес к английской культуре и английскому язы­ку стал заметно нарастать в начале XIX в. В эти годы в некоторых кругах русского дворянства возникает мода

98 Десятилетие министерства народного образования, 1833—J343,

с. 97. Р Дневник. М., 1955 т. 1, с. 11,

* 52 *

на все английское, в том числе и на английский язык, который, по выражению Алексеева, в это время «порою вступает в соперничество с французским языком» 10°. На протяжении 20-х годов знание английского языка в среде дворянства и образованных людей увеличивалось, а с конца 30-х годов изучение его приняло довольно широкие масштабы. В начале 40-х годов «Отечественные записки» замечали, что «с некоторого времени у нас особенно занимаются английским языком» (1843, кн. 6, отд. 6, с. 69). Об этом свидетельствовал и рост учеб­ной литературы. Первые грамматики английского язы­ка— П. Жданова, и , вышедшие еще в конце XVIII в.,— видимо, в 20-е годы уже не отвечали возросшим требованиям. В 1827 г. «Московский телеграф» жаловался, что издание учебни­ков английского языка для русских сильно отстает: уже давно изданы грамматики немецкого и французского языков, а английской «сколько-нибудь сносной нет у нас». «Скоро ли мы дождемся английской граммати­ки?»— спрашивал автор (1827, кн. 9, с. 54).

Потребность в подробном словаре английского язы­ка для русских впервые удовлетворил словарь Банкса, опубликованный в конце 30-х годов101. Затем в 40-е годы одно за другим вышли пособия для изучения анг­лийского языка Кочмана, Зейденштюкера, Гласко и Гасфельда102. По этому поводу «Отечественные запи­ски» писали: «Беспрерывное появление книг и книжек, служащих для обучения английскому языку, надо счи­тать приятным свидетельством, что изучение этого язы­ка значительно распространилось в нашем отечестве» (1845, кн. 2, отд. 6, с. 60).

Для удовлетворения растущего числа людей, изучав­ших английский язык, в 40-е годы в Петербурге возник­ли курсы Гасфельда и Турнерелли (последний перед

100 Английский язык в России и русский язык в Анг­
лии.— Учен. зап. Ленингр. ун-та. Сер. филол., 1945, вып. 9, с. 96.

101 Англо-русский словарь. М., 1838. Т. 1, 2.

102 Учебная книга английского языка для русских. СПб.,
1843 (рец. на нее: Отечественные записки, 1843, № 6, отд. VI,
с. 69); Начальные правила для обучения английскому языку в
пользу русского юношества под руководством Зейденштюкера.
СПб., 1844; Самоучитель английского языка, или Ру­
ководство научиться без помощи учителя читать, писать и гово­
рить по-английски. СПб., 1848. Ч. 1, 2; Английские
уроки. СПб., 1849.

* 53 *

этим несколько лет преподавал английский язык в Ка­занском университете). В 1851 г. «Северная пчела» за­являла, что «английский язык считается ныне необходи­мою принадлежностью образованного молодого челове­ка» (1851, № 000). В некоторых городах возникали английские библиотеки для чтения: «Московский теле­граф» сообщал, что в Москве первая из них появилась в 1824 г., в 1826 г. она имела уже три отделения (1827, кн. 11, с. 236—238). Знание английского языка шири­лось, на что указывали некоторые английские путешест­венники 103. По словам одного из них, умение говорить на английском языке даже в провинции «вовсе не яв­ляется редкостью в России» 104.

И все же это знание значительно отставало от знания французского и немецкого языков. Сказывалась сила традиции: французский язык оставался более «престиж­ным» в обществе, чем английский. Без второго можно было обойтись, а без первого — почти невозможно. Кро­ме того, изучение английского языка было более доро­гим: английских гувернеров и учителей в России было меньше, чем французов и немцев, и, как правило, опла­чивался их труд выше. Найти английского гувернера или учителя к детям удавалось не всем дворянским семьям, особенно в провинции, и содержание его не всем было доступно.

Таким образом, английский язык чаще усваивался в среде богатых дворян, в основном аристократии.

