Что происходит с макросоциологией и чего стоит ожидать дальше…
(стенограмма лекции Владимира Александровича Ядова в Центре Молодежных Исследований, 28 апреля 2014)
Тема разговора – теория, социальная теория. Для начала надо сказать, что я планировал говорить о макротеории (иногда говорят гранд-теория, большая теория). Но вот сейчас такая ситуация, что во многих смыслах трудно отличить гранд-теорию от частных теорий, того, что в свое время Мертон называл middle range, теория среднего ранга. Так вот часто эти средние теории кажутся или хотят казаться гранд-теориями.
Что такое риск-теория? Специальная теория. А вообще, она как будто бы и общая. А что такое культуральная теория? Теория культуры была, культуральная к ней близка, но это не одно и то же. Тем не менее, сдвиг происходит от частной к общей, а общая в частную не превращается.
Одна интересная вещь, которую, как мне кажется, надо было бы знать. Мертон, когда излагал свою концепцию, считал, что частная теория, теория среднего ранга, с общей теорией никак не связана. Любая частная теория может иметь место при любой другой общей. У него был в свое время доклад на конгрессе в Эвиане. И мы с Галиной Андреевой Михайловной – а это был первый конгресс, куда мы, молодые социологи, приехали как участники – спорили с Мертоном, что общая теория все-таки влияет на среднюю, и частная связана с общей.
Как она связана? Например, социология труда. Одно дело ролевой подход, это структурный функционализм (роли, функции, должности, продвижение работников), а другое – феноменологический и любой субъектный подход, то есть мотивы, интересы и так далее. Есть какая-то связь? Он соглашается: есть. Потом он написал, что был спор, он остается при своем, но вот есть и другая точка зрения.
Итак, частные и общие теории связаны, я и сейчас думаю, что они связаны. Но частные теории часто представляются общей, поэтому вопрос повис. Неясно.
Второй тезис о том, в какую сторону вообще идет развитие этой макротеории. Вообще, я думаю, все вы согласитесь, что развитие идет от объектности к субъектности. Потому что и Дюркгейм, и Вебер, и Маркс и другие классики – все они в основном обращали внимание на объектные особенности: социальные структуры, социальные институты, классы. Дюркгейм вообще полагал, что вся социология – это наука об институтах. А теперь наоборот, теперь социальные институты – это продукты деятельности субъекта. И такие активисты, как Штомпка, Гидденс, Арчер обращают внимание на ресурс человека, субъекта, на социального актора, на его ресурсы, на его способности, таланты, знания, врожденные, усвоенные, всякие прочие. На его капитал. И в эту сторону происходит активное смещение теории.
Еще одна особенность, а именно: произошел отказ всеобщий от единственно верной теории. Никто из заметных современных социологов, кроме Бурдье или бурдьевистов, не ждет единой правильной теории. У Бурдье (он вообще, как все французы: если хочешь попасть во француза, целься чуть выше носа) теория только одна.
Я имел встречи с Бурдье. Это забавно. В одной книжке я написал об этом – в сноске, правда, но подробно. Я имел отношение к теории, которая называется диспозиционная теория личности. И в концепции Бурдье тоже есть термин диспозиция. То есть габитус – сумма накопленных знаний, представлений, практик – если его использовать, в момент начала действия, когда человек находит ситуацию для использования этого опыта, этот опыт, его габитус, становится диспозицией, то есть расстановкой сил для действия. И вот мы говорим с Бурдье. То есть Бурдье мне говорит, я – слушаю. Я хочу что-то такое ляпнуть, говорю по-английски, что вот у меня тоже есть некоторые идеи насчет диспозиции, и даю ему текст на английском языке. Он кладет текст и продолжает говорить. Я говорю: ну вот у меня насчет диспозиции такое предположение. Он совершенно не слушает. И так мы до конца и говорили: он говорит, говорит, листок, который я ему дал, он, наверно, и не посмотрел. И бурдьевисты, с которыми я знаком сегодня, в том числе, и наши, москвичи и другие, они тоже такие. Они знают себя. Они больше никого не хотят знать. Кстати, в интервью с Бурдье Батыгин (по-моему, Батыгин, а может, я ошибаюсь) говорил: «Почему вы не ссылаетесь на Гидденса?» – «Почему я должен на него ссылаться? Почему он на меня не ссылается?»
Итак, к чему я все эту веду? К тому, что нет сегодня ни у кого, кроме бурдьевистов и, может быть, кого-то еще – нет такого убеждения, что должна быть одна общая теория. Одной теории быть не должно. Тогда получается, что имеется множество теорий. Ну, и термин полипарадигмальность вошел в язык. Но дело не в том, что существует множественность теорий, а в том, что одна теория или объяснение чего-то там с позиции одной теории может быть дополнено объяснением в рамках другой теории. Фридман, который французский социолог, но на самом деле он еврей из Петербурга, наш человек – Фридман, Жорж. Георгий. Жора Фридман, ну, там он стал Жоржем… Так вот, этот Георгий Фридман полагал, что есть комплементарный подход, от слова complement, дополнение. Не комплимент, а complement. Это когда одна концепция используется для объяснения, вторая помогает дополнить объяснение. Правильно? Правильно!
