В начале войны

В начале войны*

После того, как последние мои друзья, еще оставшиеся в Ленинграде, ушли в народное ополчение, я снова, уже не помню, в который раз, обратился в военкомат и наконец-то был зачислен в армию добровольцем. Правда, хотя я попал в Авиационный корпус ПВО Ленинграда, летать я начал не скоро и до июля 1942 года служил командиром зенитной установки на полевом аэродроме, располагавшемся в лесу примерно в трех километрах от трамвайного кольца «Озерки». Только потом, как латыш по рождению, я был направлен из блокадного Ленинграда в латышский стрелковый полк, где начиналось формирование латышского бомбардировочного авиационного полка. Там я снова поднялся в воздух и успешно воевал до конца войны.

Пока я находился под Ленинградом, мне довелось несколько раз побывать в университете и наблюдать его жизнь до тех пор, пока последняя группа студентов и преподавателей не отправилась с Финляндского вокзала на берег Ладожского озера, откуда на машинах по льду была вывезена за пределы блокадного кольца.

Уже в начале августа, когда после отступления с Карельского перешейка я оказался по существу на окраине города и в первый раз после непродолжительного перерыва попал в университет, я увидел его совсем другим, чем в начале войны.

В это время немцы были еще относительно далеко от Ленинграда – наши войска оборонялись в Эстонии, а также удерживали Вышний Волочек и Лугу и стояли на берегах Ильменя, но город, а вместе с ним и университет, полностью переключились на помощь фронту. Практически никого из студентов уже не было – в общежитии на проспекте Добролюбова, где в то время находилась моя жена, жили только студентки, да и их было совсем немного. Занятия еще не начались и девушки по направлениям райкома комсомола работали на предприятиях города, выполняя разные оборонные задания. Шли занятия на курсах медсестер, а ночами немало девушек к тому же дежурили в госпиталях. Полным ходом шло строительство оборонительных сооружений под Ленинградом, и многие студентки работали там.

В университет я приехал со специальной задачей – на аэродроме, окруженном болотами, не было хорошей питьевой воды и комиссар батальона, к которому я обратился, разрешил мне поехать в Ленинград, чтобы попытаться найти в университете хотя бы комплект инструментов для ручного бурения. Я знал, что такой комплект был на кафедре гидрогеологии, которой заведовал Сергей Сергеевич Кузнецов, и поэтому решил обратиться прямо к нему.

Сергея Сергеевича я застал в деканате – явно обеспокоенный, он с кем-то разговаривал по телефону и, не прерывая разговора, жестом попросил меня сесть и подождать. Закончив разговор, он внимательно выслушал мою просьбу и заверил, что комплект, безусловно, найдется, и тут же предложил мне вместе пойти на кафедру. По дороге Сергей Сергеевич непрерывно расспрашивал меня о «делах на фронте», но я почти ничего не мог ему сказать – мы занимались оборудованием аэродрома, самолетов еще не было, и когда они могли появиться, никто не знал.

На кафедре было совсем безлюдно. Нас встретил, по-моему, единственный присутствовавший в этот момент на кафедре сотрудник – препаратор Павел Иванович Коноткин. Еще и раньше, когда я стал появляться на кафедре, я всегда заставал там пожилого худощавого человека, постоянно занятого какими-либо хозяйственными делами. Вернувшись первый раз из экспедиции, я даже несколько свысока отнесся к его, как мне казалось, излишней мелочности – распаковав ящики с образцами и снаряжением, он аккуратно разобрал их на дощечки, вытащил и выпрямил все гвозди, аккуратно собрал и сложил мешочки для образцов, то есть самым тщательным образом все собрал и разложил по полочкам.

