Идеальный объект

Идеальный объект

(отрывки из рукописи «Реальность и действительность истории»)

Что есть история

История не есть хронология или хроника, не есть летопись, анналы и жизнеописание. История весьма подозрительна с точки зрения ее научности. Несомненно, что история есть сильнейшее средство политики, средство власти и манипуляции людьми – в этих случаях это грязная история, вполне в духе грязной политики.

История во многом является творчеством, прежде всего в том, что доставляет историку такое же наслаждение и утешение, как музыканту – сочиняемая или исполняемая им мелодия, поэту – стихи, художнику – живопись.

Вместе с тем, история – безусловный жанр литературы, как никакая другая наука. Лишь география может сравниться по занимательности с историей, да и то, разумеется, не всякая, а именно история мореплаваний, открытия и освоения неведомых земель, историческая география, а также «География» Геродота, которая давно превратилась в историю.

Можно назвать и перебрать довольно длинный компрегентный ряд, что есть или не есть история.

. В античные времена, когда история только начиналась, история была единственной наукой. Математика, физика, геометрия входили в философию, география была жанром литературы, нечто вроде фантастики. А под наукой подразумевалась только история. Она так и называлась хистерос, что значит матка. Истерика – это зов, голос матки, нечто утробное.

История нужна, прежде всего, для поиска смысла. Плыть в дерьме бессмысленности никому неохота. Всем хочется знать – а на хрена? На хрена столько крови и жертв – и все впустую, все жертвы напрасные и почти всегда безвинные? Ведь не может же быть так, чтоб все это: просто так – фуфло исторического процесса, напрасная трата человеческого материала и времени. Мы тщимся и из кожи вон понять хотим, что же мы такое делаем и зачем? Потому что всякий честный человек понимает, что никаких исторических личностей нет, в том смысле, что никто никогда не действует в расчете на историю, даже самые маниакальные наполеоны, стоящие в позе гениев истории, реально поступают и сообразуются не с ней, а со своими микроскопическими, сиюминутными целюшечками и притязаньицами. Наполеоны лишь равняются на других наполеонов и потому им кажется, что раз предыдущие наполеоны – исторически заметные микробы, то и они могут стать такими же или даже еще больше, в размер бациллы. При этом смысл истории улавливается не в действиях и актах, как бы велики они ни были, а в их рефлексии, которая безразмерна и потому в состоянии вмещать в себя гораздо больше содержания, чем одна отдельно взятая жизнь.

История – это всегда поиски будущего. Мы, например, не знаем, чем, как и когда кончится чеченская война, которая идет уже более двухсот лет. Дольше тянулась только Иудейская война. Она кончилась тем, что Рим пал, иудеи оказались в рассеянии, а Европу заполнили христиане и варвары. История уже дала нам свою версию окончания Чеченской войны, независимо от того, сколько раз ее будут заканчивать многочисленные российские президенты. Самые светлые и яркие, самые невероятные и фантастические картины будущего – это самые отдаленные от нашего настоящего и самые забытые нами мифы древности. История, раскапывая и находя их, освобождает нас от далеких прежних заблуждений. Будущее – это не то, что было или будет, будущее – это то, чего не было, нет и не будет. Будущее настает таким, каким его никто не ждал и не предполагал. Творя этот мир, Бог использует детективный жанр. История же нам показывает, чего не следует опасаться в наших онтологических предположениях относительно будущего, она говорит нам о том, чего уже не будет никогда. Исторические невежды всегда ждут чего-то сбывшегося, а потому несбыточного.

Потребность в истории и историческом анализе возникает из-за недостатка теоретических обоснований. Это, кажется, еще Вебер утверждал. Если бы у нас был такой же теоретический уровень в социологии, как в физике, биологии, химии и других естественных науках, мы бы спокойно обходились бы без истории. Более того, если бы у нас были более или менее приличные гносеологические, когнитивные и, говоря вообще, гуманитарные теории, нам не нужна была бы и история науки. Но, слава Богу, таких теорий нет и не будет, а поэтому мы ловим редкое удовольствие от занятий историей.

Занятие историей – экспансия своего я, попытка собою прожить, хотя бы фрагментарно, историю всего человечества. Как будущее – проекция или, лучше сказать, тень человека, отброшенная им назад, в будущее…Потому что будущее всегда не впереди нас, а позади нас. Например, наши дети и наши ученики – они ведь позади нас, за нами, и последствия наших действий – тоже за действиями, а не впереди них…так и прошлое, история – это свет и тени, падающие на человека: темные тени – это неопознанная им история, свет же идет от учителей, знаний, наконец, от родителей. Выходит, что тот, кто не знает истории, шастает и блудит впотьмах.