Смотрите, скажем, вот те же трудовые отношения – мне это ближе, я этим люблю заниматься. Я уже говорил, что все, что происходит на производстве, можно объяснять в понятиях карьеры, роста служебного, профессии, а можно – с точки зрения мотиваций, желаний, совмещения работы с досугом и т. д. Два абсолютно разных подхода, один субъектный, второй – объектный. Один дополняет другой, они никак не противоречат друг другу.
Итак, что мы имеем. С одной стороны, общей теории нет, их множество. Одна дополняет другую или третью и т. д. И есть еще нерешенная проблема, и, думаю, что она все-таки будет решена – это противоречие между макро - и микро-. Макросоциологи и микро говорят на разных языках. Это клуб, в который я никогда не хожу. Если я, скажем, сторонник Гоффмана, то я не хожу туда, где макросоциологи. И микросоциология гоффмановского такого типа, everyday life, допустим, – это абсолютно другая область знания. И она, например, лично мне не нравится. Но она нравится Саше Филиппову. любит Гофмана. Почему? Не знаю, почему. То есть знаю, почему. Потому что он утверждает (в чем я сильно сомневаюсь, что он прав), что надо социальное объяснить несоциальным. Принцип Дюркгейма социальное объяснять социальным – неправильный! Надо социальное объяснить несоциальным! Тогда Гоффман нам поможет. Почему Гоффман нам поможет? Потому что Гоффман придумал идею фрейма, она пришла ему в голову, когда он наблюдал обезьянку в зоологическом саду. Вот обезьянка строит рожицы – это одна из ситуаций. В другой ситуации – прячется. В третьей – хитрит чего-то. На каждый данный момент – здесь и сейчас – она ведет себя не так, как в следующий момент. Это и есть фреймы. Фрейм есть единство ситуации, способа действия в этой ситуации – все одно целое. Гештальт такой, целостность самой ситуации и поведения в ней.
Но как это применить к нашему виду? Если только разрезать на множество частей. Вот мой поступок, например, привет я говорю товарищу. Когда он там, я махнул рукой – это один фрейм. Когда он чуть поближе, я улыбаюсь – другой фрейм и т. д. Десяток фреймов, пока не подошел, и пятнадцать – когда ты отойдешь обратно. Это объяснение несоциальным. Оно нам вообще приносит большую пользу? Не знаю. Может быть, кто-то считает, что приносит. Может быть…
Пойдем дальше. Дальше вот что. Микро-/макро - осталось нерешенной проблемой. Я вообще-то, в какой-то своей книжке писал, что вроде намечается ее решение, но меня сильно критиковали за это. И я думаю, что критики правильно говорили, что решение не намечается, неверно это.
Еще есть одна проблема, которая мешает развитию теории. Это то, что на конгрессе Европейской ассоциации назвали турбулентным обществом. Был конгресс, по-моему, три или четыре года назад в Швейцарии, и там термин «турбулентное общество» был таким доминантным. То есть мир трясет, а когда трясет, то нельзя ни черта предвидеть. Когда самолет попадает в эти вот вихри, волны, или что там происходит, его трясет, им нельзя управлять, нельзя ничего предвидеть.
Если мы попали в турбулентное общество, тогда теории нет, остается описание. Добавим к этому: Майкл Буравой, который сейчас президент ассоциации – он такой сильно левый – утверждает идею, согласно которой есть множество национальных социологий, потому что он определяет социологию, социологическую теорию, по предметам, которые для нее интересны. Особенности социальных обстоятельств, социальных факторов, социальных условий субъектов в Кении, в России, в Америке создают особые социологии – американскую, русскую, кенийскую. И сейчас, если вы посмотрите сайт Международной ассоциации, вы увидите огромное количество теорий, связанных именно с национальной принадлежностью данного автора. И журнал Европейской ассоциации «Глобальный диалог», полон текстов национальных социологий, которые объясняют, какая у них особая социология в данной стране.
Значит, турбулентность – раз. Множество социологий – два. Все поехало дробиться. И вопреки этому дроблению (я думаю, так можно поставить вопрос) есть одно направление, в котором мы как будто начинаем сходиться, даже начинаем принимать некую общую социологическую концепцию. Это культуральная социология Александера. Очень правдоподобно. Как это до сих пор мы думали, что вот мир объективен? Ведь это не только марксизм, отнюдь. У Вебера то же самое, и я уж не говорю о Парсонсе. Объективные структуры, объективные институты. Объективное много что. Смертность объективна. Рождаемость тоже. Мало ли что. Оказывается, ерунда это все, товарищи уважаемые! Дело не в смертности и не в статистике. А дело в том, как она вам представлена. Вот говорят, наконец-то мы перешли грань, когда у нас число рождающихся стало больше, чем число умирающих. Наконец-то у нас на 1,2% рождается больше! Ура Путину! Ура Медведеву! Ура всем! И так далее.
Мы воспринимаем мир таким, каким мы его представляем. Точнее, как нам представляют его через экраны и всякие прочие массмедиа. Правильно? Правильно. Объяснить то, как мы будем относиться к событиям через какие-то объективные, не зависящие от каких-то оценок характеристики, нельзя. Можно только предвидеть, когда мы представим, какие оценки люди примут. Согласны? Все согласны…
Выходит так, что субъективизм, против которого боролись марксисты и я сам, когда учился на факультете и считал, что это наибольшая глупость, наоборот, и есть правда.
Ну так что? Я хочу на этом закончить.
