Георгий Гачев путешествие в мир героев Чингиза Айтматова

Георгий Гачев путешествие в мир героев Чингиза Айтматова

Первая любовь, первый самостоятельный поступок в жизни, первое дело — вот что исследует в человеке писатель Чингиз Айтматов повестями «Джамиля», «Верблюжий глаз», «Первый учитель».

Что же дальше, когда человеку приходится делать второй, третий самостоятельный шаг в жизни, как ориентироваться в сложной и разнообразной действительности? — рассматривается в повести «Тополек мой в красной косынке».

Что же раньше, какой мир окружает человека, какие силы предшествуют ему и определяют его мечты и действия? — над этим размышляем мы, читая повесть «Материнское поле».

Человеку, задумывающемуся над смыслом жизни, юноше, обдумывающему житье, повести Айтматова дают богатый материал, где и проблемы жизни поставлены крепко, без обмана, да и решение дается искренне и бескомпромиссно.

Герой Айтматова — наш современник. Однако у него есть свои особенности, связанные с той средой и окружением, где он вырос. Начинает он свой жизненный, страстный мыслительный путь среди нетронутой природы гор и степей, где тысячи лет кочевали его предки; вырастает среди старинного, тоже тысячелетиями просмоленного патриархального уклада родного аила и вдруг сталкивается в нашем веке со сложной действительностью.

От старинного уклада аила до социалистического общества — дистанция огромного размера. И по ней должен за одну свою жизнь пройти герой Айтматова, осознать свое место в современности, а найдя свой путь, осмелиться по нему пойти.

Хотя события, описанные в повести «Джамиля», происходят на третьем году Великой Отечественной войны, но жизнь в аиле во многом течет стародавним порядком: «Так повелось у нас еще со времен кочевья, когда деды наши вместе разбивали стойбища, вместе гуртовали скот. Эту традицию сохранили и мы» («Джамиля»).

И этот уклад не тесен, пока в человеке не пробуждается тяга в более широкий мир. Но теснит он, когда в душе образуется мечта, идеал, который в силах не только противостоять традиционной норме жизни, но и вырвать из нее человека.

И человек отправляется на поиск своей дороги в жизни: Джамиля уходит со своим возлюбленным; первый учитель Дюйшен основывает школу, и благодаря ей находит свою дорогу девочка Алтынай, будущий доктор философии; шофер Ильяс уводит из аила Асель.

Внимание писателя упорно приковано к этому перелому в жизни героев. Он исследует его в разных вариантах.

И вот наш герой на свободе.

Но что значит «на свободе»? Ведь он опять попадает куда-то: в новых местах, на новой работе тоже свой порядок. Ты волен выбрать ту или иную работу, место в жизни, но раз взявшись за гуж...

Если представить себе возможную последующую жизнь Данияра и Джамили после их бегства из аила, то мы можем получить ситуацию Ильяса и Асели — героев повести «Тополек мой в красной косынке». В рассказе о том, как шофер умыкнул невесту накануне свадьбы, как бы вкратце повторяется история любви и бегства Данияра и Джамили. Но дается она почти скороговоркой: в повести это не главный сюжет, не история, а предыстория. Автора и нас уже интересует: а что же дальше может случиться с людьми, которые только что вырвали себе право самим быть кузнецами своего счастья, чтобы не вмешивалась родня и не решали бы за них, как жить, кого любить.

Желая ускорить и увеличить перевозку груза, Ильяс выезжает на опасную горную трассу с прицепом — дело неслыханное здесь. И этим поступком он как бы бросает вызов установившемуся на автобазе порядку: ни во что ставит опыт других шоферов — значит, они «слабаки», трусы и ничего не понимают.

Человек хочет доказать себя. Что это значит? Дело в том, что человек чувствует в себе одно, а окружающие в нем видят другое (а на самом деле он третье). «Быть» в нем расходится с «казаться»: людям он кажется слабым, а он себя ощущает умным и сильным.

Богатство внутреннего мира человека может разойтись с его внешними проявлениями в действительности. Мир возможного разрастается в человеке, и он вдруг замечает, что и себя-то самого толком не знает, на что способен. Возникает потребность испытать себя на том, на этом: на силу, на волю.