Как в геометрии имеется идеальный объект, геометрическая точка, а в механике – материальная точка, лишенные большинства, если не всех реальных характеристик и параметров, так и в истории имеется свой идеальный объект – событие. Наличие этого объекта делает историю наукой. История – это наука, пытающаяся строить не столько последовательность событий (этим занимается хронология), сколько придать этой последовательности некоторую стройность, разумность, рациональность, целесообразность, осмысленность. Нам, считающим себя homo sapiens, так хочется, чтобы и наша история была хоть немножечко упорядочена и образумлена. История изучает смыслы событий и ищет закономерность в их последовательности. Другое дело, что она не находит эту закономерность и, возможно, никогда не найдет. Но мы ведь и Бога ищем и не находим, хотя уверены, что Он есть и Он с нами и Он в нас, но все равно продолжаем искать – и будем это делать до конца дней своих. Мы и себя, мы человека в себе ищем – и никогда не найдем, и, не дай Бог, если найдем, потому что, когда и если мы найдем в себе человека окончательно, мы тотчас же и перестанем быть им: нам не о чем будет размышлять и мы исчерпаем свое предназначение и просто вымрем, материализуемся и оскотинимся.

Что такое событие как идеальный объект истории?

Это фрагмент бытия, бытия человечества, который переживается и продумывается человеком, не присутствовавшем в этом бытии, но желающим проникнуть в него, со-быть там. Событие – это фикция, фантом сознания историка, пытающегося представить прошлое как актуальное себе, помещающего себя во фрагмент бытия и заставить это бытие повториться – в сознании историка. Фрагмент бытия, ограниченный и определенный рамками места и времени – ситуация. Таким образом, можно сказать, что событие есть рефлектированная ситуация.

Каково оно, бытие, «на самом деле» не знает никто – ни участники этого бытия, ни историки, ни провозвестники. Поэтому мы имеем дело только с событиями, окрашенными личностью историка. И эта окраска и есть след той рациональности, которая мнится каждому историку.

Если трубке, в которой помещены птичье перо, кусочек пенопласта и металлический шарик, придать вертикальное положение, то шарик упадет первым, а перо опустится последним, но если из этой трубки откачать воздух, то все три предмета будут падать с одинаковым ускорением g. Если из содержательного потока бытия удалить значения и оставить только смыслы, поток распадется на ряд событий. Разумеется, событие как идеальный объект истории начинает выглядеть неким уродцем в сравнении с реальным бытием, но именно таково свойство всех идеальных объектов, включая идеальные объекты физики и геометрии, где идеализация достигает вершин человеческих возможностей – именно в этих науках (и это было очевидно Галилею, признававшему «ироничность» всякого идеального объекта) идеальные объекты – вовсе не предел гармонии и красоты, а чистой воды недомерки и недоноски в сравнении с реальностью, моделируемой ими. Тут важна одна идея Галилея о том, что идеальные объекты, в отличие от «мира идей» Платона (где все гармонично и совершенно), имеют сугубо прикладное значение, ad hoc, – они суть средства познания реальности и не более того. Событие – средство познания бытия, при этом, в отличие от физики, геометрии и других естественных наук, индивидуальное, не универсальное средство. Впрочем, эта индивидуальность характерна для всех гуманитарных наук и доведена до абсолюта в психологии, где идеальным объектом для психолога является сам психолог. С помощью представлений о себе психолог и судит о психологии других людей, если, конечно, он психолог, а не очередной целитель.

Так в каждом акте человеческого действия мы обнаруживаем факт, фикцию акта, фикцию, как окрас или искажение, отражение акта в чьем-то сознании.

Один и тот же фрагмент бытия предстает перед нами как множество со-бытий, один и тот же акт – как множество фактов, по числу историков бытия и интерпретаторов, толкователей акта.

Бытие, не нашедшее отражения в событии, обойденное вниманием истории и историков, так и остается бытием, превращается в навоз и задворки истории. Бытие нам не интересно, как нам неинтересно то, что в Голландии, оказывается, люди дышат воздухом: они и в Голландии дышат воздухом и в Неголландии, и в двадцать первом веке до новой эры и в двадцать первом веке новой эры и между ними и до этих веков и после них. Это все, конечно, бытие, но это бытие никогда не станет событием.

История – это каждый раз попытка скроить из разноцветных и разрозненных лоскутков бытия красивый и пышный наряд короля.

Реальность и действительность. Реальность как совокупность всех действительностей. Реальность как подоплека любой действительности.

Аристотель выделял в природе две ее сущности – nature и physis: первое познаваемо и используемо человеком в его практике, второе – не ухватывается ни мышлением, ни деятельностью

Относительно человека мы также можем выделить два схожих понятия: реальность и действительность, понятия близкие, но не тождественные «вещи в себе» и «вещи для себя» И. Канта.

Мы действуем в действительности, более или менее четко представляя себе ее границы и наполнение, содержание, материал, Как бы плохо и неправильно мы бы не действовали в действительности, какую логику или мораль мы бы в ней не нарушали, мы всегда можем определить степень ее правильности и даже указать на характер наших ошибок и отклонений от норм.

Реальность дана во всей своей безразмерности, неописуемости и неисчерпаемости материала и содержания. И, тем не менее, мы, неспособные охватить ее ни мышлением, ни деятельностью, ориентируемся в ней. Для примера, «правомочность», характеристика действительности, может быть четко описана нами в соответствии с принятыми и действующими правовыми нормами, справедливость неописуема, но остро и безошибочно ощущаема каждым из нас,

Так что же такое реальность?

Мы озираемся вокруг себя, заглядываем в собственные глубины и заявляем, не указывая ни на что конкретное: «Вот она, реальность».

