Актуальные вопросы изучения истории истории

Сведения об авторах:

– д-р ист. наук, профессор, зав. кафедрой истории и культурологии гуманитарно-педагогического факультета Российского государственного аграрного университета – Московской сельскохозяйственной академии имени ;

– канд. ист. наук, доцент, зав. кафедрой источниковедения и вспомогательных исторических дисциплин Историко-архивного института Российского государственного гуманитарного университета.

,

Актуальные вопросы изучения истории истории

В последнее время мы можем наблюдать изменения, происходящие в изучении истории исторической науки и исторического знания. В большой степени это касается проблемного поля историографии XIX в., так как этот период традиционно принято считать окончательным разрывом между дисциплинарной историей и историописанием, а также появлением самой истории истории. Профессиональные историки могут гордиться своим давним вниманием к собственному прошлому, которое в институциональном виде получило название историография. Еще в «Лекциях по философии истории», выделяя виды истории, Г.-В.-Ф. Гегель обозначил в рамках рефлективной историографии «различные подвиды», одним из которых назвал критическую историю («история истории»), в рамках которой «дается оценка исторических повествований и исследуется их истинность и достоверность»[1]. Однако, если некогда историки исторической науки следовали этому правилу и, как , ставили задачу – критически изучить источники и литературу истории в их постепенном развитии[2], то сегодня можно услышать, что, в принципе, эта задача невыполнима. Парадокс заключается в том, что историография невозможна, так как не работают способы, призванные помочь историку понять свое дисциплинарное прошлое; историк может быть хронистом, но не в состоянии быть судьей[3].

Конечно, это замечание, в большей степени, относится к традиционной историографии, которая, по мнению украинского историка , была обращена к понятиям процессуальности и линейности, рассматривала формы развития, эволюции и прогресса исторической науки[4]. С конца XX в. мы наблюдаем отклонение от интерналистского подхода к истории науки (рациональный, прагматически направленный на иерархизацию знания), следуя которому при освоении историографической проблематики и ориентируясь при этом на давно предначертанные этапы, сменяющиеся направления и школы и т. д., трудно было обратиться к реальному полю исторической мысли.

Интерналистский подход отводил описательной историографии привилегированную роль в системе исторического знания и был связан с общенаучной идеей «критического рационализма», получившего теоретическое обоснование в работах Карла Поппера, где центральное место всех рассуждений о науке составляет «идея роста знания, или, иначе говоря, идея приближения к истине»[5]. Такой подход к истории науки подверг критике Томас Кун, справедливо заметивший, что мы пока не можем делать выводы о том, «что такое научный прогресс и, следовательно, не можем надеяться объяснить его»[6]. Обращаясь к гуманитаристике, ученый подчеркивал, что если даже в точных науках «переходы к стадии зрелости редко бывают такими внезапными и такими явными», то в гуманитарной области, «где книга наряду со статьями или без них остается по-прежнему средством коммуникации между исследователями, пути профессионализации обрисовываются столь расплывчато, что любитель может льстить себя надеждой, будто он следит за прогрессом, читая подлинные сообщения ученых-исследователей»[7].

Обозначенная историками в последние десятилетия проблема памяти поставила под сомнение историографию, которая предпочитала изучение постоянных структур прошлого, но пренебрегала изучением современников – носителей того или иного знания. Как заметил философ , следует понимать, что научное мышление – лишь один из способов познания реальности, он существует наряду с другими способами и в принципе не в состоянии их вытеснить. Признание иных способов объяснения реальности происходит в связи с демократизацией научного знания и со свободой, которая мыслится уже не как овладение и контроль, а как установление равноправно-партнерских отношений с другим человеком, с ценностями иной культуры и т. д.[8]

Актуализация интереса к «памяти» помогла историкам обратить внимание на социокультурный контекст истории исторического письма, на модели сознания и их отношение к прошлому. Традиционные дисциплинарные рамки «рациональной» историографии оказались тесными для новых практик исследования. Применение широкого надрационального подхода, соотносящего науку с современным ей обществом, с присущим ему сознанием, и сосредоточивающего внимание не только на феномене внутридисциплинарных, но и внедисциплинарных интеллектуальных практик, стало индикатором изменения парадигмальной основы историографических исследований и ответом на вызов времени.