Итак, если стремление «доказать себя» становится пружиной поведения — значит, потеряна устойчивость, язвит неуверенность, и человек начинает жить напоказ — чтобы и другим и себе доказать, чего он стоит (и обычно: более своей реальной цены). Но в этом есть и прекрасная сторона: дерзание, напряжение сил для большой цели. Человек творит чудеса, подвиг, то есть действительно делает свыше своих, свыше человеческих сил.

Однако эта привычка жить так, чтобы непрерывно доказывать себя, мстительна. Человек может утратить ориентировку, как утратил ее шофер Ильяс в машине: «Я сидел за рулем и не ощущал ни машины, ни дороги. Во мне кипели боль, обида, горечь и раздражение... Нет, я вам докажу!..» И непомерно разбухший внутренний мир души вот-вот приведет к аварии.

В ситуации Данияра и Джамили мы видели, как развитие в человеке внутренней жизни зарядило его энергией, необходимой, чтобы порвать кольцо среды, найти себя. Но, выйдя на самостоятельный путь, гляди в оба, уважай окружение и его законы. Иначе, создав свою жизнь и счастье, сам же своими руками можешь его погубить, как это и случилось с Ильясом.

В новой жизни на каждом шагу человек должен принимать самостоятельные решения, на свой страх и риск — то, что как раз было исключено в родовом быту, где люди поступают, как положено по обычаю, и где задача личного решения не встает.

И болезненнее всего выбор совершается в любви. Перед выбором встала и Джамиля: Садык или Данияр, родом данный муж или сердцем обретенный возлюбленный? Для нее выбор был труднее и в то же время легче. Труднее, так как приходилось переступать колоссальные внешние преграды: родовой обычай тысячелетней крепости, стыд. Но внутренне было проще: сердце говорило одно. А вот в положении, в котором забился в истерике Ильяс, само сердце раскалывается надвое и говорит то одно, то другое: влечет то к Асель, то к Кадиче.

Отчего возникают в новой жизни эти осложнения любви? В патриархальном быту нет разделения на дом и работу: семьей живут, семьей и работают. В новой среде, где оказались Ильяс и Асель, человек, как правило, живет в одном месте, с одним кругом людей, а работает в другом. Работа теперь соединяет общими интересами мужчину и женщину, не соединенных общей семьей. А вот Асель, так много значившая как возлюбленная для человека с пробудившимся внутренним миром, как жена значит неизмеримо меньше, чем жена в аиле, которая была и супругой, и матерью, и главой общего хозяйства. Теперь же функция жены в аиле как бы распределяется между женой и женщиной — товарищем по работе. Асель сидит дома, растит их сына и хранит его совесть. И когда Ильяс запорол прицеп, она побуждает его пойти повиниться. «Трус ты!» — вдруг тихо, но твердо сказала Асель. Что-о? — не помня себя я бросился к ней с кулаками, замахнулся, но не посмел ударить. Меня остановили ее ошеломленные, широко раскрытые глаза. Я увидел в ее зрачках свое страшное, искаженное лицо. Грубо отпихнул ее в сторону, шагнул к порогу и вышел, с треском хлопнув дверью».

Ситуация, к сожалению, весьма частая в жизни, так что стоит ее исследовать повнимательнее. Это на работе, среди чужих людей я могу доказывать себя. Дома же мне знают истинную цену. Точнее: это я себя знаю, и расширенными зрачками Асели Ильяс сам глядит на себя, глядит его совесть. Неуютно под ее казнящим взглядом. В душе разливается желчь, и человек бежит вон из дома, куда глаза глядят. Но и среди чужих людей он не находит пристанища... Зуд беспокойства гонит туда-сюда. Человек заметался и, расходясь, не может найти себе место: то Асель мучает, то Кадичу, но это он самого себя казнит, и жизнь идет вразнос.

Могла ли удержать его любовь Кадичи? Кадича тем ближе и роднее Ильясу, что она не осудит, поймет и простит запутавшегося. В этом смысле она мягче Асели, в которой крепко сидит требование абсолютной нравственной чистоты человека, — а этого Ильяс не выдерживает, и, как от взора Медузы Горгоны, бежит этот, уже не прозрачной души человек. Как и Асель, Кадича по-своему человек сильный. Жизнь, видно, слишком много ее била, принесла немало разочарований. Но она не ожесточилась, а просто стала относиться к жизни и людям легче, даже с юмором, не принимая слишком всерьез ни их привязанностей, ни страданий, ни слов. На миг Ильяс почувствовал себя у нее легко, но где-то подспудно знает, что он не первый у нее и не последний. И теперь Ильяс не прощает Кадиче ее доброты, как Асели не простил ее строгости. Рядом с Кадичей он душой уносится к той чистоте и свежести любви, которую он переживал с Асель. И накипает ярость на себя: здесь его принимают вроде таким, каков он есть, но берет верх его слабость; там от него требуют усилия души и тем хотят, чтобы восторжествовала в нем его лучшая часть.