Реальность – вместилище и совокупность всех актуально, потенциально или погребенно имеющихся действительностей: ведь на одном и том же плацдарме, например, в городе, разыгрывается одновременно множество разных, независимых друг от друга, переплетающихся, пересекающихся или никак не относящихся друг к другу действительностей.

Поток истории – река реальности. Конечно, в ней можно выделить множество разных историй разных действительностей: всемирная история искусств, всемирная история торговли, всемирная история хлебопечения – это все истории отдельных действительностей и одновременно с этим – это реальные истории.

Реальность, таким образом, не только вместилище разных действительностей, но еще и подоплека любой из них. Искусство истории – в проникновении к реальной истории, но достойна существования и действительная история – ведь она помогает строить будущее.

Только мы все-таки помним реального историка Иосифа Флавия и забыли о действительном историке Юсте Тивердиатском...

Идеальный объект

Наука началась тогда, когда в ней появился идеальный объект. Этот капитальный переворот в богословии, а наука эмбрионально присутствовала именно в богословии (теологии), в те времена (16 век) вмещавшем в себе не только науку, но и философию, произвел Галилей, с беспримерной честностью проведший всю методологическую, хирургически точную работу по вычленению науки из богословия – и именно благодаря введению им института идеального объекта.

Основной тезис Галилея заключается в том, что человеческое сознание способно проникать в реальность за счет особого устройства этого сознания, а именно – за счет потенциала идеализации. Все другие существа, обладающие сознанием, не в состоянии идеализировать реальность.

Вмененность способности к идеализации, к запечатлеванию реальности, пусть и в искаженном (непременно, в искаженном и сильно индивидуализированном) виде позволяет человеку формировать и удерживать память об этой реальности в виде идеального объекта. Этот идеальный объект имеет сугубо онтологический статус и достаточно далек от реальности, даже до невероятия: все тела падают с ускорением g независимо от своей формы, массы и высоты падения.

Однако этот уродец (имеется в виду идеальный объект) позволяет человеку совершить очень важное – создавать действительность, в которой он может разумно и целенаправленно действовать. В ходе развивающейся практики, уже совсем забыв о кардинальном и практически непреодолимом несходстве идеального объекта и реальности (которая так и не дается человеку ни в каких ощущениях или опыте), человек начинает технически использовать идеальный объект: несуществующее в реальности g превращается, например, в технический параметр нагрузок (при подготовке космонавтов и в других областях действительности).

Идеальный объект выступает, таким образом дважды: первый раз, в переходе от реальности к действительности, как средство проникновения и построения действительности, второй раз – как инструмент, возникающий в ходе действительности. При этом, во втором случае, это уже не только онтологическое представление, идеальный объект приобретает логическую стройность и законченность, он может математизироваться, как математизировалась практически вся физика, как математизировано сознание у Лефевра. Более того, идеальный объект-2 становится ресурсом идеологизации – и мы возвращаемся к первому шагу, к стоянию человека перед реальностью и его попыткой проникновения в нее через свою способность видеть в ней нечто идеальное. Круг замыкается, однако наше возвращение к изначальной позиции означает, что мы уже не те, что мы уже имеем и опыт вхождения-исхода из реальности, и опыт действия в действительности и опыт построения и использования идеального объекта.

По сути, это все очень и подозрительно напоминает аутизм: мы видим мир не таким, каков он есть на самом деле (мы не знаем, каков он есть на самом деле), а таким, каким мы его видим и можем в нем действовать. Действительность действует согласно нашим идеальным представлениям о ней, реальность проступает (или нам кажется, что проступает) в соответствии с ними же. И, так как нам удается технически реализовать наши идеальные представления и идеальные объекты, то нам не остается ничего другого, как признать правильность, истинность этих образований нашего сознания, уповать на силу собственного разума и не обращать внимания на возникающие несоответствия между идеальными и реальными объектами: «Если факты противоречат теории, то тем хуже для фактов».

Идеальный объект-2 кладется в основу той или иной науки, превращается в ее модельное ядро, по поводу которого наука начинает формировать оболочку экспериментальных данных, правил и законов обращения и применения, систему знаний, кортеж задач и проблем, всю парадигматику данной науки, при этом сама модель, сам идеальный объект представляют собой синтагматику (неизменную часть) науки, неопровержимую в принципе, поскольку опровержение зачеркивает весь уже пройденный путь (а его зачеркнуть нельзя) и все намеченные и намечаемые перспективы. Смена научных парадигм, согласно Т. Куну и П. Фейерабенду – нормальное состояние науки, однако крах синтагматики науки приведет к шоку, подобному тому, который охватит мир, если он узнает, что математика оказалась ложной.

Если предлагаемая схема более или менее верна, то снимается принципиальное различие между гуманитарными и естественными науками: обе ветви науки строятся на базе идеальных объектов, представляющих собой индивидуализированную работу сознания на почве реальности.

Применительно к истории можно интерпретировать предложенную схему следующим образом: в потоке бытия мы видим событие как идеальный объект. Это событие есть онтология некогда (неважно когда) случившегося, но осознанное как идеальный объект, оно позволяет нам войти в исторический процесс как поток действительности, пребывая в котором, мы, найдя логику и масштаб (рамки) события, признаем это событие как историческое, то есть имеющее статус элемента, эпизода истории, уже не вихря времени и явлений, а некоторым образом законосообразного или объяснимого. Вооруженные историческим событием или историческими событиями в их целесообразной, логически и деятельностно оправданной последовательности, мы оказываемся теперь не просто стоящими перед потоком бытия: теперь наша позиция может быть описана как позиция лица, принимающего историческое решение действовать (или не действовать). К изначальной точке не изменяется ничего, кроме нас самих.

