К вопросу о коллективной памяти

К ВОПРОСУ О КОЛЛЕКТИВНОЙ ПАМЯТИ

г. Тамбов, Россия

*****@***ru

Тематика «индивидуальное-социальное» в последнее время получила довольно широкую научную разработку, в основном такие исследования локализованы в поле исторической антропологии и культурологии, социологии культуры и духовной жизни, философии культуры, причем в заметном количестве публикаций базовым понятием выступает ментальность, которая понимается чаще как бессознательное бытие коллективной социальной, культурной и исторической памяти.

Проблемы ментальности прямо или косвенно нашли отражение в работах Л. Леви-Брюля, представителей школы «Анналов» (Л. Февр, М. Блок), отечественного культуролога А. Гуревича, сегодня учеными также активно привлекается в теоретическом анализе и концепция К. Юнга об архетипах [1].

Как отмечают исследователи и , согласно К. Юнгу, «символические идеи не связаны с интеллектуальной логикой и «здравым рассудком», а имеют «бессознательную», ментальную природу» [2, с.20], при этом, «одна из главных функций архетипов – поддерживать на глубинно-психологическом уровне связь между поколениями. Архетипические образы проявляются в любом месте и в любом веке, меняется лишь форма их отображения. Это врождённые диспозиции к образованию комплексов (структурных элементов личного бессознательного), которые являются регулирующим фактором, упорядочивающим представления» [3, с.23].

Такое описание весьма похоже на заданную извне «программу» к формированию любого образа в индивидуальной психике (что на языке нейрофизиологии описано как энграмма, то есть сама последовательность нейронных связей).

Заметим, что существование коллективного бессознательного отстаивалось также социальными психологами Г. Лебоном, Г. Тардом, социологом Э. Дюркгеймом.

Тем не менее, данный феномен пока не оформлен в универсальную научную концепцию, объединяющую данные гуманитарных и естественных наук, поскольку эмпирически не доказан[1].

Скорее, это является делом будущего, однако на современном этапе естественных наук, существование ментальности как зашифрованной в коллективной психике своеобразной коллективной «картины мира» и родовой памяти предков остается пока гипотезой.

Исходя из возможности ментальной (т. е. генетической) передачи символических идей, формулируется тезис не только о существовании в индивидуальной психике гипотетических архетипов, но также и априорных форм (И. Кант), передающихся по наследству всем представителям рода.

Разумеется, к материалистическим трактовкам такая гипотеза не имеет никакого отношения, тем не менее, проследим сам ход мысли в русле этой методологической позиции на примере представлений об образе Родины.

В рамках указанной гипотезы бытие образа Родины представляется довольно противоречивым феноменом, поскольку, с одной стороны, индивидуальное мировидение выступает, так или иначе, одним из вариантов коллективного мировидения (т. н. ментальности).

С другой стороны, само наличие в индивидуальной памяти «информации извне» (пусть даже оставленной предками), которая упорядочивает представления, сводит возможность к структурированию этого образа исключительно к антитезе, выстраиванию его лишь на основе бинарных оппозиций, которые даны уже в самом объединении коллективного и индивидуального, то есть, в изначальном присутствии «Мы» в «Я».

Такие оппозиции могут быть описаны как фатальная нетождественность, выражающаяся в существовании в психике личности, как минимум, следующих некомплиментарных бинарных диад: форма-содержание; родовое - индивидуальное; символ-знак; бессознательное - разумное; коллективное - единичное; осадок исторического прошлого - реальность настоящего и возможность будущего; стереотип - понимание; поведенческий шаблон - личный выбор; природа - культура; жизнь - смерть.

Весьма важным замечанием в рамках нашей темы представляется толкование исследователями идеи К. Юнга о том, что архетипы выступают заданными образцами поведения, «на основе которых благодаря имманентным формообразующим законам появляются наполненные содержанием различные образы, соответствующие феноменологической структуре человеческой психики, включая её сознательные и бессознательные пласты. Содержательную характеристику первообраз получает лишь тогда, когда он проникает в сознание, наполняясь материалом сознательного опыта» [3, c.23].