Слабое распространение английского языка приводи­ло к тому, что знакомство с английской литературой долгое время осуществлялось через «посредников», т. е. благодаря переводам с французского и немецкого105. Особенно активным «посредником» являлся француз­ский язык. Впрочем, так обстояло не только в России, но и в других странах Европы. Эту роль французский язык продолжал играть и в начале XIX в. В 1827 г. «Московский телеграф» призывал покончить с таким положением и перейти к непосредственному знакомству с английской литературой: «Если суждено нам еще не-

103 Elliot Ch. В. Letters from the North of Europe. L, 1832, p. 381.

lot Wilbraham R. Travels in Trans-Caucasian Provinces of Russia L s. d., p. 161.

105 См.: «Литература-посредник» в истории русско-западноевропейских связей XVIII—XIX вв.— В кн.: Международ­ные связи русской литературы. М.; Л., 1963, С. 69.

* 54 *

сколько времени перенимать у других, пока другие на­чнут перенимать у нас, то англоманию решительно пред­почесть должно галломании... Впрочем, не должно впа­дать из одной крайности в другую, и нашим литерато­рам, однако ж, пора бы бросить забавную привычку знакомиться с литературой английской через француз­ские переводы» (1827, кн. 11, с. 237). «Московский вест­ник» в том же году опубликовал любопытную «Сцену в книжной лавке», где воспроизводился следующий разго­вор между книгопродавцом и переводчиком:

Переводчик:

Кто из авторов вошел сегодня в моду?

Книгопродавец:

Из французских Вальтер Скотт.

Его романы славно сходят.

Его с французского у нас все переводят,

Так за француза он слывет (1827, кн. 8, с. 481).

С Шекспиром русская публика начала знакомиться в переводах на французский и немецкий языки. В се­редине XVIII в. перевел на русский язык трагедию «Гамлет». В 80-е годы XVIII в. в Рос­сии интерес к Шекспиру резко возрос, а в 1786 г. его пьесы начали ставить на русской сцене. Однако еще дол­го его переводили не с английского языка, а с француз­ских и немецких переводов106. Погодин еще в 1827 г. в «Московском вестнике» возмущался тем, что даже Шекспира на русский язык переводят только с немецко­го или французского: «Не стыдно ли литературе рус­ской, что у нас до сих пор еще нет ни одной его траге­дии, переведенной с подлинника?!» (1827, кн. 3, отд. 1, с. 217).

Первой трагедией Шекспира, переведенной непосред­ственно с английского, был «Гамлет», изданный в виде отдельной книги в 1828 г. В последующие годы его пе­реводчик М. П.. Вронченко, а за ним и другие издали все основные пьесы Шекспира ш.

Знакомство публики с английской литературой в русских переводах начинается по крайней мере с сере­дины XVIII в. Д. Дефо и Г. Фильдинга начали перево­дить еще в 60-е, Л. Стерна — в 70-е, С. Ричардсона — в 80-е годы. В последние десятилетия XVIII в. на рус-

106 См.: Шекспир и русская культура. М.; Л., 1965, с. 35—37.

107 Там же, с. 250—251.

* 55 •

ском языке появились произведения Дж. Беньяна, С. Джонсона, О. Голдсмита и ряда других. Большой по­пулярностью пользовались повести писательницы Ф. Берни.

Из поэтов ранее других — еще в 60-е годы — на рус­ском языке был издан А. Поп, в начале 70-х годов — Д. Мильтон. Начиная с 80-х годов русская публика смогла познакомиться с Э. Юнгом, Д. Томсоном и дру­гими английскими поэтами.

В первой четверти XIX в. ознакомление с английской культурой в России делает громадные успехи. «В исто­рии англо-русских литературных отношений,— пишет ,— первая четверть XIX столетия приме­чательна тем, что в это время заложен был прочный фундамент для будущего литературного обмена, для живой, непосредственной связи между писателями обеих стран»108. С 1815 г. русскому читателю стал известен В. Скотт — сначала по французским переводам, а затем и по русским. Последние сперва появлялись в журна­лах, а в 20-е годы — в виде отдельных книг. Историче­ские романы Скотта способствовали усилению интереса к истории во всей Европе, в том числе и в России. По мнению , влияние Скотта объяснялось в значительной степени его попытками решить некоторые проблемы, волновавшие тогдашнюю Европу109, прежде всего национальную проблему. В России Пушкин, Го­голь, Белинский и Чернышевский высоко ценили произ­ведения Скотта, и он оказал заметное влияние на раз­витие жанра исторического романа в России, в особен­ности на творчество А. Бестужева, М. Загоскина, Н. По­левого, И. Лажечникова и др.110

Большое значение имело и знакомство с творчеством Ьайрона. По мнению , оно относится к 1818 г., хотя произведения английского поэта во фран­цузских переводах были известны и ранее. С начала 20-х годов Байрон уже широко известен в России. «В письмах писателей то и дело мелькает его имя с

108 [] Русско-литературные связи (XVIII век — поло­
вина XIX в.). М., 1982, с. 224.