Зато при сборах в экспедицию весною сорок первого года у нас не возникало никаких затруднений – все необходимое было на месте, под рукою и вся масса экспедиционного имущества была собрана и упакована буквально за пару дней. Также в идеальном порядке содержался у него весь буровой инструмент, и мы с ним быстро нашли все необходимое. Нашлось у него и несколько кусков обсадных труб, которые я даже и не надеялся найти на кафедре. В самые трудные дни не уехавший в эвакуацию Павел Иванович сберегал как мог имущество кафедры и умер буквально на своем трудовом посту во время блокады…

В августе тревога за судьбу Ленинграда продолжала нарастать – говорили о жесточайших сражениях под Лугой, а в военных сводках появилось название «Ленинградский фронт». Оборонительные сооружения создавались не только в окрестностях Ленинграда, но и на окраинах города.

В какой-то из первых дней сентября мне довелось наблюдать массированный налет немецкой авиации на Ленинград. С запада на большой высоте к городу строем шли немецкие бомбардировщики – мне удалось насчитать более пятидесяти самолетов, прежде чем я сбился со счета. Но вот перед ними стали появляться белые комья, подобно кускам ваты, повисающие в воздухе, - это немецкие стервятники вошли в зону противовоздушной обороны. Разрывы становились все чаще и чаще и вот уже строй начал разрушаться и распадаться на отдельные группы. Откуда-то появились наши истребители и, хотя их было совсем немного, они ловко увертывались от наседающих «мессершмитов» и упорно прорывались к бомбардировщикам, заставляя их сбрасывать бомбы, не достигнув цели, и стремительно уходить на запад.

В моем распоряжении была установка РСов (реактивных снарядов типа «земля-воздух») и смонтированная на машине зенитная установка из четырех пулеметов «максим», но даже если бы немецкие самолеты находились прямо над нами, на такой высоте мы ничего не смогли бы сделать, и нам приходилось только смотреть, как, сбросив бомбы, немцы уходят от города.

Не помню точно, в какой день, но тоже в начале сентября (вероятнее всего десятого или одиннадцатого) комиссар батальона объявил о том, что в районе завода «Пишмаш» немцы прорвались на окраину Ленинграда, а также о том, что все пути, связывающие город со страной перерезаны, и он находится в окружении. Так я впервые услышал трагические слова «блокада Ленинграда».

В конце сентября или начале октября я снова приехал в университет. К этому времени стало очевидным, что попытки прорвать вражеское кольцо успеха не приносят, и предстоит суровая блокадная зима. Идя навстречу многочисленным просьбам и военнослужащих, и гражданских лиц, оказавшихся в кольце блокады, Центральный комитет разрешил прием в партию участников обороны города. В разговоре с комиссаром батальона я получил ответ о возможном положительном решении вопроса о приеме кандидатом в члены партии и разрешение на поездку в Ленинград за рекомендациями – одну рекомендацию мне давала комсомольская организация, а две нужно было получить от коммунистов, знающих меня не менее года по совместной работе…

В конце октября меня приняли кандидатом в члены Коммунистической партии, а накануне двадцать четвертой годовщины Октябрьской революции мне посчастливилось опять побывать в Ленинграде. К этому времени блокада уже ощущалась в полную силу. Общественный транспорт не работал, и машина, на которой несколько офицеров из нашего батальона приехали в Ленинград, высадила меня прямо около общежития на проспекте Добролюбова. Однако жену я там не застал. Еще раньше, когда было тепло, по соседству с общежитием в жилое здание попала крупная бомба. От взрыва в общежитии вылетели стекла, в комнате жены вырвало дверь, во многих местах обрушилась штукатурка. Только благодаря счастливой случайности никто в их комнате не пострадал. С наступлением холодного времени в общежитии жить становилось все труднее, тем более, что отопление не работало. Поэтому многие студентки перебрались в лучше сохранившееся здание на 5-й линии Васильевского острова. Но и в этом общежитии было немногим лучше, а главное начал сказываться голодный ленинградский паек и сил становилось все меньше.

