Философское учение

Философское учение .

Лев Николаевич Толстой, бесспорно, принадлежит к самым выдаю­щимся писателям и философам второй половины XIX – начала XX века. Его влияние в этот период времени было беспрецедентным.

Большая жизнь Льва Толстого, начавшаяся ещё в пушкинскую эпоху, завершилась всего за несколько лет до переломных дат в русской истории. Все процессы духовной, интеллектуальной и культурной жизни почти целого столетия были вольно или невольно восприняты, осознаны и преломлены сознанием писателя. Великий русский художник слова и мыслитель уже при жизни стал легендой. Не без оснований его считали совестью эпохи, потому что он отличался исключительной интеллектуальной честностью, искренно­стью, бескомпромиссностью и гуманизмом. Лев Николаевич старался жить так, как учил, что не очень часто бывает.

Во многом воспитанный в молодые годы людьми и культурными тра­дициями XVIII столетия, Толстой представлял собою век XIX, на склоне жизни став носителем «уходящей» культуры этого века и своего сословия. Эти особенности личности писателя сделали его положение в истории рус­ской культуры уникальным. В соединении с гениальным талантом и склон­ностью в последние десятилетия жизни к проповедничеству они способство­вали тому, что именно Толстой стал выразителем многих ведущих тенденций своей эпохи и, одновременно, одной из её самых трагических личностей.

Несомненно, что Толстой был одним из духовных лидеров своей эпо­хи.

В «Дневнике писателя» метко определил 70 – 80-е годы XIX века как «мечущееся» время. И действительно после реформы 1861 года в жизнь бурно вторглись новые отношения, которые перед огром­ным числом людей поставили вопрос о том, как всё это «уложится». Каждо­му мыслящему человеку важно было правильно определить не только внеш­нюю ситуацию, но и решить для себя целый комплекс нравственно-этических вопросов. Эти проблемы едва ли не наиболее остро стояли перед творческой интеллигенцией. Именно в кругах интеллигенции в пореформен­ное время возникают идеи долга, вины перед народом («кающиеся дворяне»).

«Кающийся дворянин» спрашивает себя, откуда у него образование, откуда культурные стремления, откуда тонкость вкуса, откуда благородней­шие побуждения, и на всё у него готов один ответ: «всё оттуда же, всё из ус­ловий крепостного состояния, в котором целые века томился народ; и этот народ безропотно, а часто и самоотверженно кормил, одевал, услаждал моих предков, а они расплачивались за это зуботычинами, кровавыми расправами на конюшне, полным пренебрежением к личности человека»... Его мучит со­весть, его тяготит дворянское происхождение. Он знает, что он должен отве­тить за всё это, должен искупить вину перед народом[1].

А «опроститься – значит сделать простым себя, свои потребности, свою жизнь, отказаться от всей сложности культурной обстановки, её условностей. В крайней своей цели – это стремление физически и духовно слиться с народом и его земледельческим бытом, даже мышлением»[2].

Предпринимаются попытки «хождения в народ». Интеллигенция хо­тела помочь народу. А народ не откликнулся, отнёсся с недоверием. В ре­зультате произошёл разрыв между крестьянством и интеллигенцией, насту­пил идейный кризис. И тогда возникло идея духовного единения с народом.

Характер эпохи очень многих людей заставил задуматься и поставил перед необходимостью сделать свой выбор в жизни. И не мог оставаться безучастным.

В начале 80-х годов XIX века среди русской интеллигенции стала распространяться в списках статья «Исповедь», которая, «ка­жется, особенной бури тогда не произвела»[3]. «Привлекало имя автора, и если бы это написал не Л. Толстой, то «Исповедь», пожалуй, прошла бы тогда со­всем незаметно»[4].

Писатель не ограничился одной лишь критикой российской действи­тельности. Он сформулировал те «принципы жизни» - систему религиозно-этических идей, воплощение которых в личной и общественной практике людей могло, по его убеждению, привести к созданию справедливого обще­ственного устройства. Эти принципы получили название толстовства. У это­го учения появились последователи, которые пытались претворить его в жизнь.