109 Скотта. М.; Л., 1965, с. 494.

110 См.: Исторический роман В. Скотта. Горький, I960,
с 19—42; Литературные связи России с Запад­
ной Европой в XIX в. (первая половина). 2-е изд М 1977 с 96—
101. " ' '

* 56 *

отзывами о его произведениях; о них беседуют в дру­жеских кружках; быстро растут их переводы, стихотво­рные и прозаические, вначале с французского, но затем, все чаще, и с английского подлинника». Свободолюби­вая лира Байрона оказала глубокое и сильное воздей­ствие на русскую поэзию. Не случайно цензура всеми силами старалась не допустить либо искалечить перево­ды его произведений 1И.

На протяжении 30-х годов в русских переводах по­явились романы М. Эджворт, Э. Бульвер-Литтона, Ф. Марриета и др.

В 40-е годы начинается увлечение русской публики Ч. Диккенсом. Хотя первое знакомство с ним состоя­лось еще в 1838 г., когда в журналах были опубликова­ны отрывки из «Пиквикского клуба», однако признание к нему пришло в России несколько позднее. Этому спо­собствовало и появление более тщательных переводов, в особенности повести «Оливер Твист» на страницах «Отечественных записок» в 1841 г. в переводе с англий­ского .

Творчество Диккенса оказало'известное воздействие на русских писателей. По мнению Катарского, «реали­стический роман Диккенса оказался по своему «прича-стен» к борьбе за господство реалистического метода в русской литературе» И2.

Не менее существенным был вклад этого писателя в формирование «образа Англии». Особенно важную роль в этом отношении сыграли такие произведения, как «Оливер Твист», «Николас Никльби» и «Тяжелые вре­мена», которые открыли русскому читателю глаза на острые социальные проблемы Англии. Как пишет не­мецкий исследователь, до появления романов Диккенса в представлениях об Англии за границей фигурировали главным образам лорды и путешественники, «другая, более мрачная сторона Англии стала известной на кон­тиненте главным образом благодаря романам Диккен­са» из. Нарисованные им реалистические картины анг­лийской жизни, быта и психологии способствовали скла­дыванию более отчетливых представлений об этой

111 См.: {] Русско-английские литературные связи, с. 403—410. Ср.: Байрон и Пушкин. Л., 1979.

<112 Диккенс в России. Середина XIX в. М., 1966, с. 220.

113 Leonhardt R. W. Das Englandbild der Auslander— In: Kirsch H - C. England aus erster Hand. Wien, 1969, S. 338.

; * 57 *

стране и ее народе. Созданная им галерея английских характеров формировала образ вполне реального англи­чанина.

Наряду с Диккенсом к социальным проблемам, возникшим в ходе промышленной революции, обраща­лись и другие английские писатели (Э. Гаскелл, Ш. Бронте и др.). Но только Диккенс за горькой судь­бой отдельных людей труда сумел разглядеть более об­щие социальные проблемы, ярко и правдиво воссоздать атмосферу английского города эпохи промышленного переворота, беспросветную нужду масс, чудовищный эгоизм и жестокость буржуазии.

Таким образом, можно сказать, что английская ли­тература была достаточно известна в России, чтобы по­влиять на представления об Англии и англичанах.

Материал для формирования образа англичан дава­ла не только художественная литература, но и произве­дения ученых и публицистов. Труды английского фи­лософа И. Бентама, экономиста А. Смита, математика И. Ньютона, юриста У. Блекстона, медика У. Бьюкена, моралиста Д. Гервея и многих других были известны в русских переводах уже в XVIII в. Хотя следует признать, что контакты ученых обеих стран не были особенно ин­тенсивными. Об этом можно судить по такому факту. Автор капитального труда по истории Вольного эконо­мического общества, перечисляя связи этого общества с другими странами, называет многие, ни словом не упо­миная об Англии114.

Определенное влияние на формирование образа Англии и англичан оказывали также товары и техни­ка, поступавшие в Россию из этой страны.