В этом смысле законы социального поведения, заложенные в архетипе и направленные на выживание, детерминируют существование образа Родины в соответствии с опытом выживания. Однако автор хотел бы заметить, что в рамках такой гипотезы, к сожалению, почти никогда не рассматривалась сама возможность внутреннего психологического конфликта между коллективным и индивидуальным бессознательным, поскольку архетипы «дают человеку энергию коллективного, но девальвируют индивидуальность» [3, с.24].

В целом, такая концепция является довольно притягательной и весьма интересной, как и сама мысль о возможности генетической передачи «помощи предков», поскольку еще Платон отстаивал тезис о врожденных идеях (понимание образа как очертаний некоторой формы дано им в Диалоге «Менон» [4]), однако, при всей многогранности данной концепции, она все еще не считается научно обоснованной в рамках материалистической картины мира.

По определению основоположника культурно-исторического метода в психологии В. Вундта, существуют три большие области, содержание которых превышает объем индивидуального сознания, - это язык, мифы и обычаи; при этом, отдавая истории первое место в исследовании данных областей культуры, исследователь подчеркивает, что «от истории в собственном смысле слова эти три области отличаются общезначимым характером определенных духовных процессов развития, проявляющихся в них» [5, с.31].

В Российской истории определиться с образом Родины, во всяком случае, до октября 1917 г., довольно сложно. Историки и социологи до сих пор не придут к единому решению по вопросу о происхождении, становлении и генезисе как русского этноса, так и русского государства.

Противоборствующие норманнская и антинорманнская концепции в истории Руси, доказательства ряда исследователей обособления руссов от славян, теории лингвистов о корнях происхождении русского языка периодически сменяли друг друга на протяжении многих веков, и, пожалуй, именно их господство так или иначе исторически определяло основу истоков образа Древней Руси, который можно считать официальным. Споры об этом продолжаются и поныне, поскольку достоверных письменных источников не сохранилось, летописи же содержат слишком много противоречивых сведений, которые разными специалистами интерпретируются с одинаковой степенью убедительности[2].

Довольно сложно определить образ Родины на макроуровне в российском государстве вне идеологии, лишь на основе культурологических трактовок. Подчеркнём, однако, что всегда существовал образ России, который прямо отрицал образ Родины, транслируемый властью, и нёс в себе совершенно иной сакральный смысл.

Весьма важным фактором, имеющим отношение к формированию образа Родины, выступает природа русской духовности, которая всегда была на Руси выше иных ценностей. Это видение основано на источниках русской духовной культуры, главными из которых выступают русская иконопись, образцы декоративно-прикладного искусства, литературные памятники (летописи, сказы, былины), в которых передан образ Родины через символику духовных приоритетов русского народа вне зависимости от типа государственной власти.

Как пишет Е. Трубецкой, замечательный исследователь древнерусской живописи, отличие человека от мира животных заключается в том, что «в человеке есть зачатки другого мира, другого плана бытия» [7], и этот другой мир дан в духовной жизни человека.

Такой мир может быть отображён, передан визуально с помощью духовидцев, иконописцев, которые умеют не просто писать икону, но творить образ. В этом смысле русская икона выступает драгоценным источником, передающим духовную жизнь человека того времени, поскольку «в ней мы находим полное изображение всей внутренней истории русского религиозного и вместе с тем национального самосознания и мысли. А история мысли религиозной в те времена совпадает с историей мысли вообще» [7].

Само понятие духовного образа исконно русское. В художественном творчестве существуют слова, призванные выражать особенности художественного освоения действительности: русский «образ», греческая «икона», западный «имидж». Однако эти понятия несут совершенно разную нагрузку, и «…наш «образ» по своему глубинному, отточенному в течение веков значению, можно сказать, противоположен западному «имиджу» [8,с.56].

Иконопись в России проходит путь становления, когда изображение становится образом (от Андрея Рублева). Удивительно, что образ Родины прямо находит свое воплощение в русской иконе. Он передан через работу безымянного иконописца, когда в ликах русских святых и в их глазах читается «не личная или индивидуальная скорбь, а печаль обо всей земле русской, обездоленной, униженной и истерзанной татарами» [7].