В общежитии на 5-й линии оказался мой товарищ по учебе на первом курсе Костя Евсеев. Он закончил университет еще в 1940 году, и в начале войны был призван в армию как командир запаса (я уже говорил, что студенты университета во время учебы проходили военное обучение и перед окончанием им присваивалось командирское звание). Его часть тоже находилась чуть ли не на окраине города и в связи с праздниками он получил отпуск на одни сутки.

Мы решили отпраздновать ноябрьскую годовщину вместе и через некоторое время сидели за «праздничным столом», роль которого играла табуретка, покрытая чистым листом бумаги. Когда мы объединили свои продовольственные запасы, то оказалось, что на всех у нас имеется ломтик черного хлеба, кусочек английского морского шоколада, который выдавали в некоторых частях вместо сахара, и немного заварки чая. Но главное – в комнате оказалась действующая керосинка, и поэтому получился настоящий праздничный ужин и вскоре мы пили горячий чай с поджаренными кусочками хлеба, на которых лежало по совсем маленькому кусочку шоколада.

В этот раз в сам университет мне попасть не удалось, так как в конце ночи мне нужно было вернуться к общежитию на проспекте Добролюбова, куда рано утром подъехала машина и увезла меня в часть. Но я знал, что в холодных университетских аудиториях продолжались занятия, а многие студентки, кроме того, упорно занимались на курсах медсестер и работали в госпиталях.

Еще более страшным оказался мой приезд в Ленинград в декабре 1941 года. В этот раз я вылез из попутной машины около здания бывшей Биржи на Стрелке Васильевского острова, а машина поехала по Дворцовому мосту в сторону Невского проспекта. Совершенно не помню числа, но было это в декабре и не позже девятнадцатого (мой день рождения). Уже стояла зима, и было довольно морозно. День заканчивался, и на улице никого не было видно. Внезапно мое внимание привлекла грузовая машина, съезжавшая с Дворцового моста на Университетскую набережную. Что-то было необычное в этой машине, хотя в ее кузове сидело несколько человек, и вид она имела вполне мирный. Необычным был груз, находившийся в кузове. Сперва мне показалось, что это были дрова, но они как-то уж очень беспорядочно лежали. И только когда машина поравнялась со мною, я понял, что в кузове лежали замерзшие трупы, а наверху сидели сопровождавшие их грузчики.

Университет стоял совершенно мертвый – нигде не видно было ни одного человека. Я прошел через университетский двор, но нигде не увидел никаких признаков жизни и медленно пошел в сторону общежития на 5-й линии. Идти было трудно – у меня от голода начинали пухнуть ноги, и сил было мало. Но, с одной стороны, мне помогала надежда на встречу с самым близким мне человеком, а с другой – я отчетливо понимал, что остаться на улице до утра – значит погибнуть. Но вот и Тучков мост, а там и начало Малого проспекта, почти на углу которого и Пятой линии стоит общежитие.

В общежитии освещения практически не было, и только где-то на лестнице у маленькой коптилки сидела дежурная. Та часть здания, где раньше жила жена, была разрушена немецкой бомбой, и о ее судьбе никто ничего не знал. Наконец одна из студенток сказала, что видела ее уже после бомбежки, и я стал продолжать поиски. К счастью, когда я потеряв всякую надежду, собирался уходить, жена сама услыхала мой голос в коридоре и вышла ко мне навстречу.

Жена и ее подруги сдавали в это время экзамены на курсах медсестер, и каждый день ходили в университет. Правда, в тот день, когда в общежитие попала бомба, было воскресенье, и они должны были находиться дома. Но в понедельник им предстояло сдавать последний выпускной экзамен на курсах, и чтобы лучше себя чувствовать, они решили сходить на Невский в «Норд», где всегда можно было отоварить карточки на сахар. На обратном пути воздушная тревога застала их перед Дворцовым мостом, через который во время налета их милиционер не пустил, заставив ждать отбоя. Именно в это время в их общежитие и попала бомба.