Ильяс по профессии шофер — современный кочевник, тот, кто в машине носится по пространствам. Это точно соответствует его складу: в Ильясе как раз совершается перелом от патриархальной жизни к современности. В бедах, что с ним и Асель происходят, он лишь отчасти виноват. Эти осложнения связаны и с теми трудностями, которые порождает в жизни всякая переломная полоса истории. Вот почему Ильяс, разбивший свою и чужие жизни, тем не менее вызывает нашу симпатию и сострадание.

А что же Асель? Счастлива ли она с Байтемиром? Нет. Покойна. Если казнь Ильяса — в пустом горении, в том, что он мечется и бездарно расплескивает свою жизнь, то каторга Асели — в сдавленности: поймали птичку голосисту и засадили в клетку — она дышит, но голос пропал. Она потухла. В Асели Джамиля — озорная, огневая девушка-джигит — превратилась в сплошное самоотречение. Асель сознательно давит порыв чувств — ведь иначе причинит боль хорошему человеку.

Встреча пожилого, примирившегося со своей бедой Байтемира и отчаявшейся Асели совершается под моросящим небом. Не ливень страсти, а бессильный плач, слезы уже привычного страдания.

Действительность, что предстает в повести «Верблюжий глаз», — светлая, мажорная. Это словно идиллия и интермедия перед опять драматическими полотнами повестей «Первый учитель» и «Материнское поле». Здесь отдохновение души: мы омываем ее, залечиваем раны в чистом и мудром роднике, который смотрит на небо, на солнце, на мир и тебе в душу верблюжьим глазом. Это словно расширенный зрачок Асели, ее чистой совести, которым она раз взглянула в душу грешного Ильяса, но теперь ее взгляд снова умиротворенный, любящий, как взгляд солнца, омытого ливнями и проветренного горным озоном. В степи расположились палатки пахарей, напоминающие юрты и кибитки кочевья. Степь не покоряется, а как бы дружественно предлагает себя человеку.

В центре событии — герой-подросток, знакомый нам уже по «Джамиле». Но он уже вырос, хотя еще и не возмужал. Мы как раз и явимся очевидцами его мужания.

Сюжет повести «Верблюжий глаз» — это испытание на выдержку. Скромный, деликатный юноша, одним из первых откликнувшийся на призыв ехать в целинные земли, попадает под начало к трактористу Абакиру, человеку грубому и озлобленному, который с каким-то сладострастием язвит мечты юноши, преподносит ему прозаичность и жестокость будничной жизни.

Люди на целине. Какая это частая в нашей жизни ситуация! В тайге, в тундре, в пустыне современный человек оказывается Робинзоном, высаживающимся на необитаемый остров, или землянином, спускающимся на неведомую звезду.

Но полно, такая ли уж это целина и необитаемая земля?

Наш герой впервые въезжает в степь: «Вот он, древний, легендарный Анархай!.. Мы гнались за горизонтом, а он все уходил от нас по мягким, размытым гребням далеких увалов, открывая за буграми все новые и новые анархайские дали». Пустая земля. Ни души. Как так ни души? Ты не слышишь разве, что она обитаема? «Земля еще дышала талым снегом. Но в волглом воздухе уже различим был молодой, горький запах дымчатой анархайской полыни, ростки которой пробивались у корневищ обломанного прошлогоднего сухостоя. Встречный ветер нес с собой звенящее звучание степного простора и весенней чистоты». Оборотись и вступи в измерение времени — и ты услышишь, как затаилось прошлое, как пролегли пути истории, человечества. «И чудилось мне, что слышу я голоса минувших времен. Содрогалась, гудела земля от топота тысяч копыт... Перед моими глазами проходили страшные побоища... Но утихали бои, и тогда рассыпались по весеннему Анархаю белые юрты, над стойбищами курился кизячный дымок, паслись вокруг отары овец и табуны лошадей, под звон колокольцев шли караваны верблюдов, неведомо откуда и неведомо куда...»

