Портрет в литературе и музыке
Хороший живописец должен писать две главные вещи: человека и представление его души.
Леонардо да Винчи
Из опыта изобразительных видов искусства мы знаем, насколько важен для портрета внешний облик модели. Разумеется, портретисту последний интересен не сам по себе, не как цель, а как средство - возможность заглянуть в глубины личности. Давно известно, что внешность человека связана с его психикой, его внутренним миром. На основе этих взаимосвязей психологи, врачи, да и просто люди с развитой наблюдательностью и необходимыми познаниями «считывают» информацию о психических свойствах человека по радужной оболочке глаза (глаза - «зеркало души», «окно души», «врата души»), чертам лица, руке, походке, манерам, излюбленной позе и т. д.
Более всего о человеке может рассказать его лицо. не без основания полагал, что лицо - «душа человека»; как говорил русский философ , «это как бы навигаторская карта». Лидо - «сюжет» книги «Личность». Неслучайно изменение лица порой означает превращение в другого человека. Эта взаимозависимость внешнего и внутреннего дала толчок художественной фантазии писателей - В. Гюго в «Человеке, который смеется», М. Фришу в «Назову себя Гантенбайн». Именно уродование лица кажется герою романа Д. Орузлла «1984» окончательным разрушением его личности. Герой романа Кобо Абэ «Чужое лидо», волею обстоятельств вынужденный изготовить себе маску, под ее влиянием начинает жить двойной жизнью. Маска, скрывающая лицо, - право на иной «имидж», иной характер, иную ценностную систему, иное поведение (вспомним Сувестра и М. Аллена и киноверсий их книг, фабулу «Летучей мыши» И. Штрауса...).
Учитывая, как много может рассказать описание внешности, писатели часто пользуются им для характеристики персонажа. Мастерски сделанное описание делает облик персонажа едва ли не «живым», зримым. Мы словно видим индивидуально неповторимых провинциалов «Мертвых душ». Рельефны герои Л. Толстого.
Не только то, как выглядит человек, но и окружающая его обстановка, обстоятельства, в которых он существует, также несут информацию о персонаже. Это хорошо понимал, например, Пушкин, представляя читателю Онегина в первой главе своего романа, в стихах. Автору мало выразительных штрихов личностного «я» персонажа («молодой повеса», «как dandy лондонский одет»), и оно дополняется множеством подробностей воспитания Онегина, его светской жизни с балами, театрами, флиртами, модами, салонами, обедами.
Очевидно, способность «обстоятельств действия» свидетельствовать о людях нашла свое крайнее выражение в новелле современного немецкого писателя Германа Гессе «Последнее лето Клингзора». Художник Клингзор, чтобы, написать автопортрет, обращается к фотографиям самого себя, родителей, друзей и возлюбленных, для успешной работы ему необходимы даже камни и мхи, - словом, вся история Земли. Впрочем, искусство опробовало и другую крайность - полное отсечение окружения от человека, что мы видим на полотнах великих живописцев Возрождения: у Леонардо да Винчи, Рафаэля картины природы намеренно отдалены от крупно выписанных, приковывающих к себе внимание зрителя лиц. Или слышим в операх: центральная ария-портрет Онегина «Вы мне писали, не отпирайтесь» никак не связана с окружающими ее бытовыми зарисовками - песней девушек «Девицы, красавицы, душеньки, подруженьки»; признающийся в своих чувствах Лизе Елецкий в «Пиковой даме» Чайковского, словно не замечает суеты шумного парадного петербургского бала. Контраст организует внимание зрителя или слушателя, направляя его на «крупный план» и расслабляя на «фоне».
Описывая цвет волос и глаз, рост, одежду, походку, привычки, обстоятельства жизни героя, писатель отнюдь не стремится создать «зрительный ряд» художественного произведения. Его истинная цель при этом (и совершенно сознательная) лежит много дальше: рассмотреть во внешних признаках душу человека. Вот как сказал об этом крупный французский портретист XVIII века Кантен де Латур: «Они думают, что я схватываю только черты их лиц, но я без их ведома погружаюсь в глубину их души и забираю ее целиком».
А как музыка портретирует человека? Воплощает ли она зримое? Чтобы понять это, сопоставим три портрета одного и того же человека - выдающегося немецкого композитора конца XIX - начала XX веков Рихарда Штрауса.
Вот каким (отнюдь не ангелом, но живым человеком) его увидел Ромен Роллан: «У него по-прежнему вид взрослого рассеянного ребенка с надутыми губами. Высокий, стройный, довольно элегантный, высокомерный, он кажется принадлежащим к более тонкой расе, чем другие немецкие музыканты, среди которых он находится. Презрительный, пресыщенный успехом, весьма требовательный, он далек от того, чтобы быть с остальными музыкантами в миролюбивых скромных отношениях, как Малер. Штраус не менее нервен, чем он... Но у него большое преимущество перед Малером: он умеет отдыхать, Легко возбудимый и сонливый, он спасается от своей нервности благодаря присущей ему силе инерции; в нем есть черты баварской рыхлости. Я уверен, что по истечении тех часов, когда он живет интенсивной жизнью и когда энергия его расходуется чрезвычайно, у него бывают часы как бы небытия. Тогда замечаешь его блуждающие и полусонные глаза».