Это была последняя наша встреча в блокированном Ленинграде – следующего случая для командировки в город не было, да и сил на такую поездку тоже не было – в нашем батальоне бойцы умирали с голоду почти так же часто, как и жители Ленинграда.

Однако мое представление, что уже в декабре университет был мертв и прекратил сопротивление, было ошибочным. В действительности, еще остававшаяся в Ленинграде часть студентов и преподавателей университета продолжали не только посещать его, но и заниматься, насколько хватало сил. Только в конце февраля 1942 года (отъезд был назначен на 26 февраля), собравшись на Финляндском вокзале, последняя группа универсантов, до конца исполнив свой долг, организованно эвакуировалась через Ладогу, направляясь в Саратов, где уже жил и работал непобежденный Ленинградский университет.

Но об этом я узнал много позже, из писем и, главным образом, при встрече с женой зимой сорок четвертого года опять-таки на Ленинградском фронте, переместившемся в это время в Прибалтику. Жена после окончания университета приехала в Ригу в Гидрометслужбу КБФ, а наш полк добивал в «Курлянском мешке» остатки отборных немецких дивизий, разгромленных под Ленинградом.

* (1917–1998) – геолог. Родился в г. Себеж Псковской обл. в семье железнодорожного рабочего, члена РСДРП с дореволюционным стажем. В 1935 г. окончил среднюю школу в г. Великие Луки и поступил на геолого-почвенно-географический факультет ЛГУ. В 1936 г. по комсомольскому спецнабору поступил в Харьковское военно-авиационное училище, которое окончил в 1938 г. В этом же году после демобилизации вернулся в университет и продолжил учебу. С января по март 1940 г. участвовал в Советско-Финляндской войне, вступив в 67-й отдельный добровольческий лыжный батальон, затем вновь продолжил учебу.

Осенью 1941 г. был зачислен в армию добровольцем. Служил в Авиационном корпусе ПВО Ленинграда командиром зенитной установки на полевом аэродроме Каменка. В ноябре 1941 г., в блокированном Ленинграде, вступил в кандидаты в члены ВКП(б), в октябре 1944 г. принят в члены партии. В июле 1942 г., как латыш по рождению, был направлен в Латышскую стрелковую дивизию, затем – в 1-й Латышский бомбардировочный авиационный полк. В должности командира экипажа и командира звена летал на ночном бомбардировщике По-2, прошел с полком всю войну, закончив ее на территории Латвии при разгроме Курляндской группировки гитлеровцев.

Награжден орденами Красного Знамени, Отечественной войны I ст., Славы III ст., медалями «За оборону Ленинграда», «За Победу над Германией», а после войны – орденом Отечественной войны II ст. (1985). Участник Парада Победы.

В конце 1945 г. после демобилизации вновь вернулся студентом в ЛГУ и закончил университет в 1948 г. Был принят в аспирантуру, которую закончил в 1950 г., защитив кандидатскую диссертацию, посвященную геологии юрских отложений Северного Кавказа. По окончании аспирантуры направлен на работу в Латвийский государственный университет, затем работал завсектором геологии и инженерной геологии Института геологии и полезных ископаемых Латвийской АН. В 1952–1953 гг. – зам. завотделом науки и вузов ЦК КП Латвии, в 1953–1957 гг. – и. о. директора Института геологии. В 1957–1960 гг. организовал и возглавил Управление геологии и охраны недр при Совете министров Латвийской ССР, стоял у истоков организации геологической службы в Латвии.

В 1960 г. подал документы на конкурс в ЛГУ и после избрания вернулся в университет на должность доцента кафедры общей геологии геологического факультета, проработав в этой должности до 1983 г. В 1963–1966 гг. был заместителем декана факультета. До 1997 г. продолжал трудиться на ставке инженера в Институте земной коры.

Публикуемый текст написан в 1989 г. для предполагаемого сборника «Ленинградский университет в воспоминаниях современников. 1941–1945». Хранится в фондах Музея СПбГУ (Ф. . Д. 101б. Л. 12–32).