«В восьмидесятых годах все сознательные слои русского общества более чем когда-либо сознавали, что только усилия самого народа могут спа­сти его от всех ужасов нищеты, невежества и рабства. Хотелось верить, что Россия не погибнет, и потому верили в народ; верили, что в нём заложены огромные потенциальные силы, нужно лишь суметь вызвать их к жизни»[5]. И эта вера «отражалась различными переливами и оттенками в призывах наших писателей-народников. Все они звали туда - в народ, для того чтобы, слив­шись с трудящимся народом, воспринять в себя мощь его духа и передать ему в свою очередь научное знание»[6].

«Толстой звал в народ, в массу; звал к мужику, проповедовал опро­щение, отказ от всех удобств и целей материальной культуры, занятие един­ственно чистым и праведным земледельческим трудом»[7].

«Он выдвинул на первый план те духовные сокровища, которыми, по его мнению, обладает народ, и приобщаться к которым должна интеллиген­ция, чтобы не оставаться беспочвенной, бесплодной и бессильной»[8].

Толстой говорил, что «ради отыскания истины надо было стать в ус­ловия жизни крестьянина-землепашца, своим трудом добывающего себе хлеб»[9].

Интересны его рассуждения: «Мы хотим принести людям пользу, хо­тим научить чему-то народ, просветить его, а начинаем с того, что берем се­бе плоды народного труда и пользуемся ими еще прежде, чем начнем при­носить кому-либо пользу; и не в праве ли народ отвергнуть наше просвеще­ние, сказав: «чему вы можете научить нас, тунеядцы?»[10].

Имя писателя и его авторитет обусловили ту широкую известность, которую толстовство получило и за границей.

Наиболее значительную роль в распространении толстовства сыграли [11] и руководимое им издательство «Посредник», созданное с це­лью издания книг для религиозно-нравственного просвещения народа, глав­ным образом религиозно-этических произведений Толстого. Несмотря на усилия Владимира Григорьевича создать единую организацию единомыш­ленников, толстовство всегда состояло из множества группировок, различ­ных по социальному составу, характеру деятельности, трактовке отдельных мировоззренческих и нравственных проблем.

Толстовство нельзя в полной мере отождествлять со Львом Николае­вичем. Как свидетельствует , известный дореволюционный исследователь русского религиозного сектантства, сам Толстой говорил: «Я Толстой, но не толстовец»[12].

Итак, основное содержание толстовства – это призыв к «братской любви всех ко всем», «непротивление злу насилием», нравственное совер­шенствование человека на основе евангельских заповедей. Из принципа «непротивления» произошло отрицание государства как основного меха­низма насилия, в том числе «самого страшного насилия» – участия в войне, в убийствах. Идеалом общественного устройства представлялось общежитие свободных и равных в правах земледельцев. Толстовцы призывали отказать­ся от частной собственности и от использования чужого труда. Они считали, что надо жить плодами собственного труда – земледельческого или ремес­ленного. Широкую известность получил призыв Толстого к «опрощению» – к патриархальной простоте в быту, пренебрежению материальными благами цивилизованного общества.

По мнению самих толстовцев, «учение Толстого не есть его выдумка, а есть только разъяснение и приложение тщательно скрываемого государст­вом и церковью христианского учения к современным условиям жизни. И странное дело, учение это возненавидели все, люди самых разнообразных даже противоположных взглядов и миросозерцании. И возненавидели не за то, что оно есть христианское, а за то, что оно разрушает, требует разруше­ния существующих условий жизни, которые мы так любим»[13].

Толстовство (и в частности учение о непротивлении злу насилием) получило большой резонанс в обществе. Оно никого не оста­вило равнодушным.