Парадигмальные изменения в гуманитаристике и историографические «повороты» последних десятилетий оказали влияние на обращение историков к человеческой субъективности, а значит, привели к усилению внимания к источникам, зафиксировавшим влияние историографии на общественное сознание. «Историческая наука по характеру своего объекта, – подчеркивала , – может и должна быть наукой о человеческом мышлении»[9]. Поэтому, изучение не только поля, привычно называемого исторической наукой, но истории историописания и, более того, исторического сознания общества становится актуальным для современной историографии. Несколько лет назад, обратившись к проблеме соотношения памяти и историописания, заметила, что уже в своей новаторской книге «Эпохи и идеи» писал о двух способах изучения истории историографии и исторической науки: первый – традиционный, науковедческий; второй, где историография изучается в связи с данным типом культуры, в связи с историческим сознанием[10]. Второй подход, по мнению , и с ним нельзя не согласиться, «нацеливает исследователя на изучение историографии как одной из базовых составляющих исторической культуры»[11].

Конечно, в связи с этим специалиста не может не волновать важный вопрос: что происходит – размывание границ самой научной историографии, «упразднение» дисциплинарности или дисциплинарная кооперация?[12] Как представляется, кризис дисциплинарности уже миновал в конце XX в., но проблема дисциплинарных границ, видимо, еще будет ставиться и неоднозначно решаться историками. Сегодня можно отметить, что кризис постмодерна, его трансформация в новую социокультурную ситуацию, именуемую (за неимением лучшего) постпостмодерном, привели к трансформации функций исторического знания, которое, по замечанию П. Нора, «вступило в свой историографический возраст», что проявляется в актуализации в последнее время историографической проблематики[13], в обретении историей истории самостоятельного дисциплинарного статуса. Историография, которая выполняла во многом вспомогательную функцию – обеспечивала преемственность исследовательских практик исторической науки, все больше превращается в самостоятельную исследовательскую область в предметном поле интеллектуальной истории. Явный знак такой трансформации – смещение внимания с так называемой проблемной историографии, призванной, в первую очередь демонстрировать, как принято говорить, «степень изученности темы», к изучению историографического процесса, причем не только в форме научного исторического знания, но и иных форм историописания, а также способов формирования исторической памяти.

Парадигмальные изменения в гуманитаристике потребовали от историков историографии выработки новых подходов и инструментария, позволяющих не просто работать с историческими нарративами, но уметь понимать задуманное их авторами, деконструировать то, что вносилось в текст в виде клише или принятых в литературе и науке стандартов. Поэтому, переходя к вопросу о методологическом инструментарии, необходимо остановиться на одном важном моменте. Как известно, историки привыкли рассуждать о прошлом, как о «чужой стране»[14]. В связи с этим, вместе с Джонатанам Горманом зададим вопрос: насколько приемлемо такое «отчуждение» для историков историографии, – ведь историография для нас «в значительной мере та же самая страна»?[15] Эти слова не просто красивая фигура речи, а намек на определенную апорию, так как «в идеале» исследовать историю истории можно в том случае, если предмет исследования является если и не абсолютно, то все же прозрачным для самой дисциплины. Неслучайно, по этому поводу замечает, что объяснение истории истории усложнено больше, чем, например, объяснение истории физики, так как в первом случае мы имеем дело с одной и той же дисциплиной (историей) на разных уровнях: «Точки зрения смешиваются с точками зрения на точки зрения, а точки зрения – на само прошлое с интерпретациями прошлого»[16].

На наш взгляд, возникший логический парадокс помогает разрешить наше отношение к базовому понятию историографии – историографический источник. Научно-педагогическая школа источниковедения Историко-архивного института РГГУ предлагает смотреть на исторический источник как на «объективированный результат творческой активности человека / продукт культуры, используемый для изучения / понимания человека, общества, культуры как в коэкзистенциальной, так и исторической составляющей». При этом в качестве объекта источниковедческой операции выступает уже не отдельно взятый исторический источник, а система исторических источников, соответствующая определенному типу культуры[17].

Мы уже обращали внимание на то, что феноменологическая парадигма источниковедения, разработанная Научно-педагогической школой источниковедения Историко-архивного института, позволяет исследователю плодотворно работать и с историографическими текстами[18]. Феноменологическая парадигма и антропологический подход дают возможность актуализировать принцип «признания чужой одушевленности», т. е. одушевленности автора источника[19]. Очевидно, что эта тенденция влечет все большую задействованность при исследовании истории исторического знания источниковедческих подходов, предполагающих, в первую очередь, изучение произведения человека, в том числе и историографического сочинения, в связи с обстоятельствами его создания и в контексте эпохи. Происходит парадигмальное сближение историографии с источниковедением в рамках интеллектуальной истории.