История и география

Географ воспитан в идеологии и мысли «Не пишу, чего не вижу, чего не вижу, не пишу». Географ, конечно, имеет право на интерпретацию, но только очевидного. Историк заранее и заведомо обречен писать только о том, что он не видит, где и когда никогда не был. Историк-очевидец называется репортером, хронистом, летописцем, кем угодно, но он не может числиться историком. В этом принципиальное различие двух старейших познавательных наук.

И все-таки – они очень похожи и родственны! Наверно, никакая другая наука, кроме этих двух, не позволяет видеть окружающий нас мир в четком расслоении на реальность и действительность. Географам вообще свойственна презрительная рассеяность к действительности, они ее порой просто не замечают. Выйдет какой-нибудь биогеограф на некошеный июньский суходол с любимой девушкой, у которой от этих ароматов разнотравья – слезы умиления и сенной лихорадки: «Посмотри, милая, какой классический биогеоценоз, какая показательная фация, прямо из учебника покойного Адольфа Петровича Солнцева! Тут, если хорошенько копнуть, непременно должны быть глеевые почвы, на худой конец, сильно оглееные». Так и историк, наблюдая депутатские дебаты, практически не различает разницу в политических позициях, но – то балаганных скоморохов вспомнит, то comedia del Arte, то возникновение в античной Греции «песни козлов», трагедии.

Видение под покровом действительности чего-то реального недоступно ни физику (он ведь не видит свои фотоны и электроны в дневном свете), ни химику, пьющему и не замечающему как во рту усугубляется от (ОН) его слюны гидроксильная группа разлитого по мензуркам спирта. И на том суходоле Физик не увидит ничего единого – он будет обсуждать лишь аспекты: оптику света и цвета, может быть, дойдет до идеи гравитации, если, конечно, окажется под яблоней, но ухватить ландшафт в целом – вряд ли.

Диалог историка с географом – это всегда диалог о пространстве и времени. Пространство трехмерно, время – двухтактно (цикл и векторальный шаг), и от этого диссонанса, от того, что непонятно: это время заполнено пространством или пространство – временем?, от того, что нам никак не удается выразить одно через другое, хотя мы понимаем, что они неразрывны и – то создают из себя комбинацию ситуации, то – бесконечной вечности, а как они это делают, нам все равно не дано понять, мы придумываем детские слова «вот», «вон», в равной степени описывающие и то и другое, и пространство и время. И дальше детских шалостей и представлений пока не проходим и потому смотрим на историю и географию как на детские науки, а, вообще-то, мы еще просто не доросли до них. Чем более пусто пространство, тем быстрей в нем летит время: в космическом вакууме время пролетает со скоростью света, в плотном пространстве какого-нибудь даунтауна он тянется невыносимо долго и мучительно, оно полно событий и толчеи.

Если для историка идеальным объектом является событие, то для географа – место. Увы, географы вот уже две с половиной тысячи лет ходят на помочах и в коротких штанишках: предметной организации этой науки вокруг модели такого идеального объекта как место, но, впрочем, и любого другого идеального объекта, в географии нет.

Город, место, гений места

Место, как событие в истории, является (или может являться) идеальным объектом. Во всяком случае, такова наша попытка, необходимая, потому что никто и никогда не оспаривал научности истории и географии, но никто и никогда не обсуждал их идеальные объекты, без которых они не могут признаваться за науку.

Место (топ, локус, ситуация) должно быть редукцией некоторого пятна на местности, и поэтому важно понять, что и от чего редуцируется и абстрагируется (возводится в меру неопределенности):

Координатная определенность замещается пространственной неопределенностью типа «где-то», «тут», «там», «вот» или «здесь».

Из циклически-поступательного вихря времени изымается векторальный поток времени (история) и остается лишь циклическая ипостась времени (например, сезонность, круг дел и повторяющихся, ритмических событий); эта цикличность и определяет границы места.

Исчезает вся мозаичная и пестрая морфология присутствия людей и остается только само присутствие, подобное тому, которое наблюдается в любом натюрморте.

От соседей и соседних мест остается идея соседства.

От связей остается абстракция связности.

От отношений – относительность и сравнимость, сопоставимость, например, уникальность, аналогичность или гомологичность места.

От людей – населенность (людность, безлюдность).

От любой деятельности – активность (бойкость, тихость, мертвость).

От наполнения и наполненности – освоенность (или неосвоенность).

От размеров – масштабность.

От всех значений – духовность или бездуховность места.

Таким образом, представление о месте достигает некоторой идеальности.

Во всяком случае, найти нечто похожее в реальности вряд ли удастся. Место как идеальный объект онтологично, но только онтологично. Некоторую логическую завершенность «место» приобретает только в географической действительности, точнее, в рефлексии по поводу этой действительности.