Английские товары к началу XIX в. были хорошо известны в России и славились не только своей деше­визной, но и высоким качеством. Автор популярной географии писал: «...всему свету известны английские сукна, разные шерстяные, бумажные и шелковые ма­терии, золотые, серебряные и стальные вещи, фарфор, фаянс и великое множество других изделий, в коих прочность и отменная чистота в отделке не оставляют ничего желать лучшего»И5. Вне конкуренции была и

114 История императорского Вольного экономического
общества с 1765 по 1865 г. СПб., 1865, с. 88—90.

115 Новейшая всеобщая география. СПб., 1844, с. 47.

* 58 *

английская сталь. «Для вещей высшего достоинства всегда употребляется английская сталь»,— замечал «Журнал мануфактур и торговли» (1837, кн. 10, отд. 2, с. 19). Высокая репутация английских изделий способ­ствовала тому, что русские фабриканты и ремесленни­ки иногда занимались подделкой и ставили на свои изделия английское клеймо. Порой, писал «Москвитя­нин», на русском изделии ставились «английские буквы без всякого смысла». Автор заметки утверждал, что «много таких вещей с английскими клеймами уходило в Персию» (1851, кн. 2, с. ПО). Видимо русские купцы были уверены, что и в Персии английские товары це­нятся высоко.

Высокое качество английских товаров подкрепляло мнение об искусстве и трудолюбии англичан, их умении во все вносить прочность и добротность.

Сложнее обстояло дело с английской техникой. В России отлично знали, что Англия в те годы занимала ведущее место по уровню изобретательской мысли, шла впереди всех в отношении качества машин, их произво­дительности и дешевизны. Примерно в 20-е годы она стала переходить к машинному производству самих машин. Передовыми методами славилось и английское сельское хозяйство. В этих условиях следовало ожидать, что русские промышленники и помещики, которые хоте­ли организовать производство, должны были обращать­ся за уроками и опытом к самой передовой стране, т. е. к Англии.

Но на деле происходило иначе. Как ни покажется странным, передовые методы промышленного производ­ства и ведения сельского хозяйства на протяжении всей первой половины XIX в. воспринимались, как правило, не непосредственно из Англии, а из Франции и Герма­нии, реже из других стран Западной Европы, т. е. из стран, которые сами заимствовали многое у Англии.

Правда, бывали и исключения. Например, ­торацкий в своем имении Авчурино Калужской губер­нии применял самые передовые методы, заимствован­ные из Англии,— плодопеременный севооборот, траво­сеяние, выписывал английские машины и разводил породистый скот, полученный из Англии. Полторацкий был лично знаком с крупнейшим знатоком сельского

* 59 *

хозяйства в Юнгом и переписывался с ним ив. Однако подавляющее большинство русских помещи­ков либо вообще отказывались вводить новшества в своем хозяйстве, либо использовали опыт французов и немцев. Хотя имя Юнга было в России известнош, наиболее популярными оставались книги немецкого агронома Тэера118. Скот для улучшения русской породы также обычно закупали в Пруссии и Голландии. Даже сельскохозяйственная техника — начиная с простых сер­пов до более сложной — привозилась в основном из Гер­мании.

Такая же картина наблюдалась и в промышленности. Можно утверждать, что до начала 30-х годов англий­ские машины в России были очень слабо известны. В 1829 г. русское правительство закупило в Англии не­сколько текстильных машин — мотальных, сновальных, шлихтовальных и др.— и выставило их для обозрения. «Журнал мануфактур и торговли», сообщая об этой выставке, писал: «Некоторые фабриканты сняли уже рисунки с оных, а другие заказали для себя сделать здесь такие же». Как сообщал журнал, «по снятии с них моделей... дабы всякий желающий мог по образцу их устроить подобные», машины будут отправлены в Москву на фабрику купцов Рогожиных для опробова­ния их в работе (1829, кн. 5, с. 130). Освидетельствовать их было поручено фабрикантам, хорошо знакомым с текстильным производством. В своем «Донесении» экс­перты в 1831 г. писали: машины эти «заслуживают пол­ного внимания фабрикантов, имеющих технические заве­дения, ибо они совершенно различествуют от обыкновен­ных станов, устроены правильнее и с помощью силы, приводящей их в действие, дают ткани несравненно бо­лее и лучшего качества, нежели на станах обыкновен­ных» (Там же, 1831, кн. 5, с. 38).