В огромной и во многих отношениях очень ценной научной литера­туре о еще нет достаточной четкости в вопросе идейных иска­ний писателя. Причина этого — не только борьба частных мнений и отсутст­вие специальной работы, охватывающей всю полноту материала, но и неко­торые методологические погрешности в трудах, так или иначе связанных с этой темой.

Известно, что все советское литературоведение и та его часть, кото­рая посвящена Толстому, развивалось на основе ленинской методологии. А Ленин рассматривал мировоззрение и творчество как нечто единое. Он не от­делял Толстого-мыслителя от Толстого-писателя.

Едва ли не все нравственно-философские искания Толстого, все его раздумья о смысле человеческой жизни рассматривались как слабое в Тол­стом, как какой-то неприятный и ненужный довесок к социально-критическому содержанию и здоровому реализму его произведений. Именно поэтому об этих исканиях предпочиталось говорить вскользь, не углубляясь[14].

В советском толстоведении на протяжении десятков лет господство­вала концепция, согласно которой мировоззрение Толстого было отражением взглядов и умонастроений русского патриархального крестьянства.

Разумеется, никто не станет отрицать огромной ценности всего того, что было сказано о Толстом умными людьми. И тем не менее надо отдавать себе отчет в том, с чем мы имеем дело: с блестящим выраженным, но осно­ванном на заранее заданной схеме мнением или с результатами исследова­ния, которое делает какие-то выводы лишь после тщательного изучения всех дошедших до нас источников.

В 1979 г. выходит сборник « и русская литературно-общественная мысль». В нём опубликованы статьи, в совокупности своей отражающие существенные аспекты художественного, публицистического и эпистолярно-документального наследия Толстого, а также связи писателя с русской литературно-общественной мыслью и русской культурой. Авторы этого сборника попытались осветить наименее изученные стороны творческой эволюции и показать значение его наследия для нашей современности[15].

Невозможно составить правильное представление о духовном пути Толстого, не изучив огромное документально-публицистическое наследие – трактаты, статьи, письма, дневники. Но ни у нас, ни на Западе этим почти не занимались. Едва ли не единственным исключением является вышедшая в 1969 году в Париже монография Николая Вейсбейна (N. Weisbein. L’evolution religieuse de Tolstoi), в которой вводится в рассмотрение и анализируется большой фактический материал. Но она, конечно, далеко не исчерпывает те­му. Задача изучения духовного мира Толстого по-прежнему остается акту­альной.

В конце 1870-х - начале 1880-х годов XIX века пережи­вает мировоззренческий кризис. Перед ним встали вопросы: «Что я такое? Зачем я существую?» И отвечая на них, писатель пришёл к выводу, что жизнь лишена всякого смысла. Возникает мысль о самоубийстве. Однако Толстой «не мог терпеливо ожидать конца»[16].

Сам писатель в 1884 году свидетельствовал в письме к жене: «Нынче я вспомнил, что мне 56 лет, и я слыхал и замечал, что семилетний период - перемена в человеке. Главный переворот во мне был 7x7=49, именно, когда я стал на тот путь, на котором теперь стою. Семь лет эти были страшно пол­ны внутренней жизнью, уяснением, задором и логикой. Теперь, мне кажется, это прошло, это вошло в плоть и кровь, и я ищу деятельности на этом пути. И или я умру, или буду очень несчастлив, или найду деятельность, которая поглотит меня всего на моём пути»[17].

Конец 70-х – начало 80-х гг. XIX века это углубление писателя в нравственно-этические проблемы, религиозные искания. Толстой совершает поездки в Оптину пустынь, Киево-Печерскую и Троице-Сергиеву лавры, бе­седует со многими иерархами церкви. Кризис это не только тяжёлое пере­ходное состояние духовной, творческой и личной жизни Толстого, но и пе­релом в мировоззрении, который выражен вполне отчётливо как приятие взглядов и позиции, во многом отличавшихся от прежних и начавших скла­дываться задолго до перелома, но вполне оформившихся лишь в данный пе­риод. («Со мной случилось то, что жизнь нашего круга - богатых, учёных - не только опротивела мне, но потеряла всякий смысл... »)[18]

Дальнейшее своё существование писатель не представляет без реше­ния вопроса о смысле жизни и за ответом на него обращается к науке.