В связи с отмеченной Анкерсмитом проблемой трудности изучения истории истории как многоуровневого культурного феномена не лишним будет вспомнить слова , о том, что изучая историописание «мы постоянно имеем дело с многослойной временной структурой, включающей, по меньшей мере, три типа времени (два модельных и современность, которую можно расценивать как континуально-модельное время) – время изучающего субъекта или время изучающей исторической науки; время изучаемого объекта; время, моделируемое изучаемым субъектом»[20]. Представляется, что понять пишущего чужого в его времени помогает метод диалога, предложенный . По его мнению, объект познания в гуманитарных дисциплинах (личность автора) не менее активен, чем познающий субъект[21]. Применение этого метода предполагает использование круга источников, которыми пользовался и/или не пользовался автор исторического текста.

Исследователь историографии, по замечанию В. А Муравьева, имеет дело, по меньшей мере, с тремя классами явлений. Первое принадлежит нам как познающим субъектам и нашей среде[22]. Историк не случайно предостерег нас не забывать об этом. Рефлексия о своей современности позволяет избежать такой серьезной опасности, как присвоение анализируемого текста. Мы «должны сохранять дистанцию между прошлой действительностью, которую историк описывает, и миром настоящего», – указывает Аллан Мегилл[23].

Два другие класса явлений, писал , принадлежат изучаемому историографическому объекту и моделируемому им прошлому[24]. То есть, здесь мы имеем дело с непосредственным изучаемым автором и его конструкцией прошлого. Установлению диалога (соучастию в творчестве) способствует создание условий деконструкции процесса историописания посредством вычленения этапов проводимой автором исследовательской операции.

Следует заметить, что вопрос об «этапах» процесса работы историка сегодня остается открытым. Выделим несколько мнений. Джонатан Горман считает, что письмо истории – это единая сложная операция, в которой выбор историописателем той или иной составляющей исторического рассказа не может подчиняться какой-либо очередности, поэтому их невозможно вычленять[25]. Напротив, Леон Голстейн полагает, что это двухэтапный процесс – исследование и литературная обработка[26]. Нам импонирует третий подход, предложенный Полем Рикёром. По его мнению, работа историописателя над конкретным трудом – историографическая операция – состоит из трех фаз: документальной, объяснения/понимания и литературной[27]. Поэтапный разбор исторического сочинения, предполагающий привлечение круга источников и исторической литературы, использованных / неиспользованных автором, дает возможность познакомиться с мастерской историописателя и приблизиться к пониманию его интеллектуальной деятельности.

Рефлексия о фазах историографической операции помогает акцентировать внимание на отличии в конструкциях прошлого, которые были предложены русскими историками и историописателями XIX в., и конкретным изучаемым автором. Процедура разделения в историческом нарративе практических, риторических или парадигматических конструкций, позволяет выявлять заимствованные, метафорические и оценочные суждения, стереотипы исторического мышления, которые вступили с рациональным дискурсом в конфликт. В процессе деконструкции изучаемого текста следует сохранять в единстве две фазы историографической операции: объяснения/понимания и литературной обработки. Рефлексируя об указанных фазах, мы, в то же самое время, не позволяем им производить собственные смыслы, отличные от задуманных историописателем в неразрывных связках «объяснение – риторика». Кажущееся «ошибочным» и/или иррациональным моделирование прошлого, производимое тем или иным автором XIX в. относительно «правильной» практики других (в том числе, более поздних) историков, должно рационализироваться в процессе деконструкции текста.

Современную науку уже не могут удовлетворить исследовательские практики, не учитывающие компаративизм и контекстуализм. По мнению , актуальной «становится разработка компаративного источниковедения, компаративистской историографии, как и компаративной эпистемологии». Сам компаратив – это такой вид повествования, который противоположен нарративу и обслуживает обобщающие высказывания. «Можно утверждать, – считает , – что нарратив тяготеет к описанию событийных исторических феноменов, а компаратив – процессуальных»[28]. Компаративная историография становится определённым жанром, обращающим внимание на историографическую типологию; она помогает изучать теоретические вопросы историографии в пределах от общефилософского до частного и эмпирического[29]. Нам уже приходилось отмечать, что возможности компаративной историографии следует использовать как в изучении дискурсивных приёмов в рамках европейской историографической традиции, так и отдельных уровней исторического знания, а также типов исторического письма в национальной историографии[30]. По мнению , наиболее плодотворно компаративистика работает в том случае, когда исследователь соблюдает баланс предметной и инструментальной линий, осуществляет «челночное движение от эмпирического материала к модельному уровню (рефлексивная обработка данных с помощью теоретического инструментария) и обратно»[31].