Как нам представляется, ближе всех к построению идеального объекта места в географии подошел А. Вебер в своей теории размещения (теория штандортов). Если бы он смог «отвязаться» от сферы производства и рассматривал бы размещение как таковое, он, скорее всего, вышел бы к необходимости поиска и создания места как идеального объекта.

Конечно, в еще более абстрактной (а потому уже почти тавтологичной) форме можно сказать, что объект географии есть то, субъектом чему есть географ (если б еще знать, что такое «географ»!).

Географическая действительность относительно идеального объекта «место» разворачивается по таким интеллектуальным процессам, как:

Описание

Изучение и исследование

Проектирование

Экспериментирование

Конструирование

Развитие

Захоронение (мемориализация)

В оболочках этих географических действий и деятельностей идеальный объект «место», теперь уже «географическое место», онтологически и логически закрепленное в практике, возвращается в реальность, в реальную жизнь и реальную географическую среду, чтобы стать поводом для нового шага географического познания. Круг, необходимый для любого идеального объекта (из реальности через действительность опять к реальности), замыкается и ничего, вроде бы, не происходит и не искажается, кроме стоящего перед реальностью географа, проделавшего этот круг и тем готового к принятию географического решения относительно данного места.

Если «место» оказывается в сердцевине научного предмета географии, то можно наметить важнейшие направления теоретической географии или, образно говоря, спектра, веера необходимых теорий:

Теория размещения (хозяйства, производства, населения и т. п.)

Теория перемещения (транспортная теория и теория связи)

Теория возмещения (пока еще не существующая воспроизводственная теория географии, теория рекультивации и антропоцикла природы)

Теория замещения (теория реконструкции, переспециализации, перефункционализации и диверсификации деятельностей).

Город – одна из самых устойчивых форм места, присущая человеку с первых шагов его истории. Не надо думать, однако, что пещерные города – лишь ранне-историческая реальность. Античная Петра и пещерные города Крыма были заселены в еще относительно недавние времена (а Чуфут Кале в Крыму до сих пор обитаем).

Город, по понятию города, обладает духовным потенциалом. Это выражается, обычно, в идее храма, жертвенника, святыни или иного сакрального места. Духовный очаг города тщательно охраняется. У многих народов имелась практика ставить по периметру этого духовного очага (храма, мечети, гробницы и т. п.) лучших стрелков из лука, чтобы по упавшим стрелам провести городскую черту (городские стены) и таким образом защитить это место в городе от внешних посягательств.

Точно также и взятие города у многих народов ассоциировалось с дефлорацией, например, тараном (поэтому-то города отдавались на поругание и изнасилование всех женщин до самого последнего времени: в конце Второй мировой войны так брались советскими войсками немецкие города).

Даже мертвые города еще продолжаются теплиться духовной жизнью и потому по сути города неуничтожимы.

Существует мнение, что это вызвано наличием духовной геомансии, опутывающей нашу планету и изображаемой во многих культурах огненным змеем или драконом. В узлах и сплетениях этой геомансии, там, где они локализованы: копьем Святого Георгия, камнем Егория, стопой или взглядом святого Михаила, Девы (наиболее частых покровителей городов), и ставятся храмы, капища, жертвенники.

Город как место есть специфическое пространство жизнедеятельности, в котором предыдущие следы культуры не табуируются, не руинизируются и не мумифицируются, а включаются в контекст актуальной жизни города.

Город существует в напряженной вертикали дуальности: духовной виртуозности и социо-культурной шедевральности его мастеров. В этом смысле развитие города всегда вертикально, его распластанность по территории – не более, чем селитебные, промышленные, торговые, рекреационные или транспортные метастазы его жизнедеятельности.

Города, как пишет Ф. Бродель, это трансформаторы: они повышают напряжение, ускоряют обмен, беспрестанно вершат судьбы людей. Город – как бы разрыв, судьба мира, он открывает двери того, что мы называем историей.

Города оказались, благодаря промыслам, искусствам и знаниям, сосредотачиваемся здесь, источниками чуть было не погибшей свободы. Так, Милан и поддержавшие его города Ломбардии, при поддержке Папы, одержали в 1176 г. победу в битве против императора. Через семь лет свобода городов, а, следовательно, сама идея свободы была признана в Констанце на законном основании. Таких эпизодов в истории – огромное количество, несмотря на самые августейшие притязания на ущемление свобод и свободы.

Парадокс заключается в том, что, если город неуничтожим или почти не уничтожим, то его статус очень хрупок и зыбок. В качестве примера этой мысли – история Венеции.

Гонимые вандалами из разоренной Равенны, люди стали осваивать болотистую местность в самом углу Адриатики. Начинался город с кораблестроения. В 697 году был избран первый венецианский дож. Город получил независимость при Карле Великом, а при Карле Толстом, в 883 году, Венеция получила право безподатной торговли во всей империи. За заслуги в крестовых походах Венеция получила огромное число привилегий и к 14 веку превратилась в богатейший и прекраснейший город. Венеция владела 3000 морских судов, на которых плавало 25-30 тысяч матросов и успешно конкурировала с Генуей, разделяя с ней влияние на Черном море и полностью владычествуя в Константинополе. С 1084 года Венеция имела невероятные привилегии в Византии, правда, без права перевозить товары третьих стран (евреев, сирийцев, марсельцев) и оказывая Константинополю военные услуги – то в покорении долматских пиратов, то в войне с нормандским герцогом Гюискаром, то в других кампаниях). Уже в 13 веке в Венеции был Морской консулат, ведший сугубо протекционистскую политику, а еще ранее, с 1156 года) в Венеции был организован первый в Европе банк. Семейство Поло открыло для Венеции пути в Индию и Китай. В венецианском флоте впервые в мире было введено регулярное линейное судоходство: между 8 и 20 июля три эскадры уходили в Черное море (Константинополь, Синоп-Трапезунд, Азов-Каффа), сирийский флот выходил 8-25 августа (Алеппо и острова Восточного Средиземноморья), египетский флот (Александрия и Северная Африка) – в сентябре.