Вот ведь какая яркая жизнь бывала здесь, а мы говорим — «целина»... Мы едем ее «осваивать», а еще неизвестно, может, это Анархай проверяет нас, новое племя и поколение людей, как бы говоря: «А ну-ка, покажите, на что вы способны?».

Словно чуя эту власть мира природы и истории, юноша и себя и современность начинает видеть со стороны, как бы глазами Анархая: «Закидывая на вагоны густые клубы дыма, паровоз уходил, словно конь на скаку с развевающейся гривой и вытянутым хвостом».

А с чем шел сюда наш романтик? «Когда нас отправляли, на собрании говорили, что мы, а значит, и я в том числе, «славные покорители целины, бесстрашные пионеры обновленных краев». Люди — заранее герои, а природа — пассивный материал для покорения. И вдруг действующие лица поменялись ролями. И во всем величии и цветущей жизненной мощи встает степь и даль Анархая, а на нем муравьиным пятнышком расположились люди: «Нас всего-то здесь по пальцам перечесть: два тракториста, два прицепщика, повариха, я — водовоз — и агроном Сорокин. Вот и вся армия покорителей целины. Вряд ли кто знает о нас, да и мы не ведаем, что творится на свете».

В художественной литературе вообще часты сюжеты, в которых людей разных характеров, сословий, наций, профессий, возрастов выбрасывает, например, бурей на необитаемый остров: как-то они там проявят себя? (Вспомним ковчег в «Мистерии-буфф» Маяковского или сказку Щедрина «О том, как мужик двух генералов прокормил».) И Чингиз Айтматов словно собрал в одну горсть героев своих прежних повестей и бросил вместе: а ну-ка, сживитесь. До сих пор вы все порознь бежали из замкнутых родных гнезд в большой мир. Посмотрим же: какое общежитие может из вас, беглецов, получиться, если труд сведет вас вместе? И в самом деле: Кемель — «академик» — это подросток из «Джамили». Абакир — одна из возможностей Ильяса, если бы он совсем опустошился, стал циничным и начал мстить людям за свою неудавшуюся жизнь. Его спутница, мягкая душевная Калипа, — это Кадича, тип чеховской Душеньки — отзывчивой женщины, но без опоры. Пожилой киргиз Садабек с хрупкой Альдей — это Байтемир и Асель (а может, Данияр и Джамиля).

Поставленные лицом к лицу с природой, люди здесь поставлены и лицом к лицу друг с другом. Вот почему единоборство, что затевается между юношей и Абакиром, одновременно протекает и как состязание с Анархаем: полем, землей, ветрами, дождем. Какие же силы на стороне батыров, вступивших в поединок? Один — огромен, силен, опытный боец; другой — хрупкий юноша, у которого еще молоко на губах не обсохло.

В итоге этого испытания юноша становится мужем, романтик — деятелем. Так что «дай бог» каждому такого личного врага, в схватке с которым (а не злом вообще) только и обнаруживается твоя личность.

Чем же все-таки взял юноша? Ведь мы видим, как вначале унижают его — и справедливо, за дело — за чириканье заученных фраз. И если б в нем было только это, он был бы цветок поддельный, что дождя боится. Но он не убоялся, а пошел дождю навстречу.

Для Абакира главная забота — непрерывно доказывать себя, расталкивая и унижая других: ему все время надо подтверждать себе этим, что он есть. Известный философский тезис «Я мыслю — следовательно, существую», если его перефразировать по Абакиру, звучал бы так: «Оскорбляю другого — следовательно, я существую». Абакир все время воздвигает ограду вокруг своего «я».

Юноше же нужно еще доказать себя. В этом смысле Абакир полезен: своими унижениями он цепляет юношу за живое и возбуждает в нем внутреннюю активность и волю к сопротивлению. Абакир провоцирует его, вынуждает встать на путь доказывания себя. Характерно: формула Абакира — доказать, что он не такой, как другие. У юноши: доказать, что он не хуже других. Вот почему, вырастая в мужа, юноша начинает понимать и других людей вокруг себя. Когда его, затравленного Абакиром и бегущего домой, нагоняет агроном Сорокин и указывает путь на разъезд, он задумывается: «Почему он не обругал меня, почему не стал уговаривать? Почему он так устало сидит на своей понурой лошади? Семья — жена и дети — где-то далеко, а он здесь один годами кружит по степи. Что он за человек, что держит его в пустынном Анархае? Сам не понимаю почему, но я медленно побрел за ним».