Два других портрета композитора - звуковых - «нарисованы» им самим в симфонической поэме «Жизнь героя» и в «Домашней симфонии». Музыкальные автопортреты во многом похожи на описание Р. Роллана. Однако, задумаемся, какие именно стороны личности «озвучиваются». Вряд ли, слушая музыку, мы догадались бы о том, что прототип «высокий, стройный, довольно элегантный», что у него «вид взрослого рассудительного ребенка с надутыми губами» и «блуждающие и полусонные глаза». Но вот другие черты Штрауса-человека, раскрывающие его эмоциональный мир (нервность, легкую возбудимость и сонливость) и важные черты характера (высокомерие, самолюбование) переданы музыкой убедительно.
Сравнение портретов Р. Штрауса иллюстрирует более общую закономерность. Язык музыки не особенно располагает к зрительным ассоциациям, но и полностью отбросить такую возможность было бы опрометчиво. Скорее всего, внешние, физические параметры личности лишь отчасти могут найти отражение в портрете, но лишь косвенно, опосредованно, и в той степени, в которой они гармонируют с психическими свойствами личности.
Нетрудно сделать еще одно наблюдение. Живописный портрет через внешний облик стремится уловить глубинные черты личности, в то время как музыкальный располагает обратной возможностью - «схватывая суть» человека (его эмоциональную природу и характер), допускает обогащение зрительными ассоциациями. Литературный портрет, занимая между ними промежуточное место, вмещает в себя информативное описание и внешнего вида, и эмоционально-характерного «ядра» личности.
Итак, эмоцию содержит в себе любой портрет, но она особенно значима в портрете музыкальном. В этом нас убеждает заметное явление в мировой музыкальной культуре - миниатюры французского композитора конца XVII - начала XVIII веков Франсуа Куперена, сочиненные для предшественника современного фортепиано, клавесина. Во многих из них запечатлены хорошо знакомые композитору люди: жена одного из органистов королевской церкви, Габриэля Гарнье («Ла Гарнье»), супруга композитора Антуана Форкре («Великолепная, или Форкре»), невеста Людовика XV Мария Лещинска («Принцесса Мари»), малолетняя дочь принца Монако, Антуана I Гримальди («Принцесса де Шабей, или муза Монако»). Среди «моделей» есть и явно окружавшие композитора люди («Манон», «Анжелика», «Нанет»), и даже родственники, В любом случае метод воссоздания человеческой личности един: через индивидуальную эмоцию. Его Манон весела и беззаботна, торжественно-величавой предстает в парадном портрете Антонина, более лиричными тонами окрашен облик Мими. И все они - словно продолжение портретной галереи, собранной в книге крупного писателя и философа Жака де Лабрюйера «Характеры, или Нравы нынешнего века».
К подробной характеристике эмоционального мира человека расположена и оперная ария. Любопытно, что в итальянской опере XVII - начала XVIII веков сложилась традиция выделять в арии главную эмоцию персонажа, главный аффект. Основные эмоции дали жизнь типам арий: арии скорби, арии гнева, арии ужаса, арии-элегии, бравурной арии и другим. Позже композиторы стараются передать не одно всеохватное состояние человека, а комплекс присущих ему эмоций и тем самым добиваются более индивидуальной и глубокой характеристики. Такой, как в каватине (то есть выходной арии) Людмилы из оперы «Руслан и Людмила» Глинки. Композитор явно вдохновлен пушкинским образом:
Она чувствительна, скромна,
Любви супружеской верна,
Немножко ветрена... так что же?
Еще милее тем она.
Ария Людмилы состоит из двух разделов. Первый, вступительный, - обращение к отцу - проникнут светлой грустью, лиризмом. Широкая распевная мелодия, звучащая в медленном темпе, прерывается, однако, кокетливыми фразами.
Во втором, основном разделе мы узнаем главные черты героини: жизнерадостность, беспечность. Аккомпанируемая «танцующими» польку аккордами, мелодия быстро преодолевает сложные скачки и ритмические «сбивы» (синкопы). Звенит, переливается высокое колоратурное сопрано Людмилы.
Вот еще один музыкальный портрет, «написанный» уже без участия голоса - пьеса «Меркуцио» Сергея Прокофьева из фортепианного цикла «Ромео и Джульетта». Музыка излучает бьющую через край энергию. Быстрый темп, упругие ритмы, свободные перебросы из нижнего регистра в верхний и наоборот, смелые интонационные изломы мелодии «оживляют» образ весельчака, «дерзкого молодчика», который «в одну минуту больше говорит, чем за месяц выслушает», балагура, шутника, не умеющего оставаться в бездействии.
Таким образом, получается, что личность в музыке не просто наделяется какой-то придуманной автором эмоцией, а непременно той, которая особенно показательна для оригинала (литературного прототипа, если таковой, разумеется, существует). И еще один немаловажный вывод: понимая, что «одна, но пламенная страсть» все же схематизирует личность, «загоняет» ее в двухмерное плоскостное пространство, композитор старается прийти к некоему множеству эмоциональных штрихов; многоцветная же «палитра» эмоций позволяет обрисовать не только эмоциональный мир персонажа, но, фактически, нечто значительно большее - характер.