Причин падения венецианского величия несколько: это и потеря связи с Востоком из-за захвата Константинополя Оттоманской империей, и прекращение (по настоянию католической церкви) работорговли с Египтом, и выращивание сахарного тростника в Испании (до того сахар был роскошью и ввозился из Индии). Самым же ужасным стало срочное тайное сообщение венецианского шпиона из Лиссабона о том, что Васко-да-Гама открыл путь в Индию вокруг Африки. Это сообщение привело Венецию в шок и глубочайшее уныние, из которого город фактически так и не вышел.

Противоположным примером того, как от, казалось бы, незначительных событий город может резко изменить свой статус, может служить средневековая Флоренция.

В 1222 году, победив пизанцев, флорентийцы приобрели независимость. Они построили свой собственный порт (Ливорно), купив его у генуэзцев в 1421 году и заново отстроив. В распрях между Гвельфами и Гиббелинами среднее сословие пошло за Гвельфами, что привело к милитаризации всей жизни. Город был разделен на 36 боевых округов, во главе каждого из которых стоял народный капитан (capitano de popolo) и магистрат (12 человек). Флоренция – цеховой город. Самыми мощными были цеха юристов и нотариусов, суконщиков и суконных купцов, менял, врачей. Биржевиков. Кажется, именно во флорентийском цехе архитекторов (зодчих) сформировалось понятие шедевра: работы подмастерья, равной работе мастеров, но уникальной по исполнению и замыслу. 80 банков Флоренции отличались особой твердостью кредитного процента (не менее 20%). Однако не это, а «счастливая мелочь» сыграла решающую роль в величии города Медичи, Данте, Микеланджело. Здесь начали чеканить особую монету для внешней торговли (галерный флорин), который оказался самой устойчивой валютой Европы на протяжении веков.

Гений места – одна из фундаментальных проблем и истории и географии, стыдливо умалчивая официально, но беспрерывно обсуждаемая в кулуарах. Тут следует сказать о некоторых качествах гениев, на которые указывает Платон:

гении – побочные дети богов

гении представляют собой нечто среднее между богами и людьми. Их назначение – “быть истолкователями и посредниками между людьми и богами, передавая богам молитвы и жертвы людей, а людям наказы богов и вознаграждения за жертвы. Пребывая посредине, они заполняют промежуток между теми и другими, так что Вселенная связана внутренней связью, благодаря им возможны всякие прорицания, жреческое искусство и вообще все, что относится к жертвоприношениям, таинствам, пророчеству и чародейству. Не соприкасаясь с людьми, боги общаются и беседуют с ними только через посредство гениев – и наяву и во сне. И кто сведущ в подобных делах, тот человек божественный, а сведущий во всем прочем, будь то какое-либо искусство или ремесло, просто ремесленник. Гении эти многочисленны и разнообразны”[1]

гений подает знамения человеку, которым необходимо следовать, он является как бы внутренним голосом

гений сопровождает бессмертную душу человека при рождении и после смерти, ведя сложным путем и образом на суд, после которого оставляет ее

“наши союзники – это боги, а равным образом и гении, мы же в свою очередь – достояние тех и других”

гении занимают в духовной иерархии срединное положение между звездами и полубогами, они – “виновники истолкований; их надо усердно почитать молитвами за их благие вещания…даже их близкое присутствие для нас неявно, {они} причастны удивительной разумности, так как это племя понятливое и памятливое”

Гений («порождающий») противоположен демону, олицетворяющему злой рок, тяжкую судьбу и неотвратимый удел несчастий. Зло, по Платону, бесплодно, и это обеспечивает Добру, гению, победу.

Демон сопровождает нас лишь на коротком отрезке жизни и представляет собой испытание нас судьбой.

Строго говоря, природа гения у Платона сродни совести (со-вести).

Гораздо реже, но Платон пользуется и понятием “гений места”, придавая ему те же черты, что и гению человека. Это вполне объяснимо как ментальный рудимент – в ранне-античную, догероическую эпоху (догомеровские времена) люди, еще до осознания родовой принадлежности, идентифицировали себя с местом рождения и проживания. Собственно, это характерно не только для примитивных цивилизаций, но и во вполне развитом обществе. В Америке, например, вопрос “where are you from?” (“откуда ты?”) гораздо чаще встречается как первый, по сравнению с “как тебя зовут?” или “кто ты?”.