Вот он, секрет становления личности: задумайся о другом человеке — и ты узнаешь, кто ты. В этом смысле знаменитый древний принцип «Познай самого себя» осуществить можно через дополнительное правило: «Полюби и познай другого». Человеческое «я» в таком случае не ограда от окружающего, но призма — прозрачная глубина, излучатель света, ну, словом, как родник Верблюжий глаз.

Если талисман Абакира — каменная баба (сфинкс, взирающий презрительным глазом вечности на копошение людей), то талисман юноши — родник, лучистый глаз неба на земле. И потому, когда юноша выходит на ристалище, ему словно помогают все благие силы земли, неба да и сердца людей. Переливающаяся в нем через край полнота жизни настолько велика, что она даже в дело, в работу не может целиком уйти и расплескивается в песне, стихе, обращенном к горам, степям и людям. И наш юноша, ликуя, заговорил стихами, как в «Джамиле» запел его старший брат Данияр — тоже «человек глубоко влюбленный. И влюблен он был, почувствовал я, не просто в другого человека; это была какая-то другая, огромная любовь — к жизни, к земле».

Романтик всегда художественная натура. Недаром в мире Чингиза Айтматова герои поют, рисуют, стихи пишут — пусть и неуклюжие еще, но важен творческий порыв и напор. В искусстве проявляется изобилие человека, драгоценность его состава.

У каждого народа есть свои природные святилища — река, дерево, пещера, гора. В мифах об их происхождении открывается их связь с событиями человеческой жизни.

Когда вглядишься в мир Чингиза Айтматова, обнаруживаешь, что в его повестях действуют природные, а не только человеческие персонажи: гроза и степь в «Джамиле», Иссык-Куль и Долонский перевал в «Топольке...», Анархай, каменная баба и родник в «Верблюжьем глазе», два тополя в «Первом учителе», поле в «Материнском поле».

Писатель, как древний рапсод, рассказывает словно предание о том, как установилась священная связь между человеком, народом и существом из царства природы.

Два плода остались в итоге жизни и дела первого учителя Дюйшена: тополя и первая женщина-академик. Но отчего же стыдится тополей доктор философии Алтынай Сулайманова? Вот тайна, которую призвана объяснить повесть, написанная как исповедь — перед шелестом тополей, овеваемых ветрами.

В деятельности нового человека Дюйшена, преобразующего аил, в миниатюре разворачивается словно весь путь человечества, преобразующего жизнь. Он пришел в горный аил снизу, посланцем из русской дали. В пору революции.

И вот на сходке спорщик Сатымкул (играющий для Дюйшена, как и тетка для Алтынай, такую же роль творческого зла, что и Абакир в «Верблюжьем глазе») его спрашивает: «Скажи, зачем она нам, школа?» — «Как зачем?» — растерялся Дюйшен, - «Вот ты на весь аил кричишь: «Школу буду открывать!». А поглядеть на тебя — ни шубы на тебе, ни коня под тобой, ни землицы, вспаханной в поле, хоть бы с ладонь, ни единой скотинки во дворе! Так как же ты думаешь жить, дорогой человек? Разве что чужие табуны угонять...»

Да, Дюйшен начинает с ничего: в руках у него бумага с печатью — новый закон, в сердце образ вождя и пламенная, согревающая его под черной шинелью вера. Он строит новый град — общественных (а не естественно-природных) отношений. И пусть он при первом столкновении с естественным миропорядком потерпел видимое поражение: все уехали, «а Дюйшен так и остался стоять, держа в руке свою бумагу. Он, бедняга, не знал, куда ему теперь податься». Из этого поражения сразу возник как бы первый краеугольный камень нового духовного мироздания: «Мне стало жаль Дюйшена. Я смотрела на него, не отрывая глаз». Между двумя людьми возникает невидимая связь — симпатия, любовь, основанная на взаимопонимании, братстве и солидарности в несчастье.