Высоко оценивая логику и доказательность естественных наук, Тол­стой замечает, что эти науки не признают постановки вопроса о смысле жизни, они безразличны к самому факту существования людей, хотя и со­держат обширный круг знаний. « Я понял, что знания эти очень интересны, очень привлекательны, но что точны и ясны эти знания обратно пропорцио­нально их приложимости к вопросам жизни, прямо игнорируют эти вопро­сы»[19].

Не найдя желаемого ответа в естественных науках, Толстой обраща­ется за ним к философии. Но и она не удовлетворяет Льва Николаевича. «Идеями ли, субстанцией ли, духом ли, волею ли называет философ сущ­ность жизни, находящуюся во мне и во всём существующем, философ гово­рит одно, что эта сущность есть и что я есть та же сущность; но зачем она, он не знает и не отвечает, если он точный мыслитель [...] философия [...] сама только это и спрашивает»[20].

Затем Толстой обращается к религии и приходит к мысли, что смысл жизни надо искать именно в ней. Он изучает многочисленные религиозные направления, беседует с богословами, монахами и другими «учёными людьми». Однако Толстой не принял их рассуждений: «Они обманывают себя и других... у них, так же как у меня, нет другого смысла жизни, как то­го, чтобы жить, пока живётся, и брать всё, что может взять рука... Я понял, что вера этих людей – не та вера, которой я искал, что их вера не есть ве­ра...»[21].

Источником толстовских исканий служило Евангелие. Однако писа­тель не ограничивался проповедованием Священного Писания. Он искал свои решения в вопросе, что есть Бог, религия и т. д.

Впоследствии все искания Толстого привели его к острейшему кон­фликту с официальной церковью.

Определяя своё отношение к религии, Лев Николаевич писал: «Ис­тинная религия есть такое согласное с разумом и знаниями человека уста­новленное им отношение к окружающей его бесконечной жизни, которое связывает его жизнь с этой бесконечностью и руководит его поступками»[22]. Толстой не придаёт религии сверхчеловеческого значения, не считает её цельным мировоззрением. Он сводит её к проблеме человеческой жизни, главным образом в этическом смысле.

Единственной верной, по его мнению, религией является христианст­во в его собственном, толстовском толковании, оно-то и должно объяснить и смысл жизни, и значение человека и указать пути к добру.

Религия даёт ответ на вопрос, в чём предназначение человека, какова цель его жизни. Толстой считает, что для человека не нужны посредники в общении с Богом, тем более не нужна церковная организация, которая оп­равдывает преступления власти.

Все внутренние, сложные, мучительные ощущения страдания чело­века, утратившего связь с целым, с истиной, с Богом, и радость его обрете­ния отобразил в «Исповеди» (1879 – 1881).

«Я отрёкся от жизни нашего круга, признав, что это не есть жизнь, а только подобие жизни, что условия избытка, в которых мы живём, лишают нас возможности понимать жизнь и что для того, чтобы понять жизнь, я должен понять жизнь не исключений, не нас, паразитов жизни, а жизнь про­стого трудового народа, того, который делает жизнь, и тот смысл, который он придаёт ей. Простой трудовой народ вокруг меня был русский народ, и я обратился к нему и к тому смыслу, который он придаёт жизни» (23, 47).

«Задача человека в жизни - спасти свою душу, - продолжает Лев Ни­колаевич, - нужно жить по-божьи, нужно отрекаться от всех утех жизни, трудиться, смиряться, терпеть и быть милостивым» (23, 47).

Так возникло толстовское учение о непротивлении злу насилием.

Принцип непротивления злу насилием – стержень морального учения Толстого. Никакая другая его идея не вызывала столь бурной, почти едино­душной критики всех направлений тогдашней России. Но отказаться от неё не мог.