Формулировки заключения свидетельствуют о том, что эти машины ранее были неизвестны в России и представляли собой самую свежую техническую но-

116 Земледельческий журнал, 1829, кн. 26, с. 209—246.

117 Там же, 1823, кн. 3, с. 432—433.

118 . Д. Основания теоретического и практического сельского
хозяйства. М., 1828; Он же. Основания рационального сельского
хозяйства. СПб., 1831. Ч. 1, 2. (М., 1830—1835. Ч. 1—5); Он же.
Описание новейших и общеполезных земледельческих орудий. М.,
1834.

винку. О слабой информированности русских специали­стов в области английской техники, в частности тек­стильной, свидетельствует и новейший советский иссле­дова

В результате, несмотря на хорошо всем известное превосходство Англии во всех отраслях промышленного производства, в особенности в обработке металлов, тек­стиля и в машиностроении, образцы промышленной про­дукции и техники русские специалисты искали где угод­но— в Пруссии, Франции, но только не в Англии. В этом отношении характерен такой эпизод. Когда в 1829 г. русское правительство приняло решение назначить при дипломатических миссиях за границей специальных агентов министерства финансов по мануфактурной про­мышленности для наблюдения за новыми изобретения­ми в области промышленного производства и снабже­ния России информацией по' этим вопросам, первый агент был направлен в Париж. В 1830 г. с той же целью направили людей в Вену, Берлин и Гамбург. Лишь позднее последовали назначения агентов в Лон­дон, Берн и Прагу120. Только в начале 30-х годов агент министерства финансов по промышленности, прикомандированный к Парижу, барон А. Мейендорф, по распоряжению правительства отправился в Англию, чтобы собрать сведения о новейших промышленных усовершенствованиях. Между прочим, ему дали зада­ние ознакомиться в Англии с ассортиментом товаров, изготовляемых для стран Востока, ибо именно на во­сточных рынках возникала конкуренция русских и английских промышленников. С этого времени начина­ется внедрение в русскую промышленность английской техники.

Чем объяснить тот удивительный факт, что передо­вая английская промышленность и ее сельское хозяй­ство позднее всего стали предметом внимания и заим­ствования?

Одна из причин — строгие запреты, которые до 1826 г. были наложены в Англии на вывоз машин. Английское правительство всячески препятствовало утечке технических секретов, воспрещая отъезд за

119 Роль текстильной промышленности в генезисе и раз­
витии капитализма в России. 1760—-I860. Л., 1970.

120 Политика русского самодержавия в области про­
мышленности (2J)—50-е годы XIX в.). М., 1968, с. 213.

* 60 *

* 61 *

границу квалифицированных мастеров. Окончательно ограничения были сняты только в 1842 г., и с этого мо­мента вывоз машин из Англии во все страны, в том числе в Россию, стал быстро увеличиваться. Автор статьи «О состоянии льняной промышленности в Евро­пе» в «Журнале мануфактур и торговли» объяснял, почему до сих пор в России не пользуются английски­ми машинами по обработке льна: «Вывоз сих машин из Англии сопряжен с бесчисленным множеством за­труднений. Надлежит вывезти их тайно и по частям, под различными адресами и в различные порты, потом собрать в каком-либо одном месте для доставления в Россию. Сколько потери времени! Сколько издержек!..» (1841, кн. 7, отд. 3, с. 23).

Однако дело было не только в запретах — ведь в сельскохозяйственном производстве запретов не суще­ствовало. Не меньшее значение имела та дистанция, которая отделяла российскую экономику от англий­ской. Условия, в которых развивались английская про­мышленность и сельское хозяйство,— наличие свобод­ного труда и дешевой рабочей силы, развитый транс­порт и кредитно-денежная система — резко отличались от того, что имело место в России. Кроме того, лишь немногим русским предпринимателям была доступна сложная и дорогая английская машинная техника. Еще меньше в их распоряжении было грамотных рабо­чих, способных ею управлять. В 1829 г. «Журнал ма­нуфактур и торговли», говоря о выписке из-за границы новой техники, предупреждал: «Выписка сия должна производима быть с большой разборчивостью и всегда соответствовать характеру национальной простоты в производстве работ и особенной ловкости русского ра­бочего» (1829, кн. 3, с. 23).

С аналогичным предупреждением к русским пред­принимателям в журнале «Московский телеграф» обра­щался автор, подписавшийся «Фабрикант» (1830, кн. 10, с. 158). Видимо, необходимость осторожности в этом деле понимали многие.