Компаративную историографию сложно представить без практики широкого контекстуализма, учитывающей взаимосвязь окружающей культуры и текстов или, как это назвал Ллойд Крамер, взаимосвязь «внешнего» и «внутреннего»[32]. Личностный и глобальный аспекты, по мнению , «имеют нечто существенно общее в своих теоретических основаниях – это, прежде всего, понимание социокультурного контекста интеллектуальной деятельности как культурно-исторической ситуации, задающей не только условия, но вызовы и проблемы, которые требуют своего разрешения»[33].

Исследования в проблемной области истории историописания и сосредоточение внимания на феноменах как дисциплинарных, так и внедисциплинарных интеллектуальных практик дает возможность обращаться к новым для историографии объектам изучения, использовать новые историографические источники. Как раз это в конце XX в. имел в виду , точно подметивший, что не только объект порождает методы изучения – методы, интегрируясь, нащупывают объект[34]. Так, дискурсивный анализ исторического письма позволяет обратить внимание на проблему целеполагания созданной историком конструкции прошлого, а в итоге, выявить неоднородность поля так называемой «научной истории». Оно состоит из разных по целеполаганию историографических культур – научно ориентированной и социально ориентированной. При этом, если в социально ориентированной практике историописания социальные функции доминируют над научными, то историографическая культура, представленная научным исследованием, признает приоритет научной функции над социальной. Социально ориентированное историописание не стремится быть нейтральным к прошлому, как того требует наука, и поддерживается и/или актуализируется историческим сознанием общества, а также навязывающей обществу «нужный» образ прошлого властью[35].

В начале XXI века, по-видимому, происходит разрыв социально ориентированной и научно ориентированной истории, что заставляет более пристально взглянуть на back ground обоих направлений, заняться их генетической критикой, с тем, чтобы четче эксплицировать социально предзаданное и собственно научное как в истории исторического знания, так и в его современном состоянии.

, характеризуя состояние исторического знания в начале XXI в., писала о «сосуществовании и противоборстве двух взаимоисключающих парадигм»: «неотделимой от массового повседневного исторического сознания» нарративной логики историописания, которая «опирается на многовековую традицию и в новейшее время идентифицирует себя с философией уникальности и идиографичности исторического знания, …видщего организующий момент такого знания лишь в ценностном выборе историка как познающего субъекта», и «истории как строгой науки»[36].

В целом соглашаясь с [37], выделим несколько проблемных аспектов дальнейшего рассмотрения обозначенного соотношения. Признавая, что нарративная логика историописания «адекватна повседневному историзму массового сознания», подчернем, что исторический нарратив, выстроенный в идиографической логике, описанной представителями Баденской школы неокантианства (В. Виндельбанд, Г. Риккерь), находится, по преимуществу, в поле научного исторического знания. Явный аксиологический кризис эпохи постмодерна, не преодоленный и с ее окончанием, по-видимому, не позволяет рассматривать современное социально ориентированное историописание в логике неокантианства. Современное социально ориентированное историописание строится не на фактах с аксиологически обоснованным историческим значением, а на местах памяти, конструирующихся на основе оценок, но не ценностей, и к тому же еще и при некоторой искусственности современной коммеморации[38].  Риккерт еще сто лет тому назад характеризовал «смешение ценности и оценки» как «один из самых распространенных и вместе с тем запутанных предрассудков в философии» и писал: «… ценности для нас связаны всегда с оценками, но… их… нельзя отождествлять с действительными реальными оценками. Как таковая, ценность относится к совершенно иной сфере понятий, чем действительная оценка…»[39].