«Вопрос о противлении или непротивлении злу насилием возник то­гда, когда появилась первая борьба между людьми»[23].

«Любовь – очень опасное слово. Вы знаете, что во имя любви в семье совершаются самые злые поступки, во имя любви к отечеству ещё худшие, а во имя любви к человечеству – самые страшные ужасы. Что любовь даёт смысл жизни человеческой – давно известно, но в чём любовь? Этот вопрос, не переставая, решается мудростью человечества и решается всегда отрица­тельным путём: показывается, что то, что неправильно называлось и прохо­дило под фирмой любви, не есть любовь. Убивать людей – не любовь, му­чить их, бить их во имя чего бы то ни было, предпочитать одних другим – тоже не любовь. И заповедь – «не противься злу насилием»[24] – есть заповедь, указывающая тот предел, на котором прекращается деятельность любви. И в этом деле можно идти вперёд, но не назад, как вы хотите» (64, 142).

Насилие – противоположность любви. «Насиловать – значит делать то, чего не хочет тот, над которым совершается насилие» (28, 190-191). В таком понимании насилие совпадает со злом, и оно прямо противоположно любви. «Не противься злому – значит, не делай насилия, то есть такого по­ступка, который всегда противоположен любви» (23, 313).

Непротивление – больше чем отказ от закона насилия. Оно имеет также позитивный нравственный смысл. «Признание жизни каждого чело­века священной есть первое и единственное основание всякой нравственно­сти» (28, 246). Непротивление злу как раз и означает признание изначаль­ной, безусловной святости человеческой жизни. Жизнь человека священна не телом, а душой. Отказ от насилия переводит конфликт в область души, где он только и может быть преодолен во взаимном согласии. Более того, актом непротивления человек признаёт, что вопросы жизни и смерти нахо­дятся за пределами его компетенции. Человеку не дано судить человека. И не только потому, что он несовершенен. Он просто лишён такой способно­сти, точно так же, например, как он лишён способности летать.

В тех же случаях, когда мы судим других людей, называя одних доб­рыми, других злыми, мы или обманываем себя и окружающих, или в луч­шем случае обнаруживаем нравственную незрелость. Человек властен толь­ко над собой. Толстой говорит: «Всё, что не твоя душа, всё это не твоё дело» (23, 303). Не других людей надо исправлять, а самого себя. Непротивление переводит человеческую активность в план нравственного внутреннего са­мосовершенствования.

Всякое убийство имеет последнее звено – кто-то должен выстрелить, нажать кнопку, натянуть верёвку. Для смертной казни нужны не только со­ответствующие законы, судьи и т. д., но нужен ещё и палач. Самый надёж­ный, гарантированный путь устранения насилия из практики межчеловече­ских отношений состоит, по мнению Толстого, в том, чтобы начать с этого последнего звена. Если не будет палача, то не будет и смертной казни. Пусть будут конституция, судьи, приговоры и всё прочее, но если никто не захочет стать палачом, то некому будет исполнить смертный приговор, каким бы за­конным он ни был. Толстой знал, что охотники на роль палача всегда нахо­дятся. Но он знал также другое: никто не может человеку запретить стать палачом, кроме него самого.

Толстой подробно рассматривает расхожие аргументы против непро­тивления. Три из них наиболее распространены.

Первый аргумент состоит в том, что учение Христа прекрасно, но его трудно исполнить. Возражая, Толстой спрашивает: а разве захватывать соб­ственность и защищать её легко? А пахать землю или растить детей, не со­пряжено разве с трудностями? На самом деле речь идёт не о трудности ис­полнения, а о ложной вере, согласно которой выправление человеческой жизни зависит не от самих людей, их разума и совести, а от Христа на небе. Нет объективного предопределения человеческого бытия, а есть люди, кото­рые принимают решения. Поэтому утверждать об учении, которое зависит от человеческого выбора, касается решимости духа, а не физических воз­можностей, утверждать про такое учение, что оно хорошо для людей, но не­выполнимо – значит противоречить самому себе.