Икона повествует и о становлении национального самосознания: есть ранняя русская икона, когда явно понимаешь «эту робость народа, который еще боится поверить в себя, не доверяет самостоятельным силам своего творчества. Глядя на эти иконы, вам кажется подчас, что иконописец еще не смеет быть русским. Лики в них продолговатые, греческие, борода короткая, иногда немного заостренная, не русская. Даже иконы русских святых - князей Бориса и Глеба - в Петроградском музее Александра III воспроизводят не русский, а греческий тип» [7]; и вслед за этим этапом – полный переворот в иконописи, данный как «...выражение нового духовного настроения народа, которому подвиг святого Сергия и Дмитрия Донского вернул веру в Родину» [7].

Образ Родины читается в русских иконах ХV - ХVI вв. уже без утайки: «В этих иконах решительно все обрусело - и лики, и архитектура церквей, и даже мелкие, чисто бытовые подробности. Оно и неудивительно. Русский иконописец пережил тот великий национальный подъем, который в те дни переживало все вообще русское общество» [7].

При этом важно отметить, что иконопись подчиняется не столько законам живописи, сколько выполняет задачу передачи «иконичного образа, не ограниченного рамками материального, земного бытия» [9, с.165], что означает совершенно определенное указание на то, что все предметы и явления на иконе не отображаются в привычных человеку пропорциях, не передают натуральность красок, не стремятся воссоздать естественный цвет, то есть несут иной, символический смысл, поскольку «икона исповедует иной по своему характеру образ» [9, с.165]. Так на русских иконах отображена и природа родного края: она неприметная, скромная, тихая и печальная, - тем самым иконописец подчеркивал святость русской земли, её избранность, оторванность, непохожесть на иные земли и страны. В морских водах, суровых северных скалах, в изображениях пустыни Соловецкой обители находит воплощение любовь иконописца к русской земле и её выражение как «внешнее явление иного, духовного облика родины» [7].

Истинное мастерство иконописца проявляется именно в умении передать посредством иконы, в зримо воплощенном образе, духовное свидетельство о Первообразе.

Идея священности Родины как места рождения четко обозначена и в русской вышивке, символика которой насыщена многочисленными элементами архаики, прямо указывающими на плодородие, рождение, новую жизнь. В изображениях рожениц, идущих из глубин древних охотничьих мифов, встречаются многократные символьные указания вышивальщиц на идею сакральной связи рождения с небом. Рыбаков указывает на присутствие в русской вышивке квадратного знака плодородия [10], что еще раз подчеркивает авторскую мысль о том, что земля как элемент жизни сакралиризировалась еще с эпохи создания первых архаичных орнаментов.

Интересно, что уже в ранней русской вышивке встречается указание на языческий обряд отпускания на волю двух птиц (семейной пары), чаще лебедей. Сам обряд свидетельствует о формировании в общественном сознании идеи о свободе (воле), ее закреплении в менталитете русского народа: «…тип вышивок (женщина без всадников, но с птицами) наиболее достоверно связывается с осенним обрядом выпуска на волю двух птиц. Вышивальщицы почти всегда изображали одно крыло птицы приподнятым, что говорило о готовности взлететь, иллюстрируя обряд отпуска птиц» [10].

Традиция такого обряда есть передача определенной закрепленной черты психологии этноса, что является прямым указанием на ее наличие практически у каждого представителя этнической общности и, соответственно, на схожесть типичных представлений о Родине у большинства членов одной этнической группы.

Так или иначе, любой узор народной вышивки представляет собой идеограмму, то есть - зашифрованную молитву о Родине.

В орнаментах русских вышивок повсеместно встречаются символы жизни родного места: олени, жеребята, кони, птицы, цветы, травы, деревья, «в орнаментике очень видное место занимает колос. Колосья растут у ног коней, свешиваются сверху к главным фигурам, произрастают из бедер или головы центральной женской фигуры. Очень часто между ступнями средней женской фигуры показан тот или иной вариант знака плодородия» [10] (заметим, что символические изображения колосьев заимствованы и использованы в ХХ в. при создании эмблемы герба РСФСР в 1920 г. и герба СССР в 1922 г).

