Международный Фестиваль «Звезды Нового Века» - 2014
Публицистика (от 17 до 20 лет)
Плахова Анна, 17 лет
Пос. Коноша, Коношский район, Архангельская область
Седой ребенок той войны…
Горели фашистские печи,
Хлестали фашистские плети,
Кричали и плакали дети,
Сквозь слезы зовя матерей…
.
Никогда бы не подумала, сколько горя и ужаса пришлось пережить в раннем детстве моему дедушке – Владимиру Васильевичу Синюкову. Родился он 22 августа 1938 года в поселке Становой Болховского района Орловской области. В начале Великой Отечественной войны, когда деду не исполнилось и трех лет, его отца – Василия Ивановича – сразу призвали на фронт (до сих пор с октября 1941 года он числится пропавшим без вести). Маленький Володя с мамой, Анастасией Михайловной, и старшими сестрами, Шурой и Зиной, были захвачены фашистами и отправлены в Барановичское гетто – нацистский концентрационный лагерь для евреев в Белоруссии. Хотя семья деда не была еврейской, но все жители деревни осенью 1941 года стали узниками концлагеря.
«Есть было нечего: нас кормили картофельными очистками, капустными отходами, иногда мы питались травой, потому что не могли найти что-то съедобное. Я с трех лет начал курить, собирая за немцами окурки, это подавляло голод», – рассказывал мне дедушка. – Когда я заболел чесоткой, фашистский доктор раздел меня донага и с головы до пят намазал чистым дегтем. Я ревел, кричал на весь лагерь. Мать боясь, что меня расстреляют, успокаивала, как могла. Меня оставили жить, а коросты, что самое интересное, сошли совсем быстро».
Узников били, кололи штыками, даже через 60 лет после войны на голове у деда остались шрамы от штыковых ран. Но даже там, в обстановке оккупации и почти ежедневного уничтожения евреев, среди жестоких и озлобленных фашистов находились те, которые старались проявить хоть какое-то сочувствие и человечность к узникам концлагеря. Однажды дедушку поманил охранник: «Киндер, киндер, ком, ком». Эти слова вызывали страх, ведь они могли означать расстрел, но не подойти тоже нельзя. Немец достал из-за пазухи плитку шоколада и фотографию, показал, у меня, мол, дома тоже такие «киндеры» есть. Вкус того шоколада дед помнил очень долго... Почти два с половиной страшных года провели дедушка с мамой и сестрами в том концлагере, очень боялись за старшую сестру Шуру, которую могли угнать в Германию, но все обошлось.
Трудно представить, как было страшно матери троих детей узнать, что их в числе очередной партии узников готовят к уничтожению и сожжению в крематории Барановичей... Тот вечер перед предстоящим расстрелом был самым страшным и, может быть, рано повзрослевший Володя не осознавал всего ужаса предстоящей участи, а первая седина на его голове, вероятно, появилась уже тогда... Ведь опасаясь наступления Красной Армии, фашисты зверствовали: каждый день дымились печи крематория. Но дедушке и его близким повезло – они оказались в числе оставшихся в живых, потому что именно в ту ночь узников концлагеря освободили советские войска.
Еще долго люди не могли забыть ужасов войны. Жили трудно, поднимали из руин города и села, восстанавливали школы. После войны мой дедушка окончил начальную школу, потом школу ФЗО, и судьба забросила его на Север, в Архангельскую область, где он обзавелся семьей. Но каждый год, приезжая на родину, он обходил родные места, рассказывая дочке, моей маме, про воронку от упавшего снаряда, про березу, которую он посадил весной 45-го года и под которую похоронил своего любимого щенка, и про траву, которая не дала умереть им от голода...
Он был весь седой, мой дед, он плакал, глядя фильмы о войне, он кричал во сне, боясь разрывов снарядов, и часто повторял: «Не дай Бог пережить вам то, что пережили мы...».
Дедушки уже шесть лет, как нет с нами, но его детские воспоминания о перенесенных страданиях, сохранившиеся в моих дневниковых записях, я сберегу для своих детей.