Второй аргумент состоит в том, что «нельзя одному человеку идти против всего мира» (23, 385). Мол, если я один буду таким кротким, как тре­бует учение, буду подставлять щёку, отказываться присягать и т. д., а все ос­тальные будут продолжать жить по прежним законом, то я буду осмеян, из­бит, расстрелян, напрасно погублю свою жизнь. Учение Христа есть путь спасения, путь блаженной жизни для того, кто следует ему. Поэтому тот, кто говорит, что рад бы последовать учению, да жалко погубить свою жизнь, по меньшей мере, не понимает, о чём идёт речь. Это – как если бы тонущий че­ловек, которому бросили верёвку для спасения, стал бы возражать, что он охотно воспользовался бы верёвкой, да только боится, что другие не сдела­ют этого же самого.

Третий аргумент ставит под сомнение осуществление учения Христа из-за того, что это сопряжено с большими страданиями. Вообще жизнь че­ловеческая не может быть без страданий. Вопрос в том, когда этих страда­ний больше: тогда ли, когда человек живёт во имя Бога, или тогда, когда он живёт во имя мира. Ответ Толстого однозначен: тогда, когда он живёт во имя мира. В жизни сторонников учения Христа меньше страданий уже хотя бы по той причине, что они свободны от страданий, связанных с завистью, соперничеством, ложными ожиданиями. Учения Христа не только более нравственно, но и более благоразумно.

Таким образом, «аргументы» против этики непротивления есть на самом деле попытка людей обмануть самих себя, найти прикрытие и оправ­дание своему безнравственному, гибельному образу жизни, уйти от личной ответственности за то, как они живут.

Толстой считал также несостоятельной утилитаристскую аргумента­цию в пользу насилия, согласно которой насилие оправдано в тех случаях, когда оно пресекает большее насилие. Когда мы убиваем человека, который занёс нож над своей жертвой, мы никогда не можем с полной достоверно­стью знать, привёл ли бы он своё намерение в действие или нет, не измени­лось ли бы что-нибудь в последний миг в его сознании (37, 206). Когда мы казним преступника, то мы опять-таки не можем быть стопроцентно уве­ренны, что преступник не изменится, не раскается и что наша казнь не ока­жется бесполезной жестокостью (28, 29). Но и допустив, что речь идёт о преступнике закоренелом, который бы никогда не изменился, казнь не мо­жет быть прагматически оправдана, ибо казни так воздействуют на окру­жающих, в первую очередь близких казнимому людей, что порождают вра­гов вдвое больше и вдвое злее, чем те, кто были убиты и зарыты в землю (37, 214). Насилие имеет тенденцию воспроизводиться в расширяющихся масштабах. Поэтому идея ограниченного насилия и ограничения насилия насилием является ложной. Именно эта-то идея и была отменена законом непротивления (23, 329). Насилие нельзя оправдать. Если мы принимаем общечеловеческую мораль, христианские ценности, если мы говорим, что люди равны перед Богом, равны в своём нравственном достоинстве, то нель­зя обосновать насилие человека над человеком, не попирая законы разума и логики. «Смертная казнь, – пишет Толстой в «Воспоминаниях о суде над солдатом», – как была, так и осталась для меня одним из тех людских по­ступков, сведения, о совершении которых в действительности не разрушают во мне сознания невозможности их совершения» (37,69). гово­рит простую вещь: насилие несовместимо с моралью и разумом, и тот, кто желает жить по морали и разуму, тот никогда не должен совершать его. То есть, по мнению писателя, непротивление злу есть закон, а закон нельзя на­рушать ни при каких обстоятельствах.