“Гений места” за счет собственного обитания обеспечивает обитаемость данного места. Более того, он – носитель и проводник обета людям данного места, того, что М. Хайдеггер называл Gegnet, es gibt, данность, дано. Данность, по Хайдеггеру, представлена вовсе не ресурсами (то, что плохо лежит, то есть удобно расположено) или условиями жизнедеятельности (“естественными производительными силами”, как совсем еще недавно писалось и говорилось). “Данность” представляет собой герменевтический круг понимаемого и осваиваемого мира, выйти за который невозможно, но который можно бесконечно глубоко понимать и осваивать. Данность места определяет не только и не столько границы этой местности, сколько ее содержание, впечатываемые человеческим пониманием и деятельностью следы истории. Данность представляет собой своеобразную символическую действительность места, запечатленность места, его достопримечательность и одухотворенность.

“Гений места”, постоянно интерпретируясь в месте, тем самым проявляется и закрепляется в культуре: местная культура выступает с одной стороны как образцы духовных интерпретаций, с другой – как социальные нормы (“нравы и обычаи”, по выражению Геродота).

“Гений места”, будь то город или местность – не просто порождающий фактор, это -- регионобразующий или градообразующий фактор, то есть фактор формирования образа, некоей духовной проекции места, его одухотворения. “Гений места” – своеобразная совесть места, указующая не столько на то, что можно здесь делать, сколько предостерегающая от этически невозможных действий. В этом смысле “гений места” отличается от “совести места”, взыскующей о Добре, и несет на себе также онтологию и имя места. “Совесть места” в свое время не допустила реализации проекта затопления Куликова поля под водохранилище электростанции.

Идея одухотворения места присуща и язычеству и тотемным примитивным культам, и христианству, и иудаизму, и исламу, и особенно восточным религиям и мировоззренческим системам (буддизм, синтоизм, дзен, конфуцианство) – в разных формах и проявлениях, но с одним и тем же неизменным смыслом. Духовные покровители, патроны, отцы, святые – все они обеспечивают духовный диалог, связь между людьми и той духовной силой, которая признается в этом месте за Бога.

Так, первосвященник Малхиседек, по чину которого – Христос, еще во времена Авраама устанавливает на скале, служившей языческим жертвенником, первую скинию, а место Салем начинает называться Иерусалимом (“Город Бога”). Позже на этой скале сооружаются последовательно Храм Соломона, Храм Ирода Великого, мусульманская святыня Эль Кобре (с этого места конь вознес Магомета на небо, где Аллах дал пророку Коран). “Гений места” Иерусалима и всего этого региона несомненен – здесь зародились все три мировые религии, здесь человечество получило свои важнейшие заветы, здесь ему было дано. По сути, нам, вероятно, никогда не удастся узнать, как и когда возник “гений места” Иерусалима и Иудеи, но ясно, что он будет сопровождать это место и после его гибели (Иерусалим, кстати, погибал несколько раз, однажды даже Тит Флавий пропахал плугом город, что означало, по римским понятиям и верованиям, конец городской истории, но то, что оказалось справедливо для Карфагена, не смогло преодолеть силы Иерусалимского “гения места”).

Во многих случаях “гений места” хранится в топонимах – от сакральных (Партенид, Афины, Тринидад и т. п.) до бытовых (Варшава, Игарка и т. п.) или героических (Париж, Рим, Александрия и т. п.). Правда, за многими топонимами не стоит ничего, кроме тщеславия и других человеческих слабостей. Таковы топонимы Санкт-Петербург (уж если апостол Андрей признан патроном России, то почему новая столица должна называться не в его честь, а в честь брата Андрея – апостола Петра?) и все Петропавловски, возникшие с досады на собственную мать с ее Екатеринбургом, Екатеринславом, Екатериндаром и прочими.

Прямой противоположностью осиянных “гением места” являются табуированные места, где запрещена полностью или в значительной степени всякая человеческая деятельность или даже его присутствие. Чаще всего – это места захоронений предков, очаги катастроф и грехов. Одно из наиболее известных табуированных мест – Десятиградие в устье Иордана, от Авраамовых времен до наших дней смердящее серой и газами, вошедшее в разные языки и культуры как символ грехопадения (Содом).

Табуированные места также хранятся в топонимах, например, “Самотлор” – “Мертвая вода”, “Нерюнгри” – “Место смерти зверя” и т. д.

Места совести – места покаяния, метанойи. Катарсис, ремиссия, очищение – вот основные духовные функции этих мест. Уникальным в этом отношении является поле Армагеддон. Реальная битва Иисуса Навина с филистимлянами и апокалипсическая “последняя битва” Добра и зла делают это место одновременно существующим в реальном историческом мире и в виртуальном мире грядущего. Эта двойственность позволяет видному современному талмудисту Адину Штайнзальцу утверждать, что битва при Армагеддоне не прекращается и проходит через каждого человека, ответственного и за себя и за весь мир в победе Добра или зла каждую настоящую секунду существования.

Разумеется, далеко не все города и веси одухотворены.

В монотонной структуре абсолютного большинства американских городов независимо от их размеров и функций – даунтаун, мотор-сити, шопинг-центр, чайнатаун, оздоровительный комплекс, малоэтажная селитьба (и в каждом городе – одна и та же инфраструктура, складывающаяся из сетевых бизнесов: Макдональдс и прочие fast food, бензозаправки, авторемонт и торговля автомобилями, торговые плазы сетевых магазинов-монстров, придорожные мотели и отели, банки, аэродромы с аэропортами, церкви протестантских конфессий, прачечные), все это пронизано иерархированной дорожно-уличной сетью, а церкви, независимо от рода конфессии, выполняют социальные клубно-семейные функции и не несут на себе печати и отголоска святости и гениальности места.