Другая проблема истории исторического знания, которую необходимо поставить в связи с выше проведенным разделением, – это история истории как строгой науки, неразрывно связанная в XX в. с источниковедческой парадигмой исторического познания, предложенной в начале XX в. -Данилевским и разработанной в течение XX – начала XXI в. Научно-педагогической школой источниковедения Историко-архивного института. Подчеркнем, что основоположник направления -Данилевский разработал теорию источниковедения как основу методологии истории. Именно логика методологии исторического познания привела автора к тому, чтобы поставить в ее центр целостное учение о произведениях творческой активности человека – исторических источниках[40]. Намечая возможные здесь направления исследования, отметим, что на протяжении XX в. феноменологическая источниковедческая парадигма исторического познания развивалась в соответствии с трансформациями социокультурной и теоретико-познавательной ситуаций: размышления -Данилевского расположены преимущественно в границах линейных моделей историописания; разработке цивилизационных подходов к изучению истории, во многом переориентировавших историков с построения линейных моделей на изучение коэкзистенциального пространства прошлых культур, и становлению предметных полей новой исторической науки, начиная с антропологического поворота 1920-х гг., соответствует разработка видовой структуру корпуса исторических источников как проекции определенной культуры и видовых методик изучения исторических источников; поиску оснований исторического знания в новой социокультурной и теоретико-познавательной ситуации постпостмодерна начала XXI в отвечает предложенная концепция когнитивной истории и эмпирической реальности исторического мира как ее основы.[41]

Внимание к источниковедческому направлению исторического познания при изучении истории истории актуализируется не только в силу все большего признания самостоятельности и продуктивности этого направления, но и ввиду того, что в актуальной ситуации источниковедческий подход все в большей мере востребуется в историографических исследованиях на основе нового понимания историографического источника, о чем шла речь выше.

Кроме того, обозначенные в последние десятилетия проблемные области «истории снизу» и «истории повседневности» заставили историков историографии внимательнее отнестись к изучению исторического сознания общества и обыденного (повседневного) исторического мышления, что привело к новой рефлексии об историографическом источнике. Еще в конце XX в. и (обратившие внимание на источники личного происхождения, дающие возможность выявить повседневное сознание простого человека («документы жизни»)), отметили, что «новые интерпретации останавливаются перед ошеломляющими открытиями в области источниковедения. Теперь с нами говорят не только архивы… Меняется само представление о том, что есть источник, что есть документ»[42]. Сегодня перед исследователями историографии XIX в. открывается актуальная область исследования вненаучного обыденного исторического мышления, носителем которого являлось абсолютное ни чем не приметное большинство человечества, на которое оказывали или не оказывали влияние труды историков и историческое образование.

[1] -В.-Ф. Лекции по философии истории. СПб.,1993. С. 57-63.

[2] См.: Иконников русской историографии. Киев, 1891. Т. 1. Кн. 1. С. 258.

[3] Hoffer, Peter Charles. The Historians’ Paradox: The Study of History in Our Time. NY.: New York Univ. Pr., 2008. P. 181.

[4] Колесник I. I. Iнтелектуальне спiвтовариство як засiб легiтимацiï культурноï iсторiï Украïни. XIX столiття // Украïнский iсторичний журнал. 2008. № 1. С. 169.

[5] Логика и рост научного знания. М.: Прогресс, 1983. С. 380-391.

[6] Логика открытия или психология исследования?//Философия науки. - Вып. 3. Проблемы анализа знания. М., 1997. С. 20-48.

[7] Структура научных революций. М., 2001. С. 47.

[8] Лекторский  и вненаучное мышление: скользящая граница // Цифровая библиотека по философии [Электронный ресурс]. URL: http://filosof. *****/books/item/f00/s00/z0000043 (дата обращения: 11.12.2010).

[9] Медушевская  и методология когнитивной истории. М.: РГГУ, 2008. С. 24.

[10] Барг  и идеи. М., 1987.

[11] Репина  и историописание // История и память: Историческая культура Европы до начала Нового времени / под ред. . М.: Кругъ, 2006. С. 45-46.

[12] Попова  в поисках своего обновления // Харкiвський iсторографiчний збiрник. Харькiв, 2008. Вип. 9. С. 44-60.

[13] См.: Румянцева в историческом исследовании и в образовательной практике // Историография источниковедения и вспомогательных исторических дисциплин: Материалы XXII междунар. науч. конф. Москва, 28-30 янв. 2010 г. М.: РГГУ, 2010. С. 15.

[14] См.: Лоуэнталь Д. Прошлое – чужая страна. - СПб.: Владимир Даль, 2004.

[15] Gorman J. Historical Judgement: The Limits of Historiographical Choice. - Montreal; Kingston; Ithaca: McGill-Queen’s Univ. Pr., 2008. P. 120.

[16] Анкерсмит  и тропология: взлет и падение метафоры. - М.: Канон+, 2009. С. 367-368.

[17] Румянцева  источниковедение: поиск универсальных оснований научного знания // Проблемы исторического познания: Сб. ст. М.: ИВИ РАН, 2011.