Преимущественное обращение за опытом к Франции и Германии объяснялось также традиционными связя­ми и контактами, а также более широким знанием язы­ков этих стран.

62 *

Англичане в России

И

сточником формирования этнических представлений служили сами англичане, приезжавшие в Россию. Русское правительство еще со времен Петра практи­ковало приглашение на службу иностранцев, в осо­бенности специалистов. Эта практика продолжалась и в первой половине XIX в. В то же время власти, опа­саясь «зловредного духа», обставляли приезд иност­ранцев ограничениями. На протяжении этих десятиле­тий действовало положение 1808 г., согласно которому иностранцы, прибывшие в Россию, должны были иметь на руках паспорта с визой российского консульства. По прибытии они сдавали эти паспорта и взамен полу­чали «вид», справку, дающую право проживания толь­ко по определенному адресу; каждые три месяца этот вид подлежал продлению. Для перемены адреса требо­валось разрешение губернатора. С 1814 г. вместо трех­месячных были введены годовые виды"121. В целях увеличения притока специалистов в 1828 г. было раз­решено иностранным мастеровым въезжать в пределы Российской империи по представлению только «вандер-буха» — книжки о приписке к цеху)22. Однако, учитывая опасности, связанные с таким притоком, в 1839 г. III отделение распорядилось усилить надзор за иност­ранными мастерами и подмастерьями1гз.

Состояние русской статистики не позволяет устано­вить точное число англичан, приезжавших в Россию. Приходится ограничиваться приблизительными подсче­тами. Согласно официальным данным, приводимым в «Журнале министерства внутренних дел», в 1830 г. в четыре города России — Петербург, Москву, Ригу и Одессу — из-за границы прибыло 2708 человек, в 1831 г.— 2, кн. 5) 12\ В последующие годы числен­ность приезжавших оставалась примерно в тех же пределах.

Основная масса прибывала из германских государств и Австро-Венгрии: согласно тем же данным, в 1830 г. подданные этих государств составили 1493 человека,

121 ЦГАОР, III отд., 3 эксп., ф. 109, оп, ёд. хр. 113, л. 3—12.

122 Там же, оп. , ед. хр. 120, л. 10.

123 Там же, оп. , ед. хр. 37, л. 1—2.

124 Некоторое уменьшение приезда связано, вероятно, с эпидемией
холеры. **'

* б3 *

или 55%, а в 1831 г.— даже 59% (1195 человек). Анг­личан было меньше всего: в 1830 г.— всего 10% (288 человек), а 1831 г.— немногим более 9% (192че­ловека). Примерно такую же долю они занимали и в последующие годы.

Еще труднее определить общее число англичан, жив­ших в те годы в России. «Северная пчела» в начале 1832 г. утверждала, что в Петербурге в это время про­живалоиностранных подданных (1832, № 3). Однако советский историк-демограф считает, что в дей­ствительности в Петербурге в 1818 г. их было около 35 тыс. человек. Расхождение в данных он объясняет тем, что значительная часть иностранцев принимала русское подданство125.

Какую часть этого иностранного населения состав­ляли англичане? Для приблизительной ориентации мы можем принять за основу данные о составе приезжих. Если исходить из соотношения, которое было в 1830 и 1831 гг., то изиностранцев, которые проживали в Петербурге в те годы, англичане должны были со­ставлять не более 1500 человек, а если исходить из данных Копанева, то около 6 тыс. человек. Английский путешественник Дж. Холмэн, посетивший Петербург в 1822 г., оценивал число англичан, проживающих здесь, в 3 тыс. человек 126.

Хотя англичан, как и других иностранцев, в Россию привлекало, по выражению «Московского телеграфа», «желание золота» (1827, кн. 1, отд. 2, с. 6), т. е. поиск легкого заработка и обогащения, социальный состав этой группы иностранцев имел некоторые особенности. Российская официальная статистика, приведенная в «Журнале министерства внутренних дел» в 1835 г., распределяла приезжавших на четыре группы: пред­приниматели, ремесленники, педагоги (гувернеры и воспитатели) и люди, которые ехали «для своего удо­вольствия». Среди приезжавших англичан эти группы соответственно составляли 27, 23, 16 и 34%. Для срав­нения заметим, что среди немцев соотношение было иным —23, 63, 7 и 7% (1835, кн. 5). Иными словами, зажиточные люди и капиталисты составляли среди англичан 61%, а среди немцев — всего 30%.