К чему же конкретно призывает Толстой? Во-первых, отказываться от исполнения воинской повинности; отказываться платить налоги; отказы­ваться от всех государственных должностей, особенно тех, которые явно связаны с насилием: военных, полицейских, судебных. Во-вторых, Толстой особо обращается к тем, чьё благополучие зиждется на государственном на­силии и охраняется государственной властью. Он призывает их отказывать­ся от земельной собственности; не обращаться для защиты своей собствен­ности к суду и полиции; вообще свести к минимуму свою собственность, чтобы не вызывать зависти у окружающих.

Безусловно, между полным неучастием в насилии и существующим положением вещей – непреодолимое расстояние, бесчисленное количество ступеней. И важно лишь одно: начать подниматься и не прекращать движения – так считал . Для Толстого нравственность не средство, а цель и нравственное состояние людей – главный критерий прогресса чело­вечества. И наоборот, улучшение внешних условий жизни – это лишь сред­ство для более быстрого движения к нравственной цели. По мнению Толсто­го, путь индивидуальной ненасильственной борьбы с социальным злом – единственно эффективный, потому что только он уничтожает корень зла, насилие, всё же остальное только заменяет одну форму насилия другой.

Противиться злу можно и нужно, только не насилием, а другими – ненасильственными методами. Более того, мы только тогда по-настоящему и противимся насилию, когда мы отказываемся отвечать тем же. Непротив­ление для Толстого есть приложение учения Христа к общественной жизни (28,149). Он понимает его как позитивную силу любви и правды. Толстой прямо называет такие формы сопротивления, как убеждение, спор, протест, которые призваны отделить человека, совершающего зло, от самого зла, апеллируют к совести человека, духовному началу в нём.

Таким образом, толстовское учение о непротивлении злу насилием нацелено на превращение врагов в друзей, на коренное изменение духовных основ жизни.

Религиозная позиция Толстого, активно проповедуемая им в произ­ведениях, не могла остаться и не осталась без внимания современников. Свои суждения об учении писателя и о той роли, которую он в связи с этим играл в духовных, нравственных, политических настроениях общества, вы­сказывали люди самых различных убеждений.

Например, усматривал заслугу Толстого в борьбе с ате­измом и нигилизмом, совпадая в этом с определённой частью аналогичных оценок, представленных в сборнике «О религии Льва Толстого» (Сб. второй. М., 1912). Авторский коллектив этого издания ставил перед собой задачу понять религиозное миросозерцание Толстого «из него самого», лишь после этого сравнивая результат со своим миросозерцанием, причём среди участ­ников сборника не было ни одного последователя Толстого. Но все призна­вали его религиозное значение и то, что, бесспорно, религия Толстого не могла быть понимаема как христианство. Многие были согласны во мнении о том, что толстовская религия представляет собою дохристианское учение. В частности, расценивал философско-религиозное сознание писателя как ветхозаветное в своём основании[25].

В целом современники отнеслись к учению Толстого критически. «Проповедь... о непротивлении злу насилием не останавливала на себе вни­мания: к ней относились как к чудачеству, которое может позволить себе великий человек»[26]

Таким образом, – это целый мир, огромная часть российской действительности. Он оказался тем человеком, который в числе первых чувствовал ведущие тенденции своей эпохи и осмысливал их по-своему. Писатель и мыслитель всё время находился в поиске. Он старался найти истину.

В Толстом совмещались вместе, с одной стороны, народник и политический мыслитель с «оттенком анархизма», и, с другой стороны, философ-моралист, «отыскивающий пути для новой, очищенной от всех суеверий религии». Сам Толстой более всего ценил свои религиозно-философские идеи. Народнические и политические воззрения лишь вытекали у него из его религиозного миросозерцания и не были на первом плане[27].

Толстой считал, что человек должен нравственно очиститься. Сделать это можно только «ненасильственным» путём.

Этика Толстого вызывает серьёзные размышления. Можно принимать или не принимать это учение. Многие считают взгляды писателя наивными и утопичными. Но надо заметить, что Толстой всё время находился в поиске. В своём учении он старался найти истину. Его мучили «вечные» вопросы человечества: «Что я такое?», «В чём смысл жизни?», т. е. такие вопросы, без которых не дано созреть душе и которые надо постараться обязательно решить. И Толстой старался.