Все такие идеограммы, по свидетельству этнографов и культурологов (А. Амброз, И. Богуславская, В. Городцов, Л. Динцес, Г. Маслова, В. Фалеева), несли заклинательную функцию. Повествуя об образе родной земли, недостаточным было лишь методичное перечисление всего, что окружало человека, необходимо предание таким символам динамики (в многократном повторе) и повелительного наклонения как утверждения вечной жизни пространства родного места, нерушимости уклада и традиций. Ценность вышивок состоит в сохранении и передаче народной памяти. Как отмечает Б. Рыбаков, «полотняный фольклор» сохранил в механической передаче то, что уже выветрилось из памяти людей» [10].

Народная игрушка также сохраняет память о традициях, становится ребенку первым другом и учителем. В русском народном творчестве известны куклы («пеленашка», «московка», «гремотуха», «столбушка» и др.), а также игрушки определенной местности, сохраняющие и бережно передающие уклад, ремесло и образ мира (систему представлений) определенной местности России (дымковская игрушка, каргопольская игрушка, Гжель, филимоновская игрушка, Палех, хлудневская игрушка, богородская игрушка) [11].

Подытожим: стремление сохранить народные традиции – есть самое прямое желание утверждения бытия Родины, неискоренимости ее образа, попытка его фиксации и констатации вневременного, вечного, сакрального его значения. При этом сам образ представлен как атрибут коллективной памяти не в ментальности, но в различных формах народной и духовной культуры.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. См. Историческая антропология и школа «Анналов» // Антропологическая история: Подходы и проблемы: Материалы российско-французского семинара. М., 2000; Гуревич ментальностей в современной историографии // Всеобщая история: Дискуссии, новые подходы. Вып. 1. М., 1989; Об архетипах коллективного бессознательного // Вопросы философии, 1988, № 1, с. 133-150.

2. Пчелина и символ: и // Символическое и архетипическое в культуре и социальных отношениях: материалы международной научно-практической конференции 5–6 марта 2011 года. – Пенза – Прага: Научно-издательский центр «Социосфера», 2011. –270 c.

3. Давыдов : диапазон значений в прикладном психоанализе культуры// Символическое и архетипическое в культуре и социальных отношениях: материалы международной научно-практической конференции 5–6 марта 2011 года. – Пенза – Прага: Научно-издательский центр «Социосфера», 2011. –270 с.

4. Платон. Сочинения в четырех томах. Т. 1 / Под общ. ред. и ; Пер. с древнегреч.- СПб.: Изд-во С.- Петерб. ун-та; Изд-во Олега Абышко,2006.

5. Проблемы психологии народов: Пер. с нем.-М.: Академический Проект,2011.136с.

6. О национальном характере русских // Вопросы философии.1990. № 4.

7. Россия в ее иконе // Евгений Трубецкой. Этюды по русской иконописи: Умозрение в красках. Два мира в древнерусской иконописи. Россия в ее иконе. М., 1921. [Электронный ресурс] URL: http://lib. Eparhia - *****/books/18t/trubeskoy/umozrenie/14.html (дата входа 20.06.2012).

8. Русский «образ», греческая «икона» и западный «имидж» // Икона и образ, иконичность и словесность: Сборник статей. М.:«Паломник», 2007.

9. Иконичность как онтологическое основание символического образа в иконописи // Икона и образ, иконичность и словесность: Сборник статей. М.: «Паломник», 2007.

10. Рыбаков древних славян. М.: Наука, 1981. [Электронный ресурс] URL http://www. gumer. info/bogoslov_ Buks / Relig / Rubak /09.php (дата входа

11. См. об этом: Дайн народная игрушка. М. Легкая промышленность, 1981; Дайн дел мастера. М.: Просвещение, 1994; Дайн тряпичная кукла. М.: Культура и традиции. 2008.

[1] Автор имеет ввиду данные в области нейрофизиологии и психологии.

[2] 3. Байер, Г. Миллер, , и др.