125 Население Петербурга в первой половине XIX в
М.; Л., 1957, с. 20.

126 Holman J. Travels through Russia. L., 1825, vol. 2, p. 128.

* 64 *

Бросается в глаза большое число путешествующих англичан. В основном это были богатые люди: в те годы поездка в Россию стоила дорого, и позволить ее себе могли немногие. Английский автор писал в начале 30-х годов из Петербурга: «Расстояние сюда с наших островов такое большое, что эту поездку могут себе позволить только люди, располагающие собственно­стью» 127. Это обстоятельство имело тот результат, что в глазах русских принадлежность к английской на­ции сама по себе уже предполагала богатство и титул. В то время в России, да и не только в России, англи­чанин нередко отождествлялся с «лордом». В XVIII в., пишет французский исследователь, путешествие за гра­ницу для своего удовольствия— туризм — считалось привилегией англичан, «каждый турист считался милор­дом, а каждый милорд —^богачом»128.

Среди приезжих англичан, как мы видели, 23% со­ставляли ремесленники. Однако в действительности многие из этих людей в России занимали должности техников и надсмотрщиков. Некоторые были специали­стами своего дела и управляли заводами и фабриками, главным образом в тяжелой и текстильной промышлен­ности, т. е. в отраслях, где авторитет английской техни­ки стоял особенно высоко. Отец и сын Армстронги на протяжении нескольких десятилетий управляли прави­тельственным металлургическим заводом в Петрозавод­ске. Бэрд, прибывший в Россию еще при Екатерине в 1786 г., управлял чугунолитейным заводом в Петербурге, Кларк — там же железоделательным за­водом, а Вильсон — в Колпине под Петербургом. Дру­гой Вильсон в 20-е годы был директором Александров­ской хлопчатобумажной мануфактуры в Петербурге, Крисп — канатной фабрики в Херсоне, Д. Шоу — пря­дильной фабрики в Петербурге, Дж. Торнтон — шер­стяной мануфактуры в Петербурге.

Немало было английских специалистов и в других отраслях. Известны имена нескольких английских ме­диков. Посты лейб-медиков занимали шотландец Дж. Уайли (при Павле I и Александре I) и А. Кричтон (при Александре I). Первый, кроме того, руководил во­енно-медицинской службой, а второй — гражданской

127 Elliot Ch. В. Op. cit., p. 368.

128 Reboul P. Myth anglais dans la litterature francaise sous la Res-
tauration. Lille, 1962, p. 26.

3 H. А. Ерофеев ♦ 65 *

медицинской службой в России. Третий английский врач — Лейтон — в 20-е годы заведовал медицинской частью в русском флоте. Некоторые английские вра­чи— Г. Вильяме, Гиббс, Э. Мортон — работали в пе­тербургских госпиталях и имели обширную частную практику. Элтон с 1832 по 1837 г. руково­дил работами по реконструкции военного порта в Се­вастополе: под его началом находилось 1200 рабочих. Крупный английский ботаник и энтомолог К. Стивен в 20-е годы заведовал Никитским садом в Крыму и пода­рил Московскому университету большую коллекцию на­секомых. Англичанин Роджерс в те же годы был дирек­тором сельскохозяйственной школы в Москве. В России несколько лет работали английские художники Д. Доу, К. Портер, Э. Майлс и К. Робертсон. Портреты русских военных деятелей, а также Александра и членов его семьи кисти Доу сохранились в русских коллекциях. С 1804 по 1831 г. в России жил ирландский музыкант, композитор и пианист Д. Филд, у которого учились Алябьев, Верстовский, Гурилев, Грибоедов. В русском флоте служили некоторые английские моряки: пригла­шение английских моряков на русскую службу имело к началу XIX в. уже довольно давнюю традицию.

Педагоги составляли незначительную часть англичан в России.