Дюйшен излучает только духовные силы, но от них возгорается все естество девочки Алтынай.

Познавая в школе Дюйшена окружающий мир, Алтынай одновременно познает самое себя.

Но чему может научить полуграмотный Дюйшен, который даже не все буквы алфавита знает? Но две кардинальнейшие идеи вдохнул он в учеников: даль и будущее (бесконечность в пространстве и бесконечность во времени).

Особенно сильно они их ощущают в момент смерти Ленина, глядя на его портрет: «Мы, маленькая частица частицы народа», а взгляд вождя словно говорит им: «Если бы вы знали, дети, какое прекрасное будущее ожидает вас!»

А для таких, как Алтынай, сироты, потерявшей корни в естественном миропорядке аила, эти идеи словно вода жаждущему, ибо дают новую опору: связь с людьми уже не ближними (по крови), но дальними, братьями по идеалу, по классу, по человечности.

По этим новым заветам и станет потом жить Алтынай. Свою личность переливает она не столько в семью и детей, сколько в духовные дела.

Дюйшен именно «начальник» (от слова «начал»), первоучитель, он закладывает в людей новый образ мира и устанавливает в нем определенные соотношения. В центре мироздания и в сердце человека — Ленин; впереди — светлое будущее (ось времени), кругом — необъятные дали и возможности. Потом это духовное пространство в человеке будет наполняться всяким возможным опытом, сведениями. Но никакое уже частное знание по важности своей не сможет соперничать с тем делом, которое совершил Дюйшен.

Там, где страдание, там, где боль, и нужны стойкость и терпение, — там мир Дюйшена оказывается на высоте, обнаруживая в человеке красоту подвига и самоотречения.

Много лет спустя многого достигшая в жизни Алтынай, стоя перед тополями, задумывается: «Все, о чем мечтал, все, что предсказывал человек, посадивший и вырастивший вас, сбылось. Что же вы так грустно шумите, о чем печалитесь?» Она не находит ответа и, смахивая это душевное сосредоточение, как ненужную слезу, смотрит на часы, и, как заведенная пружиной времени, торопится на поезд: «Часто приходится ездить. Побывала во многих странах... А вот в аиле больше не была».

Маленький аил, приютившийся на плато у перепутья гор и степей, — то место, где Алтынай вынуждена прямо заглянуть в глаза совести и остро почувствовать, что, может, и не по ее вине, но тополя ею преданы. И чувствует она перед ними свою вину.

Наше путешествие в мир Ч. Айтматова подходит к концу. Повесть «Материнское поле» — это исповедь старой матери полю, на котором прошла вся ее жизнь — радостная и плодоносная, — и вдруг все ее плоды, всех ее детей подхватил и унес вихрь войны. Не вернулись три ее сына, погиб и муж, умерла и ее невестка, родив мальчика от чужого человека.

Суровая это повесть — о мужестве и твердости в бедствиях. Мать Толгонай — это словно сама Киргизия, которая теперь живет не в узком своем мире, но в широком союзе республик. Те связи с просторным миром человечества, столь хрупкие еще, когда их устанавливал первый учитель Дюйшен, стали теперь сильнее кровнородственных. И писатель заостряет до предела: старая мать, которая всегда была оплотом киргизских родовых устоев, жертвует для спасения Отечества своими кровными детьми, а всю силу любви переносит на ребенка, совершенно чужого ей по крови.

Толгонай не только образ матери, Толгонай — образ-символ. Все повествование ведется как разговор матери рода с полем. Толгонай даже не верит тому, что столько вынесла, и спрашивает подтверждения, свидетельства у поля, которое все видело. Оно тоже приносит плоды и жертвует ими: «Ты отдало людям свои плоды и теперь лежишь, как женщина после родов», — старая мать Толгонай и в поле видит мать. Но поле жертвует себе же: смертью, гниением листа и стебля оно само к весне станет богаче плодородием. Оно само своя мать и свое дитя. К тому же — что немаловажно — оно бессмертно. А мать человека отдает неповторимое и невосполнимое. И она умрет. Вот почему чуден и потрясающ подвиг человека, и само поле дивуется ему, отказываясь говорить за мать, — пусть она сама поведает миру: «— Нет, Толгонай, ты скажи. Ты — Человек. Ты выше всех, ты мудрее всех! Ты — Человек!..»