[18] Маловичко : научно ориентированное vs социально ориентированное // Историография источниковедения и вспомогательных исторических дисциплин… С. 24.

[19] Медушевская  культуры: концепция -Данилевского в гуманитарном познании новейшего времени // Исторические записки. М., 1999. № 2 (120). С. 100-136.

[20] Муравьев  вновь и вновь // Источниковедческая компаративистика и историческое построение : тез. докл. и сообщений XV науч. конф. Москва, 30 янв. – 1 февр. 2003 г. М.: РГГУ, 2003. С. 25.

[21] Бахтин М. М. К методологии гуманитарных наук // Бахтин  словесного творчества. М., 1986. С. 381-393.

[22] Муравьев . соч. С. 25.

[23] Megill Al. Historical Knowledge, Historical Error: A Contemporary Guide to Practice. Chicago; London: Univ. of Chicago Pr., 2007. P. 4.

[24] Муравьев . соч. С. 25.

[25] Gorman J. Historical Judgement… P. 172.

[26] Goldstein L. J. The What and the Why of History: Philosophical Essays. - Leiden; New York; Köln: Brill, 1996. P. 119-129.

[27] Рикёр П. Историописание и репрезентация прошлого // Анналы на рубеже веков – антология / Отв. ред. . М., 2002. С. 29; Он же. Память, история, забвение. М.: Издательство гуманитарной литературы, 2004. С. 401.

[28] Троицкий компаративистика: эпистемология и дискурс // Диалог со временем: альманах интеллектуальной истории. М.: КРАСАНД, 2010. Вып. 30. С. 32, 29.

[29] Lorenz, parative Historiography: Problems and Perspectives // History and Theory. 1999. Vol. 38. No. 1. P. 25-32.

[30] См.: Маловичко исторического знания в провинциальном историописании и историческом краеведении // Ставропольский альманах Российского общества интеллектуальной истории. Ставрополь: ПГЛУ, 2005. Вып. 7. С. 5-31.

[31] Троицкий . соч. С. 28, 31.

[32] Kramer, Lloyd. Intellectual History and Philosophy // Modern Intellectual History. 2004. Vol. 1. No. 1. P. 94-95.

[33] От личностного до глобального: Еще раз о пространстве интеллектуальной истории // Диалог со временем: альманах интеллектуальной истории. М.: КомКнига, 2005. Вып. 14. С. 10.

[34] Муравьев и Иона в России: предрасположена ли российская историографическая традиция к антропологической истории // Историческая антропология: место в системе социальных наук, источники и методы интерпретации: тез. докл. и сообщений науч. конф. Москва, 4-6 февр. 1998 г. М.: РГГУ, 1998. С. 43.

[35] См.: Маловичко : научно ориентированное vs социально ориентированное… С. 21-28.

[36] Медушевская . соч. С. 15-16.

[37] О некотором несогласии с этим подходом см.: : Румянцева . на кн. : Медушевская и методология когнитивной истории / . - М. : РГГУ, 20с. // Вестник РГГУ. Сер. Исторические науки. Историография, источниковедение, методы исторических исследований. М., 2009. № 4. С. 294-299.

[38] См.: Между памятью и историей: Проблематика мест памяти Франция-память/ П. Нора, М. Озуф, Ж. де Пюимеж, М. Винок. СПб., 1999. С. 17-50.

[39] О понятии философии // Науки о природе и науки о культуре… С. 23; См. также: Он же О системе ценностей // Там же. С. 363-391.

[40] Лаппо-Данилевский истории. Спб., . Вып. 1-2. См. также: Лаппо-Данилевский истории : [в 2 т.]. М.. 2010.

[41] Подробнее см.: , Румянцева., -педагогическая школа источниковедения в актуальной социокультурной ситуации // История [Электронный ресурс] : электрон. науч.-образ. журн. / Рос. Акад. наук, Ин-т всеобщ. ист. - Электрон. дан. - [М. : Интеграция: Образование и Наука, 20: Историческая наука в современной России. - Режим доступа : http://www. mes. *****/magazine/content/pedagogicheskaya_shkola_istochnikovedeniya. html, ограниченный (дата обращения : 20.05.2010). - ISBN: 4-02-8. – 5.

[42] , «Я так хочу назвать кино». «Наивное письмо»: Опыт лингво-социологического чтения. М.: Гнозис, Русское феноменологическое общество, 1996. С. 8.