До конца XVIII в. их было вообще очень мало. По мнению , «уже в начале XIX в. положе­ние резко изменилось. Преподавателей английского язы­ка, англичан-гувернеров и гувернанток, наконец, нянек-англичанок у нас становилось все больше и они сдела­лись приметной и характерной особенностью многих типических русских дворянских семейств в течение ряда десятилетий». Этот факт нашел отражение в ряде про­изведений русской литературы первой половины XIX в. от Пушкина до второстепенных писателей129. Некото­рые англичане преподавали в высших учебных заведе­ниях, например Э. Турнерелли в Казанском университе­те, С. Уорранд — в Петербургском, Т. Эванс — в Мо­сковском. Английский путешественник утверждал, что «русские считают, что английские няньки превосходят всех других» 13°. Конечно, среди английских педагогов, 129 [] Русско-английские литературные связи, с. 489— <3° Elliot Ch. В. Op. cit., p. 368.

* 66 *

как и среди других иностранцев, встречались люди, не подготовленные к этой профессии. Англичанин Джонс, побывавший в Москве в середине 20-х годов, призна­вался, что некоторые английские гувернантки, которых он зстретил в России, вероятно, были на родине пова­рихами или прислугой: «Их разговор выдает бедность их познаний, отсутствие способностей и плохое воспита­ние», они пишут с грамматическими ошибками. Автор признавался, что ему стыдно за таких «педагогов»ш. Англичан в России можно было встретить и среди до­машней прислуги и лакеев. Англия славилась своими скаковыми лошадьми, и англичане нередко служили в России грумами. В начале 30-х годов «английские гру­мы в России в моде, так же как в Англии модны швей­царцы в роли лакеев» 13\

Среди англичан, проживавших в России, значитель­ную часть составляли коммерсанты и предприниматели. Широкие торговые операции вели в России английские купцы Андерсон, Моберли, Гарднер, банкиры Гилле-бранд, Холидейс и др. Карр и Макферсон были соб­ственниками крупного машиностроительного завода в Петербурге, Кейзелет, Краун и Даниельсон основали большую пивоварню в Петербурге, Ф. Гарднер — завод фарфоровых изделий в Вербилках под Москвой, Эгер-тон и Хаббард — прядильную фабрику в Петербурге. Личные контакты с англичанами способствовали созда­нию о них определенных представлений, однако эти контакты складывались труднее, чем с другими ино­странцами. Подавляющее большинство англичан рас­сматривали свое пребывание в России как кратковре­менное и не очень стремились узнать русских и научить­ся их языку. Вдобавок — в отличие от немцев и французов — англичане держались крайне обособленно. Об этом говорят они сами, в частности А. Гранвилл, посетивший Петербург в середине 20-х годов133. Англи­чане стремились селиться в Петербурге, в одном районе. Английский священник Р. Поул замечает, что, «за исключением, вероятно, только таких предпринимате­лей, как Бонар, Томсон, Торнтон, и еще одного-двух до­мов на Английской набережной, большинство наших со­отечественников проживают в так называемом Англий-

131 Jones G. M. Travels. L., 1827, vol. 2, p. 76.

132 Ramble R. Travelling Opinions. L., 1836, p. 22.

3*

133 Granville A. B. Saint Petersbourg. L., 1828, vol. 1, p. 482—483.

67

ском переулке (English back-line). Здесь легко можно вообразить, что ты находишься в Лондоне, настолько многочисленны вывески с такими классическими надпи­сями, как „Джон Смит, портной" или „Томас Вильяме, драпировщик"» 134.

Тем не менее англичане, проживавшие в России, без­условно способствовали формированию определенных представлений об этом народе. Английский мастер, над­смотрщик, коммерсант или богатый путешественник многим казался типичным представителем английского народа в целом, а в его поведении усматривали отраже­ние национальных особенностей.

Таков основной круг источников, которые в те годы служили материалом для создания представлений об англичанах и их стране. На протяжении всей первой по­ловины XIX в. этот круг все время расширялся. Более подробными становились упоминания об этой стране в прессе и литературе, учащались контакты между людь­ми обеих наций, английская культура становилась в России все более известной и доступной, новые англий­ские товары появлялись в продаже. Это означало уве­личение потока информации, а сама информация стано­вилась все более подробной и разнообразной, позволяя уточнять и углублять знания. В результате к середине XIX в. об Англии и англичанах в России было известно уже так много, что возникли условия, которые позволя­ли без особого труда составить себе довольно отчетли­вое представление как о стране в целом — ее экономи­ческой и политической жизни, ее культуре и быте,—так и о народе—его специфически национальных чертах. Представления, которые прежде господствовали в умах лишь немногих наиболее информированных людей, те­перь получили гораздо более широкое распространение.

134 Paul R. В. Journal of a Tour to Moscow. L., 1836, p. 161.