Его учение возвышает человека, даёт ему чувство свободы и собственного достоинства. Человек становится способным на нравственный подвиг.

Но в реальности делать то, к чему призывал Толстой, по всей видимости, невозможно. Как это и не парадоксально, ведь он говорит, казалось бы, о простых истинах.

Толстой убеждён, что насилие в частной жизни – ничто по сравнению с насилием организованным, государственным, которое является, по его мнению, корнем зла. И единственный реальный способ борьбы со злом – отказ от участия в государственном насилии. В результате кроткое непротивление оборачивается у Толстого призывом к решительному (хотя и не насильственному) сопротивлению государственной власти. Кроме того, надо учитывать атмосферу тогдашнего общества. Мне кажется, оно не совсем понимало Толстого (особенно крестьяне).

Важно отметить то, что великий писатель был уверен в своей правоте и поэтому был искренен в стремлении донести до людей то, что было очевидно и дорого.

Можно по-разному относиться к , но бесспорно одно – это была личность крупного масштаба, которая находилась в движении по пути нравственного поиска с целью обретения душевного равновесия.

[1] Соловьёв философии русской литературы. СПб., 1909. С. 236.

[2] Там же. С. 31.

[3] [ В.] Воспоминания петербуржца о второй половине 80-х годов // Минувшие годы. 1908. № 11. С. 179.

[4] Там же. С. 180.

[5] В. Р. и «Толстовство» в конце 80-х – начале 90-х годов. (Из личных воспоминаний) // Минувшие годы. 1908. № 9. С. 3.

[6] Там же. С. 3.

[7] А. Опыт философии русской литературы. СПб., 1909. С. 274.

[8] См.: Минувшие годы. 1908. № 9. С. 3.

[9] В. Р. Указ. соч. С. 8.

[10] Там же. С.8.

[11] Общественный деятель, издатель, последователь . Организатор издательства «Посредник» (1884), в 1897 – 1907 жил за границей, издавал газету «Свободное слово» (1901 – 1905) в Лондоне, сборники «Листки «Свободного слова». С 1928 г. редактор Полного собрания сочинений Толстого в 90 томах.

[12] О Льве Толстом и о толстовцах. М., 1911. С. 227. В 1908 г. Толстой написал работу «Против толстовства».

[13] Из переписки . (От «толстовцу») // Русское богатство. 1909. № 1. С. 225-231.

[14] См.: Л. Толстой. Идейные искания и творческий метод. М., 1960; Эстетика . М.; Л., 1966; Н. Эстетика Льва Толстого. М., 1972; Нравственно-философские искания Л. Толстого в 60-е и 70-е годы. Саратов, 1974.

[15] См.: и русская литературно-общественная мысль. Л., 1979.

[16] Н. Исповедь // Собр. соч. В 22 томах. Т. XVI. С. 120-121.

[17] Полн. собр. соч.: В 90 томах (Юбилейное издание). М.; Л., . Т. 83. С. 445. Далее ссылки на это издание даны в тексте с указанием тома и страницы.

[18] Там же. Т. 23. С. 40.

[19] Исповедь // Собр. соч.: В 22 томах. Т. XVI. С. 123.

[20] Там же. С. 125-126.

[21] Там же. С. 144.

[22] Н. Я верю. М., 1990. С. 138.

[23] Избранные философские произведения. М., 1992. С. 305.

[24] В Евангелии от Матфея сказано: «Не противься злому».

[25] О религии Льва Толстого. Сб. второй. М., 1912.

См. также: Вопросы литературы. 1991. № 8. С. 131-153.

[26] В. Р. и «Толстовство» в конце 80-х и начале 90-х годов. (Из личных воспоминаний) // Минувшие годы. 1908. № 11. С. 4.

[27] См.: Минувшие годы. 1908. № 9. С. 11.