Здесь нет места “гению места” – не до него было при освоении, тем более уж не до него сейчас.

По совсем другим причинам нет “гения места” и в большинстве советских или осовечиных городов, отличающихся не менее удручающей монотонностью инфраструктуры (соборно-партийная площадь с “белым домом” и памятником вождю, промзона, барачная и полубарачная селитьба типа “черемушек”, гарнизон, запретка) – здесь властвует демонический дух войны, ГУЛАГа, разрушений и страданий.

В Богом забытых местах одинаково скучно и тоскливо – будь то Пошехоно-Володарск, Курьяново в Москве или Рассел, затонувший в канзасских подсолнухах.

По большей части подобного рода места утомляют однообразием топонимов. Здесь уместно сослаться на статью П. Ильина о советских топонимах, а также напомнить, что только в одной Калифорнии имеется несколько городов под названием Марина, по всем США разбросаны Bunker Hill, Одессы и прочие калиброванные названия.

“Гений места”, “совесть места”, “демон места”, конечно, оставляют свои следы и отметины на земле, но имеют духовный, а потому, по выражению Г. Костинского[2], “вертикальный” характер. Здесь, в мифах, истории, легендах, эсхатологических ожиданиях и пророчествах, и следует их искать, образно говоря, совершать вертикальные путешествия, экспедиции и исследования, а не елозить по поверхности.

Наконец, существуют “виртуальные места и города”, осененные “гением места”, но не реализованные или даже не предназначенные для реализации. Таков “Новый Иерусалим, новое море и новая земля” в , таково Беловодье Рериха, Касталия Германа Гессе, Утопия Томаса Мора. Хоббитания Толкиена, Страна Оз Фрэнка Баума, Зурбаган и и другие миры. Как и мнимые числа относительно натуральных, виртуальные страны, города и местности, представляющие собой множество, на порядок большее, чем реальные населенные места.

Региональный мир и мир городов гетерархичны – одно и то же место может лежать в совершенно разных социо-культурных координатах. Поле Армагеддон принадлежит само себе, Иудее, Ближнему Востоку и Средиземноморью – как минимум четырем регионам. Кунцево сохраняет себя как город, входит в черту Москвы и является также частью Московской агломерации.

С этой точки зрения “Гении места” находятся в непрерывном диалоге между собой в некоторых, наиболее напряженных духовно местах. Таков диалог “гениев места” Барселоны, где мрачно-возвышенный антропософический вулкан творчества по имени Гауди спорит с архитектором Барселоны, Пикассо переговаривается с Веласкесом, а Готико – с безудержным Сальватором Дали. Хуан Миро, Казальс, предприниматели “Caha de penciones” и клуб любителей Рамблы с Кайфующей Жирафой – все это конкорданс “гениев места” по имени Каталонский модерн. И вместе с тем – это Испания, где в жарком мареве Андалусии под одной из площадей Севильи распростерт прах Мурильо, у входа на стадион – отважный Эскамильо, в тени склонившихся в сиесте ив над Гвадалквивиром в сладчайшей неге спит работница табачной фабрики Кармен, в Севильском соборе покоится одна из версий Колумба, в каждом кабачке слышится смех дона Жуана и Фигаро, а пропотевшие солью виноградники и сырые подвалы Хереса-де-ла-Фронтеры творят самое фантастическое вино в мире. А ведь еще есть в Испании Кастилья-страна замков, есть Страна басков, есть Валенсия, холмы Ла Манчи, Толедо и все это – впечатляющий хор солирующих и концертирующих между собой выразительных и прекрасных “гениев мест”.

Этот не всегда явно слышимый говор “гениев места” и составляет духовную канву города и края. Каждый мальчишка крошечной Кармел мечтает стихами Робинсона Джефферса о том, чтобы орел исклевал его тело. Этот пацан, смотря на Волчий мыс, видит “Остров сокровищ” Роберта Стивенсона. И точно также его сверстник из Сан-Франциско овеян духом фотинайнеров, головокружительных искателей золота.

Построить и заселить любую местность можно, но – будет ли это градо - и регионообразованием? Другими словами – будет ли этоместо или город иметь образ и, стало быть, будет ли происходить интепретационный процесс формирования образа (а не московских дразнилок типа Орехово-Кокосово, Паскудниково и Большая Людоедская (улица Миклухо-Маклая)). Нужны ли еще жертвы проклятым местам, жертвы, имен и судеб которых мы не знаем и знать не можем, но обрекаем их на Балхаш и Чернобыль?

Построить и заселить любую местность можно, но человек предназначен не в жертву демонам и не в позабытье периферийной рутины, а в диалог с Богом и нуждается в “гении места”. Это – шанс стать человеком каждому.

[1] Ïèð

[2] Ã. Êîñòèíñêèé – Êîãäà çåìëÿ áûëà êâàäðàòíîé. “Ãåîãðàôèÿ”, 32-36, 1997.